Глобальные шахматы. Русская партия

Россия, со своей стороны, исходила из того, что в ходе «перезагрузки» удастся выйти на некое общее согласие между Россией и США относительно баланса их интересов. Россия не претендует на роль СССР, но в Евразии, прежде всего на постсоветском пространстве, у нее есть законные интересы, которые Соединенные Штаты должны уважать. Такова была наша логика.

Был и другой аспект. Москве казалось полезным получить больший доступ к американским инвестициям и технологиям, привлекать американский бизнес в крупные проекты. Появилась даже идея, что американский бизнес сможет сыграть роль мотора, «тягача» для модернизации российской экономики. В свою очередь, для американского бизнеса российский рынок считался весьма привлекательным. И был перспективным, так как показал большую динамику роста в 2005–2007 годах.

Однако для американской администрации «перезагрузка» означала, прежде всего, мягкий способ подчинения России. Об этом весьма ясно сказал вице-президент Байден в интервью газете «Уолл-стрит джорнэл» в июле 2009 года. Байден сформулировал подход Вашингтона так: «перезагрузка» — это лишь средство для оказания нужного США воздействия на Россию. А через несколько лет Россия, ослабленная внутренними противоречиями, будет вынуждена «встать на колени» перед США. Интервью было так и озаглавлено: «Ослабленная Россия подчинится Соединенным Штатам». Так Байден объяснил линию Обамы влиятельному русофобскому лобби, которое упрекало новую администрацию в неоправданном сближении с Москвой.

Таким образом, цели американской внешней политики по отношению к России не изменились, но изменилась форма, инструментарий их осуществления. После периода противостояния новая администрация США решила сыграть в более мягкую игру.

Одной из важных составляющих этой игры была поддержка оппозиционного движения в самой России. Когда Барак Обама впервые приехал в Москву в июле 2009 года, через полгода после прихода к власти, одним из первых его мероприятий стала встреча с оппозицией. Причем его интересовали не КПРФ и ЛДПР, хотя и Зюганов, и Жириновский были приглашены на встречу. Главный интерес состоял в контактах с несистемной оппозицией. Для демократической администрации линия на открытую поддержку антисистемных сил в России была весьма важна. И в Вашингтоне не раз подчеркивали, что от этого не откажутся ни при каких обстоятельствах. Отсюда и более поздние заявления Хиллари Клинтон в декабре 2011 года по поводу демонстраций на Болотной площади, воспринятые в Москве как форма поддержки несистемной оппозиции.

Как уже отмечалось, «перезагрузка» была связана также со сменой президента в России. Приход в Кремль Медведева был воспринят в Вашингтоне как появление нового «окна возможностей».

Противопоставление Медведева Путину имело целью проверить, не будет ли новый президент проводить принципиально иную линию, чем Владимир Путин, — даже не столько в области внутренней, сколько в области внешней политики. Не произойдут ли какие-то изменения, которые позволят Соединенным Штатам нарастить свое влияние и использовать те рычаги, которые у них есть (обещание наладить экономическое сотрудничество, поощрение американских инвестиций в российскую экономику, создание условий для экспорта американских технологий), чтобы убедить Москву пойти на своеобразный размен. А именно меньшая активность России во внешней политике и большее согласие с Соединенными Штатами в обмен на коммерческое участие США в экономической модернизации России.

Полагаю, США исходили из того, что часть российской элиты позитивно воспринимала такой сценарий, считая, что экономическое и технологическое сотрудничество с США даст необходимый толчок развитию российской экономики, ее модернизации и выходу на новый качественный уровень.

Уязвимое место этой схемы с точки зрения наших национальных интересов состояло в том, что Россия, согласно американскому видению «перезагрузки», должна была не просто консультироваться и взаимодействовать с США по крупным международным вопросам. Она, по сути, должна была вернуться к пресловутой доктрине добровольной зависимости от США и гарантированного согласия с их основными внешнеполитическими действиями. Администрация Барака Обамы совершенно не собиралась делать уступки России. Напротив, она исходила из того, что именно Россия должна будет идти на уступки Соединенным Штатам. Об этом прямо говорил Байден, из этого исходила и госсекретарь Хиллари Клинтон. Клинтон выступила за бомбежку Югославии в 1999 году, по ливийскому и иракскому и другим вопросам занимала ястребиную позицию. При таком госсекретаре речь не могла идти о каком-либо сознательном отказе США от политики гегемонии и о возможности восприятия России как равного партнера, с которым США были бы готовы искать компромиссы.

Напротив, России предлагалось отказаться от своего понимания национальных интересов, как бы «купив» ее согласие на стратегические уступки. Ради этого США поддержали вступление России в ВТО, администрация Обамы поставила вопрос об отмене дискриминационной по отношению к Москве поправки Джексона — Вэника, которая с 1970-х годов служила барьером для экономических отношений между двумя странами.

Вашингтон был готов сыграть в «перезагрузку» с одной целью: убедить Москву сдвинуться с того курса, который Владимир Путин провозгласил в Мюнхене. Тогда Владимир Путин объявил однополярный мир «неприемлемым», отверг дальнейшее приближение НАТО к нашим границам и не согласился с тем, что у США и западного альянса есть право на вмешательство в дела других стран и «право на интервенцию». В Мюнхене устами Путина Россия заявила: необходимо создавать новый мировой порядок, где не будет доминировать один центр силы, а будут в большей степени учитываться интересы других игроков.

Но правящая элита США была убеждена в обратном: США должны продолжать строить однополярный мир. Отличие новой администрации от прежней состояло лишь в том, что предлагалось строить его с большим привлечением других государств. Идея Обамы была в том, что надо не заставить, а убедить другие страны поддерживать США. Цель политики оставалась прежней, но проводить ее теперь намеревались в бархатных перчатках.

То есть разница между Обамой и Бушем была в основном стилистической. Буш говорил о «крестовом походе» во имя демократии, Обама — о мире и сотрудничестве. Но речь шла в основном о смене тех средств, которые США хотели использовать для достижения своих неизменных целей.

Главным символическим моментом «перезагрузки» стала встреча Хиллари Клинтон с Сергеем Лавровым весной 2009 года в Москве. Тогда госсекретарь презентовала Лаврову огромную красную кнопку на желтой панели, на которой по ошибке было написано «перегрузка», что стало предметом долгих насмешек в СМИ. Клинтон с Лавровым, весело смеясь, нажимали на эту кнопку. Вроде бы наступала новая эпоха в отношениях.

Однако получалось, что это была пророческая ошибка, как говорится, «оговорка по Фрейду, совершенная Госдепартаментом США». В итоге произошла именно «перегрузка», хотя и не сразу. И она была неизбежной.

Дело в том, что политика «перезагрузки» со стороны США носила поверхностный характер. Идти на серьезный пересмотр своих подходов при новой риторике и разговорах о сотрудничестве США не намеревались. Русофобское начало в американском истеблишменте оставалось весьма сильным. Обаму даже обвиняли в том, что «предает национальные интересы» в угоду отношениям с Кремлем (шли те же самые разговоры, которые немного активнее зазвучали позже — с избранием Дональда Трампа). Так противники Барака Обамы использовали «перезагрузку» для атаки на его внутриполитические позиции и одновременно пытались сорвать наметившееся российско-американское, пусть символическое, сближение и взаимодействие.

В силу всего этого сам Обама не выглядел как большой и искренний энтузиаст «перезагрузки». Я увидел Обаму в июле 2009 года на приеме в Кремле, когда он приехал со своим первым и, как оказалось, последним визитом в Москву. У меня сложилось ощущение, что Обама был разочарован. И не столько переговорами и личным общением с Медведевым, сколько общим фоном, реакцией аудитории. В Москве Обаму не встретили как рок-звезду, которой он уже успел стать на Западе.

Помню, за месяц до его приезда в Москву известный эксперт по России профессор Колумбийского университета Роберт Легволд сказал мне: «Вот увидите — это не просто президент. Это рок-звезда». И действительно: когда Обама приезжал в другие страны, его приезд сопровождался массовой медийной и общественной истерией. На его выступления на открытом воздухе собирались огромные толпы — в Берлине «на Обаму» пришли 200 тысяч человек. Во всех столицах мира его приезд воспринимался как событие мирового масштаба. В 2009–2010 годах приезд Обамы был даже «круче», чем гастроли «Роллинг Стоунз». Его встречали как поп-звезду, и такая роль ему очень нравилась. Он ждал обожания и получал желаемый эффект. Как-то Обаму спросили: «Как вам удается говорить вещи, которые нравятся такому большому числу разных людей?» И он ответил: «Это у меня дар от Господа». Обама, видимо, верил, что его «дар» и образ вызовут восторг и обожание и в России.

Но ничего из этого в Москве не случилось — и случиться не могло. Россия с трудом поддается западным приступам массовой истерии, быть может, в силу присущего нам критического сознания и меньшей зависимости национальных СМИ от глобальных маний. Ни наши СМИ, ни наше общество не восприняли приезд Обамы как приезд мессии, который привезет нам божественное откровение.

Кроме того, в России Обаму с самого начала справедливо подозревали в двойной игре. Нам было ясно, что Обаму выдвигают на пост президента все те же скрытые могущественные силы, но как антитезу Бушу, как «анти-Буша». Ведь Буш провалился в качестве президента США, прежде всего, из-за своей внешней политики. Он стал одним из самых непопулярных президентов США за всю историю страны. И образ США сильно пострадал — и от агрессии в Ираке, и от той лжи, которая предваряла эту агрессию. Поэтому в качестве нового президента Соединенным Штатам нужен был человек, про которого сказали бы: да, это точно не Буш. Обама на эту роль вполне подходил.

Однако, хотя говорил он прямо противоположное тому, что произносил Буш, он не был «анти-Бушем», что выяснилось очень быстро. Точнее, был «фейком» — поддельным анти-Бушем, но не более того.

В 2008 году в США была проведена пиар-операция по смене имиджа американского президента при сохранении прежней направленности глобальной американской политики. США должны были предложить миру вместо президента-крестоносца, который готов был отправлять в далекие страны войска с целью их покорения, лидера нового типа, президента-миротворца, президента земного шара. Лидера, который понимает все народы мира и сам, будучи афроамериканцем, сыном белой и африканца, символизирует слияние и смешение всех рас. Если хотите, Обама был задуман как «президент нового Вавилона»: он и гуманен, и либерален, и открыт для всего мира. Он был задуман как президент, который сблизит расы, народы, этносы, географические пояса. Именно с такой легендой Обама пришел в Белый дом.

И Нобелевская премия мира, которую он получил всего девять месяцев спустя, должна была поддержать этот образ, придать ему убедительность. Но в реальности очень многие восприняли эту Нобелевскую премию в штыки — от главы исламистов на Ближнем Востоке до Леха Валенсы, который воскликнул: «А за что?! Он же еще ничего не успел сделать».

Но премию Обаме дали не за то, что он сделал, а за образ, за риторику, за слова, а не за дела. Это позже признал председатель Нобелевского комитета норвежец Турбьерн Ягланд. В одном из интервью он сказал, что он и его коллеги хотели поддержать тот посыл, который содержался в выступлениях и политической программе Обамы. Таким образом, Нобелевская премия была ему дана авансом. Было ясно, что президент-крестоносец уже не может объединить вокруг себя мировые элиты, такой образ стал работать против интересов США. А Вашингтону нужна была максимальная глобальная поддержка. И весь расчет был на нового, красноречивого президента-миссионера.

И вот «мессия» приезжает в Москву. Но толпы его не встречают, особых восторгов нет. Перед приездом долго решают, где Обаме выступать. Наконец решено: он будет выступать в Российской школе экономики (ею руководил тогда Сергей Гуриев, впоследствии покинувший Россию). Американская сторона считала, что в такой либеральной прозападной аудитории Обама получит тот объем аплодисментов, который был ему необходим. Но выступление нового президента было встречено достаточно прохладно — и в силу высокой степени недоверия к Соединенным Штатам, накопившегося в России, и потому, что сам Обама не был убедителен. Было ощущение, что он не нашел ключа к российской аудитории. Его тексты звучали банально, слезу не вышибали. Москва слезам не верит.

Оглядываясь назад, мы видим, что наше недоверие — в отличие от европейского энтузиазма — было оправданным: Обама так и не выполнил большую часть своих обещаний. Его резонансное выступление в Каире в июне 2009 года, где он обещал быстро примирить Палестину и Израиль, не имело никаких последствий. Оно лишь вызвало раздражение в Израиле и напрасно обнадежило арабский мир, который в итоге еще больше разочаровался в возможностях США повлиять на ближневосточный конфликт.

Обама — это человек слов, не человек дела. И в Москве это понимали. Поэтому и встретили Обаму очень сдержанно, как человека, который был провозглашен мировой суперзвездой, еще ничего не успев сделать.

На приеме в Кремле новый американский лидер меня совсем не впечатлил. Там был очень активен, оживленно перемещаясь между гостями, будущий посол Майкл Макфол, курировавший в Совете по национальной безопасности отношения с Россией. Он считал себя архитектором «перезагрузки» и был полон надежд. Но сам Обама не производил впечатления такого же оптимиста: мы увидели высокого, сутулого, усталого афроамериканца, у которого ни в словах, ни в жестах не было никакого энтузиазма. Было ощущение, что он очень устал после перелета в Москву, либо Москва не давала ему той эмоциональной подпитки, которая помогла бы ему поддерживать свой политический шарм, эффектно выступать, влиять на аудиторию. Обама был формален, сдержан и неинтересен.

Мне тогда подумалось, что Обама на самом деле воспринимал Россию как еще одну территорию, которую хотел подчинить своему пресловутому «дару», который ему якобы дал Господь, дару всем нравиться. Однако «территория» не поддалась шарму Обамы.

И с этого момента Россия для него потеряла интерес. Потом мне не раз приходилось слышать, что Обама, мол, Россию не понимает, не интересуется ею и только раздражается, когда она мешает ему проводить его инициативы. Думаю, началось это, как только понял, что Россия не поддается его пресловутому личному шарму.

Среди достижений этого периода стоит назвать договор СНВ-3. В нем были соблюдены принципы равной безопасности и взаимных интересов сторон. И кстати, с тех пор он не подвергался серьезной критике ни в России, ни в Соединенных Штатах. Также произошло некоторое увеличение взаимного товарооборота, хотя он не достиг существенных величин — не превысил 30 млрд долларов, что несравнимо с товарооборотом России с ЕС, который достиг в то время 400 млрд долларов.

За исключением договора СНВ-3 «перезагрузка» не дала результатов, на которые некоторые рассчитывали. Россия не получила той степени участия американского бизнеса в ее экономике, на которую надеялись в Москве. А в Вашингтоне не получили той степени поддержки со стороны Москвы своих внешнеполитических шагов, на которые делался расчет в рамках новой (а на самом деле старой, еще с горбачевских и ельцинских времен) «стратегии похлопывания российского президента по плечу». С Путиным у Обамы не заладилось с самого начала. Он предпринял попытку установить хорошие личные отношения с Медведевым, особенно когда принимал его в июне 2010 года в США.

Но и эти отношения оказались хрупкими и краткосрочными. Сразу после окончания визита в США Дмитрия Медведева, в конце июня 2010 года, США пошли на громкий скандал: заявили, что задержали десять так называемых российских шпионов, которые тихо жили в США и якобы внедрялись в американское общество для того, чтобы в перспективе выполнять разведывательные функции. Никаких конкретных обвинений американская сторона так и не выдвинула. Судя по всему, реальной разведывательной деятельностью они не занимались. Словом, если бы в администрации США ценили отношения с Россией, дело вполне можно было спустить, что называется, на тормозах. Но выбран был другой сценарий.

Не успел Дмитрий Медведев долететь до Москвы, как вдогонку он получил из США скандал международного масштаба. Это, конечно, было сделано намеренно. Позже было много обсуждений, был ли этот скандал осознанным демаршем самого Обамы или же Обаму поставили перед фактом его собственные спецслужбы и противники «перезагрузки». Я лично склоняюсь ко второй версии. Не вижу, какой был смысл для Обамы демонстрировать расположение к Медведеву (пусть даже и лицемерное), чтобы тут же вылить на него и на вроде бы потеплевшие отношения ушат ледяной воды.

Следует отметить, что по вопросу налаживания отношений с Россией Обама находился под постоянным прессингом, и со стороны Конгресса, и со стороны СМИ, и спецслужб, и части собственной администрации. В Конгрессе тогда уже началась активная кампания в пользу принятия законодательства, которое ввело бы против России санкции в связи с гибелью аудитора Сергея Магнитского (он умер в Матросской тишине в ноябре 2009-го). В этих условиях, полагаю, вспыхнувший скандал стал результатом усилий той части американской правящей элиты, которая в 2017–2018 годах стала активно атаковать Трампа за его миролюбивые заявления в адрес Москвы.

Конечно, шпионский скандал был демонстративным жестом. Это была публичная пощечина России. Эта история сильно охладила энтузиазм, который возник было в Москве по поводу новых отношений с Вашингтоном. Ведь если стороны хотят развивать отношения в позитивном ключе, всегда есть способ решать даже щекотливые вопросы в непубличном формате. Если же отношения не ценят или хотят унизить другую сторону, тогда все делается демонстративно, с громкими обвинениями и шумной кампанией в прессе.

Именно с этого инцидента начались похороны «перезагрузки». Период похорон занял около полугода. «Перезагрузка» окончательно умерла в дни войны США и НАТО против Ливии.

Для России именно война в Ливии стала фактическим концом «перезагрузки». Для администрации Обамы он наступил чуть позже — осенью 2011 года, когда стало ясно, что Путин намерен вернуться в Кремль. Зимой Хиллари Клинтон подвергла критике выборы в Госдуму и фактически выступила в поддержку «болотного движения». В Москве это было воспринято как вмешательство в дела России и прямой призыв к широкому массовому протесту, о чем впоследствии неоднократно говорил Путин.

К президентским выборам в России от «перезагрузки» уже ничего не оставалось, за исключением общих упоминаний и фразеологии.

Почему Ливия стала началом конца и одним из финальных аккордов «перезагрузки»? В марте 2001 года Россия воздержалась при голосовании в СБ ООН по Резолюции 1973 и тем самым фактически дала зеленый свет началу военных действий. Сама резолюция санкционировала лишь введение бесполетных зон над Ливией и принятие «всех необходимых мер» для защиты мирных граждан, а не ракетно-бомбовую войну. Но США и их союзники в лице Франции и Британии дали такую трактовку Резолюции 1973, которая им была необходима для начала войны против правительства Каддафи.

В этой ситуации Россия повела себя в логике «перезагрузки», то есть сделала то, чего от нее ожидали Соединенные Штаты. Российское руководство поступило так, вероятно желая сохранить тот характер отношений, который установился между нашими странами в 2009–2010 годах. Однако США и их союзники использовали Резолюцию 1973 как основу для широких военных действий с целью «смены режима» в Ливии.

Война, как всегда, началась с подлога: в частности, западные СМИ обвинили Каддафи в убийстве 6 тысяч (!) человек, в «геноциде» гражданского населения. Но массовых убийств людей в Ливии со стороны власти не было. По данным Human Rights Watch и других правозащитных организаций, в Ливии во время массовых беспорядков февраля — марта 2011 года погибло 373 человека. Каддафи же обвинили в том, что он убил несколько тысяч. Доказательства этому так и не были найдены. Телевизионные кадры рвущих на себе волосы матерей либо относились к этим тремстам погибшим, либо и вовсе были постановочными. Трупы не были обнаружены.

После того как 20 октября 2011 года в результате кровавого самосуда был убит Муаммар Каддафи, эта тема вообще исчезла из западных СМИ. Таким образом, обвинения были вброшены по той же схеме, что и доказательства наличия оружия массового поражения в Ираке (пресловутая «пробирка Пауэлла»). Что же касается гибели 373 человек, то в основном речь шла о гибели во взаимных стычках в ходе массовых беспорядков.

В США резолюция 1973 была использована как санкция на безоговорочное применение вооруженных сил против режима Каддафи. Фактически как санкция на уничтожение самого Каддафи. В НАТО тогда заявили, что «имеют право» уничтожать места дислокации войск, которые могут быть направлены против мирного населения, пункты управления и руководителей, которые могут отдать такие приказы. Это получило название «расширительного толкования Резолюции 1973». На самом деле это была попытка Запада присвоить себе право на войну против Ливии.

На мой взгляд, такое развитие событий можно было предвидеть. Было странно исходить из того, что будет применяться узкая трактовка резолюции, в чем нас заверяли так называемые западные партнеры. Разные взгляды на правильность нашей позиции в СБ ООН возникли в самом российском руководстве. Жесткие заявления по этому поводу сделал премьер Владимир Путин. Судя по всему, он довольно быстро пришел к выводу, что наша попытка сыграть в лояльность была использована США в своих интересах. Позже наши дипломаты заговорили о том, что нас обманули.

И уже в июне 2011 года, когда встал вопрос о принятии аналогичной резолюции в отношении Сирии, в Москве заявили, что наложат на нее вето. Как сказал Медведев в интервью «Файненшл Таймс»: «Что я не готов поддержать, так это резолюцию а-ля 1973 по Ливии, потому что из неплохой резолюции сделали бумажку, которой прикрывается бессмысленная военная операция».

Тогда уже назревал Сирийский кризис. В Сирии началось массовое протестное движение, которое решили поддержать и США, и их союзники в регионе, поставив задачу по ливийскому образцу сменить режим и в Сирии. Но уже в мае 2011 года Дмитрий Медведев дал понять, что Запад больше не может рассчитывать на подобную поддержку Москвы, на то, что в Сирии будет позволено повторить то, что делается в Ливии. К этому времени российская позиция уже оформилась — был достигнут консенсус: больше мы в эту игру в поддавки не играем.

Таким образом, именно ливийские события стали для нас концом «перезагрузки». Мы столкнулись с невозможностью поддерживать новые военные акции по силовому вмешательству США и их операции по «смене режимов» в других странах. Невозможно было и подыгрывать желанию Вашингтона оставлять Москве роль беспомощного наблюдателя. В этих событиях роль страны, которая не способна повлиять на ход событий, а лишь подстраивается, подлаживается, воздерживается, оказалась неприемлемой для России.

Тем временем администрация Обамы продолжала линию на поддержку антироссийской политики Грузии и превращение этой страны в неформального члена западного альянса. Та же линия проводилась по отношению к Молдавии. США готовили такие же сдвиги и на Украине.

Позже помощник госсекретаря США в администрации Обамы Виктория Нуланд заявила, что американцы вложили 5 млрд долларов в «демократизацию Украины», имея в виду весь комплекс программ, которые финансировались из США, — в сфере образования, политики, развития НКО и т. д. Таким образом, США продолжали свою активную работу по ослаблению российского влияния на постсоветском пространстве и созданию политических условий для отрыва бывших советских республик от России. Все это, конечно, не было секретом для российского руководства.

Однако в тот период политика США на Украине и в других республиках бывшего СССР были фоновым раздражителем. Главной же причиной нового обострения стали усилия США по смене режимов на Ближнем Востоке. США столкнулись с нашим неприятием действий западного альянса в Ливии и отказом дать добро, пусть даже в пассивной форме, на повторение такой же операции в Сирии, где назревал новый крупный международный кризис. На мой взгляд, новая холодная война началась именно из-за Сирии, именно там фронтально столкнулись интересы США и России. И только спустя три года возник кризис на Украине, новая холодная война началась не из-за нее. Украина лишь придала этой войне исключительно острую конфронтационную форму.

В моей памяти застыло выражение лиц Путина и Обамы на саммите G8 в Лох-Эрне (Северная Ирландия), состоявшемся в июне 2013 года. Это снимок, запечатлевший двух президентов после переговоров: Путин с каменным лицом смотрит в одну сторону, Обама, с таким же каменным лицом, — в другую. Это была фиксация полного взаимного отдаления Москвы и Вашингтона. В Лох-Эрне семь членов «Большой восьмерки» попытались надавить на Путина, чтобы изменить его позицию по Сирии. Путин отказался это сделать и возвращаться к ливийской схеме. Отказался от предложения закрыть глаза на смену режима в еще одной важной для себя стране. Запад же отказывался примириться с такой линией поведения российского лидера. Начинала набирать обороты новая холодная война.

10. Политика «сдерживания» и попытка изоляции России

К 2012 году, когда Путин вновь был избран президентом России, на Западе возникло большое разочарование отношениями с Москвой. И неудивительно: «перезагрузка», как и сближение России с ЕС, рассматривались не столько как самоцель, как способ создания более стабильных и предсказуемых отношений, а прежде всего как новые инструменты по подчинению России системе западных интересов. Конечно, напрямую эта задача не формулировалась. Но по факту Запад преследовал именно такую целью.

В США достаточно откровенно, хотя и не прямо, об этом говорил вице-президент Байден, чье высказывание мы уже приводили. В Европе же была взята линия на так называемое сближение через модернизацию. Смысл состоял в том, что европейские страны через торговлю, инвестиции, другие формы сотрудничества окажут содействие экономической модернизации России, а она должна будет пересмотреть ряд своих подходов и позиций, которые не отвечают или противоречат западным интересам.

Ставка делалась и на внутреннюю трансформацию России — в сторону более либеральную, более прозападную, более примирительную, более компромиссную. В западном альянсе рассчитывали, что в России постепенно откажутся от собственно российского восприятия мира, а ему на смену придет некая усредненная, «бесполая» евро-философия.

В 2007–2008 годах большие надежды, особенно в США, связывались с избранием президентом Дмитрия Медведева. Если Путина в США рассматривали как президента, сконцентрированного на продвижении российских национальных интересов и превращении нашей страны в одну из ведущих держав мира, то президентство Медведева рассматривали как возможность для Соединенных Штатов увести Россию с этого пути, сделать ее политику более приемлемой для Запада за счет подталкивания российского политического класса и российского общества к более либеральному и прозападному типу развития. И об этом достаточно откровенно говорили американские политические эксперты. В закамуфлированной форме обозначали эти расчеты и некоторые американские политики.

Однако через 2–3 года стало ясно, что эта стратегия не приносит видимых результатов. А когда выяснилось, что на пост руководителя Российского государства возвращается Владимир Путин, это породило на Западе большую нервозность. И вызвало острое желание поставить Путина в сложные условия и психологические, и международные, и внутриполитические. Тогда США сознательно пошли на прямое вмешательство во внутренние российские процессы: в конце 2011 года Хиллари Клинтон дала ряд жестких заявлений, содержащих критику и даже осуждение выборов в Госдуму.

Это было воспринято в Москве не просто как попытка вмешательства, но и как сигнал радикальным оппозиционным силам в России к переходу в политическое наступление. В силу этого дальнейшие события — протестные демонстрации в Москве на Болотной площади, которые произошли в январе — феврале 2012 года и имели откровенную антипутинскую и антивластную направленность, — были политически «окрашены» заявлениями американского руководства. Всем было ясно, на чей стороне Обама и Клинтон. Возникло ощущение, что американская администрация сама является частью «болотного движения». Не думаю, что администрация Обамы руководила процессом на Болотной. Но то, что она его поддерживала (и, возможно, скрытно финансировала), не вызывает сомнений.

Послом США в Москве был назначен Майкл Макфол. Его я знал еще с середины 1990 годов. Макфол несколько лет был научным сотрудником в Московском центре Карнеги, который является российским отделением Фонда Карнеги в Вашингтоне. Этот фонд тесно связан с Демократической партией, давно изучает политические процессы в России и всегда активно поддерживал либеральные силы, включая антисистемную оппозицию.

Макфол всегда очень гордился тем, что был архитектором «перезагрузки». Но в Москву он приехал со странным представлением о том, что у него есть две равноценные задачи. Одна задача — поддержание отношений и, по возможности, их улучшение с официальными российскими властями. А другая задача — развитие гражданского общества в России. Между тем, с точки зрения международной дипломатической практики, развитие гражданского общества в стране пребывания никак не входит в функцию послов. Тем более в их функцию не входит поддержка оппозиционных движений. В случае с американскими и британскими послами это не раз было причиной их высылки и громких скандалов. Посол должен прежде всего развивать отношения на межгосударственном уровне. Он может и должен иметь разнообразные общественные и политические контакты, но они не должны производить впечатление целенаправленной деятельности, направленной на усиление оппозиционных движений в том или ином государстве. Макфол пошел по противоположному пути: он свел чуть ли не всю свою деятельность к встречам с оппозицией. Они буквально дневали и ночевали у него в посольстве. Как-то, вскоре после приезда Макфола в Москву, меня пригласили на вечерний прием в его резиденцию. В то время я занимал пост главы Комитета по международным делам Госдумы. Оказавшись в Спасо-хаусе (резиденция после США в Москве) у Макфола, я был немало удивлен, что бо́льшую часть российских участников можно было отнести к представителям либеральной оппозиции.

Но еще до этого, через несколько дней после своего прибытия, Макфол влетел в крупный скандал. Тогда в американское посольство были приглашены самые радикальные оппозиционеры. Среди приглашенных были и представители системной оппозиции КПРФ, «Справедливой России», но костяк составляли радикальные оппозиционеры: Чирикова, Немцов, Пономарев и другие. Все они были собраны на встречу с первым заместителем Клинтон в Госдепартаменте, экс-послом США в Москве Уильямом Бернсом. Макфол потом оправдывался: мол, это было не его собственное мероприятие, на встречу приглашали по пожеланию Бернса. Но это — внутренняя кухня американцев. А впечатление было произведено шокирующее: не успел посол вступить в должность и вручить верительные грамоты, а уже приглашает в американское посольство тех, кто громче других кричит: «Долой Путина!»

Можно представить, что было бы, поступи так наш посол в США. Там тоже можно найти людей, очень радикально настроенных по отношению к Белому дому. И вот, приехав в Вашингтон, наш новый посол первым делом пригласил бы к себе представителей движения «Оккупай Уолл-стрит», известного борца с истеблишментом Алекса Джонса и другие радикально настроенные фигуры. Какое впечатление это произвело бы на администрацию США? У них возник бы вопрос: а для чего приехал этот человек? Он приехал нам объявить политическую войну или развивать и поддерживать с нами отношения?

Уже после этого Макфол оказался в непростом положении. Затем он сделал очередную ошибку, когда, приехав на встречу с оппозиционером Львом Пономаревым, оказался лицом к лицу с журналистами телекомпании НТВ, которые задали ему вопрос о цели встречи с Пономаревым. Макфол стал объяснять, что Пономарев его друг, старый знакомый. Но энтэвэшники не отставали и спрашивали, нет ли здесь политической подоплеки. И тогда Макфол не сдержался и в сердцах по-русски воскликнул: «Что же это за дикая страна, где журналисты так преследуют послов!» Это тут же попало в эфир, получило сильный резонанс и симпатий послу США не добавило. Позже были и другие скандалы.

В итоге Макфол потерял доступ к большинству представителей российской власти. Его крайне редко принимали в администрации президента. Его перестали принимать и в правительстве, за исключением тех фигур, которые курировали сохранявшиеся еще тогда экономические контакты с США. Макфол предпринял попытку встретиться на Охотном Ряду с председателем Госдумы Сергеем Нарышкиным. Но получил отказ.

Как глава международного комитета Госдумы, я его принял — после нескольких запросов с его стороны на такую встречу со мной.

Он меня спросил, как поступить в возникшей сложной ситуации, когда с ним почти никто из представителей власти не хотел общаться. Я ему предложил воздержаться от встреч с радикальными оппозиционерами и в течение полугода не выступать с громкими заявлениями. Он согласился. Но уже через пару месяцев, выступая перед студентами в одном из московских университетов, опять сделал заявление, которое привело в шок МИД и окончательно поставило крест на Макфоле как на после Соединенных Штатов.

В ряде интервью российским СМИ я тогда сформулировал ситуацию так: Макфола прислали в качестве посла США при Кремле, а он превратился в посла при радикальной оппозиции. Естественно, такая роль не могла обеспечить ему необходимое влияние в Москве. И через два года после назначения Обама его отозвал, заменив на профессионального дипломата Джона Тэффта.

Теффт был известен тем, что работал в тех странах, где произошли «оранжевые революции» или были очень сильны антироссийские настроения — на Украине, в Грузии и Литве. Одно это вызвало настороженную реакцию в Москве. И все же, обладая большим опытом дипломатической работы, Теффт умело вписался в свою новую роль. Ему удалось восстановить некоторые контакты, которые были утрачены при Макфоле. Теффт, несомненно, учел печальный опыт Макфола. Он исходил из необходимости взаимодействия с российской властью, а не с радикальной оппозицией. И отношение к нему было другое — более спокойное, более ровное. Это позволило ему продержаться в Москве до 2017 года — несмотря на резкое ухудшение отношений между Россией и США.

Макфол же решил, будучи послом, принять участие в российской политической борьбе, и это была его фатальная ошибка с точки зрения посольской миссии. У этой ошибки есть объяснения. На том этапе США были настолько обнадежены «болотным движением», настолько хотели сделать на него ставку, что Макфол сыграл в эту игру. Он выражал настроения, которые были в Вашингтоне, и в этом смысле был достойным представителем линии администрации Обамы.

Но движение затухло. Путин был избран президентом подавляющим большинством голосов. При этом почти 4 месяца между выборами в Госдуму (декабрь 2011 г.) и выборами президента (март 2012 г.) были отмечены конфронтацией с Соединенными Штатами по вопросу внутриполитического развития России. И это Владимир Путин расценил как попытку вмешательства Вашингтона во внутренние дела России, что с самого начала бросило тень и наложило негативный отпечаток на отношения России и администрации Обамы, который тогда вступал в свой второй срок.

Этот фактор усугубил уже состоявшееся размежевание по Ливии и ряду важных международных вопросов. Однако худшее было еще впереди: ничто так не противопоставило Россию и Запад до кризиса на Украине, как разногласия вокруг Сирии.

Начиная с 2012 года влияние сирийских событий на российско-американские отношения шло по нарастающей. США восприняли так называемую Арабскую весну как дающую возможность смены неугодных им режимов на Ближнем и Среднем Востоке. Война против Муаммара Каддафи стала не чем иным, как реакцией западного альянса именно на Арабскую весну. Ведущие страны Запада решили воспользоваться ситуацией, разогрев оппозиционные настроения в этой относительно спокойной стране, которая находилась под контролем Каддафи. И когда начался бунт на Востоке страны, в Бенгази, страны НАТО — Великобритания, Франция, США — вмешались в дела Ливии военным путем. В Сирии они пошли по иному сценарию. Там ставка была сделана на активную поддержку политической и военной оппозиции без прямого внешнего вмешательства.

Алавиты являются миноритарной группой в Сирии, но именно в силу этого всегда были удобными посредниками между мусульманами-суннитами, шиитами, христианами, друзами, курдами — теми различными религиозно-этническими образованиями, которые проживают на территории Сирии. В течение длительного времени это позволяло удерживать устойчивый этно-конфессиональный баланс в стране.

Сирия, по моим личным наблюдениям (я посетил ее в феврале 2012 года, когда встречался с Башаром Асадом, другими представителями сирийского руководства), производила впечатление продвинутой по арабским меркам страны. По крайней мере, Дамаск оставлял ощущение весьма современного, открытого города, сильно отличавшегося от традиционных городов арабского востока. Женщины одеты по-европейски, много террас, кафе, ресторанов. Сирия оставила у меня впечатление спокойной и во многом светской страны. Ее президент Башар Асад никогда не был близким другом Запада, но и врагом никогда не был. В Европе и США его воспринимали как современного политика, стремящегося к модернизации страны. Он был в хороших отношениях с Россией, но хотел и лучших отношений с Западом. Известны кадры, на которых Башар Асад со своей женой Асмой (сирийкой из Лондона, прекрасно владеющей английским и хорошо знающей европейскую культуру) дружески ужинал с Джоном Керри, в то время — председателем Комитета по иностранным делам сената США.

Тогда США воспринимали Сирию как если и не дружественное, то заслуживающее внимания государство, с которым нужно иметь дело. Конечно, Сирия находилась в состоянии войны с Израилем, но между ними уже долго не было военных действий.

Конечно, в большой стратегии США Дамаск всегда считался «клиентом» СССР, а затем России — еще со времен отца Башара Асада — Хафеза Асада. Его сын Башар сохранил хорошие связи с Россией, но и пытался разнообразить внешнеполитические контакты. В целом до Арабской весны у Запада не было политики, направленной на его свержение. Это казалось и нереальным, и ненужным.

Арабская весна, начавшаяся с событий в Тунисе, прокатилась по многим странам Ближнего Востока, в том числе по Египту, где привела к массовым выступлениям на площади Тахрир и свержению Мубарака. Вскоре началось брожение в суннитской части населения Сирии, зазвучали известные требования свободы и демократии, призывы выпустить политических заключенных, снизить роль внутренних служб безопасности. Вероятно, некоторые из этих требований и были обоснованными, но этому движению протеста не было суждено остаться внутрисирийским. После массовых протестов, которые привели к жертвам как со стороны демонстрантов, так и полицейских, началось активное вмешательство в дела Сирии со стороны главных центров суннитского влияния, прежде всего Саудовской Аравии и Катара, которые располагают огромными финансовыми ресурсами для проведения своей политики. В США начали также изучать возможность замены Асада на другую фигуру, которая заняла бы прозападную позицию и превратилась бы в политического клиента США.

Газета «Уолл-стрит джорнэл» в 2016 году опубликовала материал о том, что уже начиная с 2012 года администрация Обамы искала пути свержения Асада. Начался поиск фигуры, которая могла бы его заменить, поиск тех политических сил, которые могли бы его ослабить. Таким образом, на международном уровне в 2012 году уже был заговор против Асада.

Когда я в качестве вновь избранного председателя международного комитета Госдумы прибыл в начале 2012 года в Сирию, то каждую ночь слышал, как вокруг Дамаска рвались снаряды. Обстрелы шли в основном по ночам. Российское посольство представляло собой настоящую крепость: стены были увеличены на 3 метра, опутаны колючей проволокой, въезд был защищен специальными бетонными укреплениями. Эти меры предосторожности не были излишними: перед моим приездом посольство было обстреляно, во внутреннем дворе взорвались две мины. Вооруженная оппозиция уже тогда была весьма активной.

Россия тогда заняла абсолютно четкую позицию: мы не допустим смены режима в Сирии, не дадим повторить ливийский сценарий. Одно дело, когда это происходит в результате внутренних событий, как в Тунисе, когда был вынужден бежать из страны обвиняемый в коррупции президент и в процесс перехода власти к более демократическому правительству мало кто вмешивался. И другое дело — ситуация в Сирии, где были все признаки внешнего вмешательства, с целью использовать существующее в стране недовольство для того, чтобы противопоставить одну религиозную группу, суннитов, остальным группам — и алавитам, и христианам, и курдам.

Отказ Москвы «сдать Сирию» вызвал бешенство у Хиллари Клинтон и крайнее неудовольствие Барака Обамы, которые рассчитывали через своих союзников в этом регионе и через вооруженные организации боевиков свалить Асада и привести в Дамаск другие силы, нужные Саудовской Аравии и США.

Сирийский фактор резко ухудшил отношения между Москвой и Вашингтоном, привел к личной конфронтации между Обамой и Путиным. Эта конфронтация уже бросалась в глаза на саммите «Восьмерки» в Северной Ирландии летом 2013 года.

Договоренность о химическом разоружении Сирии, достигнутая, прежде всего, благодаря России, не изменила сути разногласий. Это была тактическая договоренность, необходимая для самого Обамы. После скандала с использованием в Сирии химического оружия (кстати, так и не было доказано, что это было делом рук правительства Асада, вполне возможно, что это была провокация спецслужб враждебных Асаду стран или вооруженной оппозиции) Обама находился под большим давлением в США: от него требовали устроить военную акцию возмездия с нанесением ударов по Дамаску. Обама был на грани начала войны, но пойти на нее не решился, так как у него не было в конгрессе большинства. Большинство у конгрессе выступило против военных действий. А из двух главных военных союзников США, с которыми Обама собирался нанести удары по Сирии, осталась только Франция. Британский парламент, памятуя уроки Ирана (откуда в Великобританию вернулась тысяча трупов солдат и офицеров) и цену военной авантюры, в которую втравил англичан Тони Блэр, проголосовал против участия британских вооруженных сил в новой войне в Сирии.

В итоге вместо военной интервенции Обама был вынужден согласиться с российским планом химического разоружения Сирии. Асад на это пошел в том числе и под нашим влиянием, потому что это позволяло ему выйти из того капкана, в который его усиленно загоняли и региональные враги, и западный альянс. Однако после этого в сирийском кризисе наступила лишь временная передышка.

Еще одним фактором, который сыграл большую политическую и психологическую роль, стало противостояние спецслужб и шпионские скандалы. В 2010 году разразился громкий скандал с арестом и последующим обменом 10 человек, объявленных американцами российскими шпионами. Вслед за этим последовал обмен ударами в виде задержаний и высылки дипломатов из обеих стран. Но все это были еще «цветочки»: летом 2013 года возникла совершенно непредсказуемая для обеих сторон ситуация.

Тогда, в июле 2013 года, в России объявился whistle blower (информатор, буквально «свистун») Эдвард Сноуден. Этот бывший сотрудник ЦРУ разочаровался в практике ЦРУ и АНБ, где он работал, и сумел скачать огромный объем информации на электронных носителях. Оказавшись в Китае, он решил обнародовать эти секретные сведения. Начался гигантский скандал. Поражал объем тех данных, которые выложил Сноуден на всеобщее обозрение. Данные свидетельствовали, что АНБ ведет тотальный шпионаж по всему миру, прослушивая в том числе руководителей зарубежных государств, включая глав самых влиятельных союзников США.

С этого началась полоса резкого ухудшения глобального имиджа Соединенных Штатов, которые всегда подавали себя как главных носителей идей демократии и свободы. А тут выяснилось, что американские спецслужбы ведут себя как спецслужбы тоталитарного государства, подслушивая и американцев, и иностранцев, и их лидеров. 550 тысяч абонентов подслушивались только во Франции, более миллиона — в ФРГ. Эти гигантские масштабы незаконного вторжения в частную жизнь показали, что мир имеет дело со злонамеренной и преступной сверхдержавой, которая провозглашает одни принципы, но в политической практике следует совершенно другим.

Речь, по сути, идет об установлении глобального контроля под предлогом борьбы с терроризмом. Когда выяснилось, что одним из основных объектов, которые интересовали АНБ, была Франкфуртская биржа, то возник закономерный вопрос: какое отношение эта биржа имеет к международному терроризму? А вывод напрашивался сам собой: США, являясь ближайшим союзником Германии, ставят перед собой задачу постоянного контроля над ней, сбора всей важной информации, прежде всего экономической, чтобы Германия не превратилась в сильного конкурента США, чтобы держать ее «под каблуком». А для чего еще прослушивать Ангелу Меркель? Вряд ли она связана с террористами на Ближнем Востоке и дает им указания, как действовать.

Одним словом, Большой брат — Big Brother — для всего мира. Этот образ из романа Оруэлла вернулся в широкий обиход именно благодаря Сноудену. Выяснилось, что в лице АНБ и США мир получил того самого выдуманного Большого брата. Из мира антиутопии, фантазии он пришел в реальную жизнь.

Самое непредсказуемое и неожиданное в этой истории было то, что Сноуден в итоге оказался в России. Можно предположить, что Китай не хотел оставлять его на своей территории, чтобы не вступать в острый конфликт с США. Сноуден прибыл в Россию в ситуации ее ухудшавшихся отношений с США, когда у нас уже были серьезнейшие разногласия по Сирии, когда Путина в западных СМИ вовсю демонизировали, изображали врагом демократии и свободы на всей планете, когда США попытались поддержать радикальное оппозиционное движение против Путина. В этих обстоятельствах руководство России оказалось перед сложной дилеммой. С одной стороны, если выдать США Сноудена, то Россия будет выглядеть как страна, которая уступила американскому давлению. А поскольку Вашингтон уже осуществлял мощный на нас прессинг по многим другим позициям, то ни психологически, ни политически у Кремля не было ни малейших оснований идти навстречу США. Отношения были уже достаточно враждебными. С другой стороны, если Сноудена оставить, то Россия получает еще один мощнейший раздражитель для США.

В российской политической элите мнение по этому вопросу было однозначным. Могу засвидетельствовать, что все силы в Госдуме выступили за то, чтобы Сноуден остался в России, если он сам этого захочет.

Администрация Обамы попыталась оказать давление на Москву. Американские дипломаты ходили по высоким кабинетам, то уговаривая, то требуя выдать им Сноудена. Но ответ был отрицательный.

Какое-то время обсуждались и варианты его переезда в одну из латиноамериканских стран. Говорили об Эквадоре, Кубе, Венесуэле, чей лидер Мадуро объявил, что готов предоставить Сноудену политическое убежище. Но у всех этих сценариев был один недостаток: любой самолет, который покинул бы воздушное пространство России, в направлении страны, способной предоставить политическое убежище Сноудену, мог быть посажен и досмотрен американскими спецслужбами, и Сноуден не долетел бы до места назначения.

Это подтвердила скандальная история с вынужденной посадкой и досмотром самолета боливийского президента Эво Моралеса в аэропорту Вены. Судя по всему, американские спецслужбы получили информацию, что Моралес, известный резко критическим отношением к США, может тайно вывезти на своем борту Сноудена из Москвы. Самолет был вынужден сделать посадку по указанию австрийских диспетчеров, после чего на борт зашли представители австрийской полиции и спецслужб. Думаю, что среди них были и американцы. Обыскали весь самолет. Сноудена не нашли. Был скандал на весь мир. Моралес осудил американский империализм, вседозволенность, нарушение международного права — и с полным на то основанием. Но, как известно, для США это никогда не было препятствием.

Это показывает степень раздражения в Вашингтоне действиями Сноудена и масштабом ущерба, который он нанес и спецслужбам, и имиджу США в мире. Американцы тогда показали, что их до такой степени волнует Сноуден, что они готовы пойти на все что угодно, лишь бы заполучить его обратно.

После досмотра самолета Моралеса у Сноудена не осталось ни малейших шансов покинуть Россию. Было ясно, что его арестуют на полпути — будь то в Венесуэлу, будь то в другую страну. А в США ему было гарантировано пожизненное заключение, по обвинению либо в предательстве, либо в шпионаже. Это только в голливудском боевике герой, верящий в американскую демократию, смело разоблачивший преступную деятельность ЦРУ, вместе с красивой блондинкой гордо стоит на ступенях Капитолия, а ему аплодирует благодарная американская нация. Но такой сценарий — не из реальной американской жизни. Сразу стало ясно, что Сноудена ждет на родине жесткая расправа. Не случайно отец Сноудена, сначала выступавший за его возвращение, вскоре посоветовал сыну оставаться за пределами США.

1 августа 2013 года Сноудену было предоставлено временное политическое убежище в России, что вызвало острейший приступ ярости в спецслужбах США и в администрации Обамы. Однако США виноваты сами: они ни в чем не шли навстречу России и в «деле Сноудена» натолкнулись на «зеркальный ответ». Ведь за год до этого в США был осужден на 25 лет тюрьмы российский предприниматель Виктор Бут, выкраденный американцами из Таиланда и обвиненный в намерении поставить оружие колумбийским радикальным группировкам. Такая же судьба постигла российского летчика Ярошенко, выкраденного задолго до прибытия Сноудена в Россию. Все это существенно ухудшило отношения двух стран.

Однако история со Сноуденом превратила Обаму и Путина из противников во врагов. Она вывела Россию и США на новый уровень противостояния. В сентябре Обама отменил намеченный визит в Москву, а прилетел, вопреки первоначальным планам, сразу в Петербург, где проходил саммит «Двадцатки».

Четвертым фактором, во многом производным от первых трех, стала попытка американской стороны (не только на уровне администрации, но и на уровне сената и Конгресса США) если не сорвать, то максимально осложнить проведение Олимпийских игр в Сочи в 2014 году. ОИ-2014 — «флагманский проект» Владимира Путина — были превращены в повод для массированной атаки на Россию в связи с вымышленной дискриминацией сексуальных меньшинств и «преследованием» ЛГБТ-сообщества. В США в связи с этим прозвучало огромное число заявлений и даже призывов не ехать на сочинскую Олимпиаду, обращенных к спортсменам с нетрадиционной ориентацией. Почти никто из руководителей западных государств не приехал на открытие Игр-2014 или же был сильно понижен политический уровень участия. В силу этого сочинская Олимпиада фактически проходила в обстановке психологической войны. Западные СМИ начали кампанию демонизации России, причем было полное ощущение, что кампания проводилась скоординированно и намеренно. Как решили на Западе, по любимому проекту pet-project, российскому лидеру должен был быть нанесен максимально сильный удар.