Глобальные шахматы. Русская партия

Из Мюнхена Путин отправился с визитом на Ближний Восток. И его там спросили: «Как вы относитесь к тому, что взорвали в Мюнхене политическую бомбу и вызвали сильную негативную реакцию?» Он ответил: «Знаете, я думал о такой возможной реакции, но сказал правду и об этом не жалею». В Мюнхене столкнулись также два политических стиля: русский, основанный на презумпции того, что все же и в политике есть место правде и справедливости, и англосаксонский, построенный на лицемерии и двойных стандартах, возведенных в норму. На Западе ничто из того, что заявил Путин, оспорено не было, но зато все принялись рассуждать о том, что он якобы выступил в духе холодной войны.

На Западе привыкли, что на такого рода саммитах говорят в вежливой плоскости, а проясняют отношения за закрытыми дверями. Но в течение шести-семи лет Путин и пытался прояснять отношения за закрытыми дверьми, не вынося, как говорится, сор из избы. Более того, он сделал ряд важных шагов навстречу США и странам западного альянса. Вспомним звонок Бушу после 11.09.2001, вспомним знаменитую речь в бундестаге на немецком языке. Путин делал и другие шаги, демонстрируя, что Россия готова учитывать интересы США — при том понимании, что интересы России (кстати, не столь глобальные, а более узкие) также будут учитываться. Однако в итоге выяснилось, что ни публичные обращения с демонстрацией доброй воли, ни попытки договариваться за закрытыми дверями не меняют сути политики США и западного альянса. Она, если отбросить детали, остается прежней: экспансия и навязывание своей воли. И тогда, насколько можно понять, Путин решил «взорвать» ситуацию, выложить карты на стол. Карты, которые принято показывать партнерам из-под полы в политических кулуарах, были открыты на всеобщее обозрение. И этот непривычный для западных политиков ход их фрустрировал, хотя ничего скандального или неизвестного западным лидерам сказано не было.

Эта «взрывная» манера изложения взглядов и убеждений и сделала Мюнхенскую речь Путина столь резонансной. Кроме того, он, по сути, выдвинул геополитическую доктрину, альтернативную западной, заявив, что с господством США и «однополюсным» миром Россия не согласится.

Именно с того момента началась демонизация Путина в западных СМИ. Ее элементы появились и раньше, особенно в связи с делом Ходорковского, но последовательная и широкая схема демонизации президента России стала выстраиваться после Мюнхенской речи.

Эта речь была воспринята западными лидерами не в качестве основы для переговоров, а как объект критики и несогласия. Соответственно, стороны пошли не по пути преодоления противоречий, а их обострения. Отношения между Россией и США стали ухудшаться. В США начался новый раунд антироссийской истерии, которому всячески помогала администрация Буша-младшего. Особенно старалась Кондолиза Райс. В те годы Соединенные Штаты продолжали вооружать Грузию и готовить ее включение в НАТО. То же самое делалось по отношению к Украине.

В этой обстановке — и во многом из-за нее — и произошла краткосрочная, но закономерная война между Россией и Грузией в августе 2008 года, которая стала предвозвестником будущих, еще более острых конфликтов между Россией и Западом. Этому предшествовала коллизия на саммите НАТО в Бухаресте в апреле 2008 года, куда был приглашен и Владимир Путин. Тогда уходящая администрация Буша подготовила проект быстрого включения Украины в состав НАТО в виде поэтапного плана подготовки к полноценному членству Украины в альянсе. Виктор Ющенко, прозападный президент Украины, приехал на тот саммит с полным убеждением, что этот план будет принят и осуществлен.

Администрация Буша добилась бы своего, если бы этому не воспротивились руководители Франции и Германии — Меркель и Саркози. Они хорошо понимали: включение Украины и Грузии в НАТО превратит НАТО в «прифронтовой альянс», сделает его заложником отношений между этими двумя странами с неустойчивой безответственной элитой и Россией. И если на границе с Прибалтикой, которая к тому моменту уже была включена в альянс, ничего драматического не происходило, то включение Украины и Грузии в альянс сулило большие неприятности. И Меркель, и Саркози отдавали себе отчет, чем чревато членство этих стран для НАТО. Они не хотели воевать ради Украины и Грузии с Россией, стать частью российско-грузинского и российско-украинского конфликтов, если таковые возникнут.

Между тем конфликт Грузии с Россией становился все более вероятным. Абхазия и Южная Осетия уже более 15 лет существовали как де-факто независимые территории при российской поддержке и не хотели возвращаться в Грузию. Угроза новой войны с Грузией давно нависла над этими территориями. Принимать в свои ряды страну, которая могла вовлечь альянс в военный конфликт с Россией, европейские лидеры не предполагали. В итоге лидеры Франции и ФРГ остановили администрацию Буша на саммите в Бухаресте. Это было сделано не из симпатий к России, а из прагматических соображений: нежелания увеличивать степень своей уязвимости и жертвовать важными отношениями с Москвой ради призрачных выгод от включения Украины и Грузии в члены НАТО. Это был важный момент, который показал: у логики у экспансии есть определенные прагматические ограничения. Но он также показал, что в западном альянсе есть силы, которые не желают признавать такие ограничения и нацелены на острый конфликт с Россией, новую холодную войну. Эти силы убеждены, что экспансии надо добиваться при любых обстоятельствах и любой ценой, вплоть до возможного военного конфликта с Россией.

Расклад, который обнаружился на саммите НАТО в Бухаресте, сохранился до сих пор, несмотря на то что киевский режим барабанит кулаками в двери альянса. Конечно, на Западе немало тех, кто готов на достаточно авантюристичные действия с целью расширения зоны влияния НАТО, и прежде всего — на поставки оружия Украине. Но при этом остаются политики, которые считают, что у этого процесса должны быть пределы. В той же Франции большинство ответственных политиков до сих пор считают, что Украину ни в коем случае нельзя принимать ни в ЕС, ни в НАТО, потому что она, во-первых, не готова, во-вторых, сверхкоррумпирована, а в-третьих, такой шаг создаст серьезные проблемы в отношениях с Россией. В Париже мне не раз говорили: это оборонительный альянс, но не союз, который должен защищать Украину от конфликта с Россией, возможно, спровоцированного самим Киевом.

В 2004–2008 годах атмосфера в отношениях России и Запада соответствовала переходной фазе к предконфронтационному состоянию, которое наступило в 2012–2013 годах. Уже прозвучала Мюнхенская речь Путина, уже были заложены основы новой внешнеполитической доктрины России, но, поскольку прямого столкновения на тот момент еще не было, сохранялась линия и на взаимодействие с Россией. Российско-грузинская война августа 2008 года и последовавшее за ней признание Москвой Абхазии и Южной Осетии привели к всплеску истерики, но не долгосрочному. Призыв вице-президента США Дика Чейни (получившего кличку «Дарт Вайдер» за мрачный и агрессивный характер) «изолировать Россию», прозвучавший на крупной международной конференции в Италии, на озере Комо, был встречен молчанием и жидкими хлопками. «Нам надо сохранить отношения партнеров с Россией», — сказал мне тогда канцлер Австрии Вольфганг Шюссель. Кто-то отстаивал политику партнерства, прежде всего, ради экономического взаимодействия с Россией: Германия, Франция, Испания, Италия, Греция. Кто-то — ради политических контактов. К тому же в Германии подеялись, что экономическая модернизация позволит изменить и политическую систему в России. Из «демократизации через модернизацию» долгое время исходила германский канцлер Ангела Меркель.

На саммитах Россия — ЕС обсуждали такие вопросы, как взаимный отказ от виз. Результатом этих переговоров стали многолетние визы, которые теперь получают граждане России.

Россия и ЕС также обсуждали пути углубления «стратегического партнерства», в основе которого находилось большое и тесное экономическое взаимодействие. Взаимная торговля бурно росла: товарооборот достиг 245 млрд евро в 2010 году, а в рекордном 2013-м превысил 410 млрд евро. ЕС стал нашим главным торговым партнером, главным рынком сбыта нефти и газа.

Помимо соображений выгоды, ЕС имел и политические расчеты. Там исходили из перспективы новой «либерализации» российской политической системы, что открывало путь к подчинению России не через силовое давление, а через «шелковый кокон» экономических отношений. Были во Франции, Германии, Италии и те политики, которые выступали за тесное партнерство, исходя из убеждения, что Россия — естественное продолжение Европы. Жак Ширак в этом отношении был последователем Де Голля. Он считал, что Россия приумножает силу Европы, а отношения с Москвой делают Европу менее зависимой от США. Этот подход, хотя и в меньшей степени, разделял и Николя Саркози. Они оба считали, что идея де Голля «Европа от Атлантики до Урала» соответствует интересам Франции, это партнерство с Россией увеличивает вес Франции. Хорошими были отношения и с итальянским премьером Сильвио Берлускони.

На высоких политических уровнях в силу целого ряда соображений поддерживалась прежняя позитивная динамика. Но она не могла выдержать столкновения двух фундаментальных начал западной экспансии и возрождения России как страны, изменившейся, но унаследовавшей от Советского Союза роль державы — победительницы во Второй мировой войне место в Совбезе ООН и статус ведущей ядерной державы. Столкновение было неизбежным. Оно произошло, когда США фактически подтолкнули Михаила Саакашвили к агрессии против Южной Осетии.

8. Война в Грузии и кризис американской модели мироустройства

Мюнхенская речь обозначила наступление качественно нового этапа в наших отношениях с Западом. Прежде всего, это относится к США, которые раньше других западных стран начали проводить жесткий курс по отношению к России. Связано это было с большим грузом накопившихся разногласий между администрацией Буша и Кремлем.

Как уже отмечалось, Россия негативно отнеслась ко второй волне расширения НАТО, резко негативно — к выходу США из договора по ПРО и восприняла как прямую атаку на ее интересы поддержку антироссийских тенденций и политических сил в Молдавии, на Украине и в Грузии.

Кроме того, Россия не поддержала войну в Ираке, выступив со всей определенностью против этой военной авантюры. Вместе с Жаком Шираком и Герхардом Шредером была создана так называемая тройка в составе лидеров трех государств — России, ФРГ и Франции — для консультаций по этому вопросу. «Тройка» возникла именно на базе общего для этих трех стран несогласия с оккупацией Ирака, что вызвало большое раздражение у США. Там возникло ощущение, что Россия вторгается в сферу их влияния, устанавливает неформальные отношения, причем оппозиционные по отношению к американской линии, с другими государствами западного альянса.

К этому добавилась фрустрация администрации Буша в связи с неспособностью привести в НАТО Украину и Грузию. На Бухарестском саммите в апреле 2008-го попытка США утвердить план так называемого поэтапного вступления в НАТО для Украины и Грузии был заблокирован руководителями Франции и Германии, которые оправданно увидели в этом угрозу будущего прямого столкновения с Россией. Несмотря на все усилия госсекретаря Кондолизы Райс, ярой сторонницы этой идеи, США не удалось провести эту политическую операцию.

В итоге к лету 2008 года Россия и США подошли к состоянию, которое одни называли холодным миром, а другие — «предбанником» новой холодной войны. И именно это время Михаил Саакашвили выбрал для того, чтобы ударить по Цхинвалу. В надежде на поддержку Соединенных Штатов, Саакашвили решил силовым путем присоединить Южную Осетию, фактически отделившуюся в 1992 году, к Грузии. Для таких надежд у него были основания.

Атмосфера к тому времени была совсем иной даже по сравнению с 2005 годом, когда, несмотря на все разногласия, Буш-младший приехал в Москву на празднование 60-летия Победы и сидел рядом с Путиным на трибуне на Красной площади. Ткань двусторонних отношений еще существовала, еще не была порвана, как впоследствии. Путин и Буш встречались, были на «ты», у них были неплохие личные отношения, Путин относился к Бушу даже лучше, чем СМИ и рядовые граждане — причем и в России, и в США, где тот начиная с 2005 года начал терять популярность.

На одной из встреч Путин в сочинской резиденции Бочаров Ручей с главными редакторами и ведущими обозревателями российских СМИ объяснил свое отношение к американскому президенту. Как он выразился, Буша не считают большим мыслителем, но у него есть одна отличительная особенность — если с ним о чем-то договоришься, то он старается держать слово.

Увы, опыт отношений России и США в 2000–2008 годах, когда Буш-младший был у власти, показал, что даже личные хорошие отношения двух лидеров не могут спасти разрушающиеся межгосударственные отношения. Когда сумма противоречий достигает определенной критической массы, личные отношения могут это только немножко смягчить, но не способны спасти ситуацию.

В начале августа 2008-го Саакашвили, оценив ситуацию в отношениях между США и Россией как критическую, решил пойти ва-банк и вернуть Южную Осетию военным путем. Это была агрессия. Саакашвили настаивал, что это не агрессия, а возвращение собственных территорий. Но эта республика оставалась частью Грузии только формально, а фактически с 1992 года жила сама по себе. Более того: уже была система международных договоренностей, которые фиксировали необходимость урегулировать эту проблему мирным путем. В нарушение этих договоренностей Саакашвили отдал приказ о наступлении и ракетном обстреле Цхинвала. Это был обстрел столицы республики из системы залпового огня «Град» и ствольной артиллерии. В результате обстрела и захвата части Цхинвала грузинскими войсками погибли не менее 350 граждан Южной Осетии, а также 10 российских миротворцев. Таким образом, безусловно, это был акт войны и против Российской Федерации, поскольку имело место нападение и на наш миротворческий контингент, находившийся в Южной Осетии.

Для агрессии Саакашвили выбрал ночь на 8 августа, когда весь мир следил за открытием Олимпийских игр в Пекине. Там же находился в те дни и Владимир Путин, занимавший пост премьер-министра. Саакашвили отважился на такой шаг, придя к выводу, что в создавшихся условиях Соединенные Штаты его поддержат, возможно, даже окажут военную поддержку или помешают России предпринять ответные шаги. Вероятно, он не исключал, что Россия на такие шаги не решится. Ведь уровень военно-политических связей с США и их союзниками был таков, что Грузия была фактически неофициальным членом НАТО, без пяти минут кандидатом в члены альянса. Ее армия формировалась и тренировалась под присмотром американских и натовских специалистов, грузинские разведслужбы тесно работали с американскими, которые стали их кураторами. И, наверное, Саакашвили на правах лидера страны — неофициального члена НАТО полагал, что США не позволят Москве дать адекватный ответ на его действия, что эта авантюра сойдет ему с рук.

Уже после войны в СМИ разгорелась дискуссия о том, получил ли Саакашвили не официальное, но, скажем так, рабочее согласие Вашингтона на эту агрессию. Известно, что незадолго до этих событий в Тбилиси приезжала Кондолиза Райс. И, безусловно, внешняя политика Грузии, ее отношения с Россией и самопровозглашенными республиками должны были в ходе визита Райс обсуждаться за закрытыми дверями. Возможно, тогда она и намекнула Саакашвили, что США были бы не против такой операции.

Как бы то ни было, никаких прямых свидетельств того, что США дали добро на эту операцию, за истекшие годы не появилось. Если добро и дали, то все сигналы были тщательно скрыты. Скорее всего, Саакашвили дали понять, что США не возражают против военной операции, но без жестких обязательств со стороны Вашингтона. То есть США были готовы никак не реагировать на агрессию и в случае ее успеха заявить: это было возвращение грузинских территорий, на которые Тбилиси имел право. В случае же осложнений и провала операции США оставались в стороне и могли возложить ответственность на Саакашвили.

Как точно выразился американский журналист, позже ставший главным редактором журнала «Тайм», Майкл Элиот, «язык тела» (body language) администрации Буша подтолкнул Саакашвили к принятию этого решения. Иными, словами, по версии Элиота, не было прямого согласования этой военной акции, но грузинский президент знал, что в случае начала войны со стороны Грузии США закроют на нее глаза. По этой версии, Вашингтон дал ему понять, что не возражает против такого развития событий.

Как известно, между моментом, когда грузинская армия начала бомбить Цхинвал, а российская группировка вошла на территорию Южной Осетии, прошло 8–9 часов. Связано это с тем, что нужно было время на реагирование. Но не исключено, что и с другим обстоятельством. Владимир Путин в качестве премьер-министра находился в те дни в Пекине, где стартовала Олимпиада. Там же находился и президент Буш. Они пересекались во время церемонии открытия Игр — по версии американских журналистов, Буш уговаривал Путина прекратить вторжение. Однако есть и другая версия, которая в то время ходила в дипломатических кругах. Согласно этой версии, Путин первым обратился к Бушу со словами о том, что Саакашвили начал войну. Это было еще до ответа со стороны России. Путин сообщил это в расчете на то, что Буш отреагирует, США все же были неформальными кураторами Грузии. Буш же якобы ответил: «Начал войну? Но никому не нужна война!» Однако ничего не предпринял. Хотя понятно, что один звонок Михаилу Саакашвили — даже не от президента США, а от помощника по национальной безопасности — вынудил бы Саакашвили прекратить обстрел.

Но реакции со стороны США не последовало, что подтверждает предположения относительно негласного согласия администрации Буша на агрессию. Вместо того чтобы остановить Саакашвили, США начали обсуждать свои действия на случай жесткого ответа России. Как позже стало известно, в Белом доме обсуждалась возможность бомбардировки Рокского туннеля, через который проходили российские войска, чтобы попасть на территорию Южной Осетии. Но в итоге от такой идеи отказались: бомбардировка туннеля слишком сильно приблизила бы США к прямому военному конфликту с Россией.

Позже, в вышедшей в 2010 году книге «Маленькая война, которая потрясла мир: Грузия, Россия и будущее Запада», американский политолог Рональд Асмус (один из авторов доктрины продвижения НАТО на Восток, а также помощник госсекретаря в администрации Клинтона) подробно описал реакцию в Вашингтоне.

Некоторые высокопоставленные сотрудники Белого дома, по словам Асмуса, «настаивали на рассмотрении вариантов ограниченных военных действий — таких как бомбардировка с целью блокировки Рокского туннеля», по которому двигались российские войска и через который осуществлялось их снабжение. Сторонники таких действий призывали и к другим точечным бомбовым ударам с целью не допустить разгрома грузинских военных сил российскими войсками. Наиболее активным сторонником такого сценария был вице-президент Чейни, в то время как помощник президента по национальной безопасности Стиве Хэдли был против таких ударов, предлагая «хорошо подумать о последствиях любых возможных военных действий». В итоге на совещании в Белом доме 11 августа 2008 года Буш не поддержал идею вмешательства США в войну в Грузии. «У собравшихся вокруг стола было ясное понимание: почти все военные шаги могли привести к конфронтации с Москвой, исход которой никто не мог предсказать и которая была не интересах США», — подвел итог Рональд Асмус.

Однако сам факт обсуждения такой возможности показывает, как далеко тогда зашло противостояние между Вашингтоном и Москвой. Российско-грузинская война стала первой зоной опосредованного столкновения между Россией и США, которое назревало со времени первой «оранжевой революции» на Украине.

Эта война стала прямым следствием резкого ухудшения российско-американских отношений. Саакашвили как клиент Соединенных Штатов посчитал, что может использовать эту ситуацию в своих интересах для короткой военной кампании по силовому возвращению Южной Осетии в состав Грузии.

Реакция Запада на грузинскую войну стала предвестием будущей его реакции на Сирию и Украину. Как говорят, одна молекула свидетельствует о состоянии всего организма; точно так же эта реакция показала, как мыслят западные политики и средства массовой информации, как общественное мнение формируется через массированную пропаганду, как его разворачивают против России. Уже тогда стали ясны механизмы использования такой ситуации для последующей организации масштабной политической атаки на Россию с участием ряда международных организаций.

В Цхинвале наряду с мирными гражданами погибли и российские миротворцы. Это давало России полное право на военный ответ. Тем не менее не Грузия, а именно Россия была обвинена Западом в нарушении международного права и договоренностей по Южной Осетии. Были приняты зубодробительные декларации со стороны НАТО. Международные организации типа ОБСЕ и ПАСЕ, как по команде, начали клеймить Россию, со схожими заявлениями выступили делегации из разных западных стран. Россию обвинили во всех смертных грехах. Фактически виновность России была продекларирована сразу, априори, без предъявления и обсуждения каких-либо доказательств. Все элементы кампании по демонизации России уже тогда были налицо. И можно было предвидеть, что произойдет в будущем в случае возникновения подобных ситуаций.

Если кто-то в России полагал, что будут попытки объективно оценить ситуацию, хотя бы исходя из того, что атака со всей очевидностью началась со стороны Грузии, ничего подобного не произошло. Правда замалчивалась, европейские и американские СМИ создавали информационный фон, крайне негативный для нашей страны. Единственное, чего не было тогда, по сравнению с 2014 годом, так это почти полного единства западной политической элиты. Если в США, Великобритании, Прибалтике и раздавались голоса в пользу новой холодной войны с Россией, то значительная часть Европы не хотела идти по этому пути.

Тогда же прозвучали первые призывы к изоляции России. С таким заявлением выступил, в частности, вице-президент США Дик Чейни, побывавший в начале сентября 2008 года в Италии и посетивший крупный политико-экономический форум под Миланом, в Черноббио. Выступление Чейни было исключительно жестким. В том же духе впоследствии, в 2014 году, после воссоединения Крыма с Россией и начала войны на Украине, выступали представители администрации Обамы.

Однако призыв Чейни к изоляции России вызвал в элитарной аудитории, собравшейся на озере Комо, лишь жидкие аплодисменты. Тогда сама идея изоляции, которая ближе к концу президентства Обамы была поддержана практически всеми европейскими лидерами, еще не получила признания в западном альянсе. В Европе многие знали о том, что на самом деле произошло в Грузии, знали, что была агрессия со стороны Тбилиси, хотя публично этого никто не признавал. Никто не встал на сторону России и даже не позволил себе выказать сомнение в декларативной и бездоказательной версии об агрессии со стороны Москвы, однако и решимости ополчиться против России тогда не было.

США тогда не удалось бы добиться, если бы они даже поставили такой вопрос, решения о выводе России из G8. На Западе были достаточно сильны круги, которые выступали за поступательное взаимодействие с Россией — и во Франции, и в Германии, и в Италии.

Именно президент Франции (она в то время председательствовала в ЕС) Николя Саркози сыграл важную посредническую роль в замораживании конфликта и стабилизации обстановки, когда помог договориться о разграничении сил на осетино-грузинской границе. Затем была проведена достаточно большая работа по нормализации на границе.

При этом Запад постоянно требовал от России вывода ее войск из Южной Осетии, а западные наблюдатели отказывались заезжать на территорию непризнанной республики со стороны России, настаивая на въезде только со стороны Грузии. Это приводило к проблемам: несколько раз юго-осетинские власти отказывались пускать наблюдателей ПАСЕ, готовивших доклад о последствиях конфликта, с грузинской территории. В итоге миссия наблюдателей проходила без наблюдения непосредственно на месте, они довольствовались информацией от жителей Грузии и официального Тбилиси, в силу чего готовили весьма односторонний анализ сложившегося положения. Из-за этого российская делегация голосовала против доклада в ПАСЕ. Мы предлагали обеспечить безопасный въезд докладчикам со стороны России, это бы все упростило. Но такой вариант всегда отвергался западными представителями.

Через год, 30 сентября 2009 года, глава комиссии ЕС по войне на Южном Кавказе швейцарка Хайди Тальявини признала: войну начала Грузия, хотя и оговорилась, отражая позицию Запада, что этому якобы во многом способствовала «вызывающая позиция России». Тем не менее было признано, что поводом для широких военных действий было нападение грузинской армии на российских миротворцев в Цхинвале.

Таким образом, было официально признано на международном уровне, что Тбилиси совершил акт агрессии. Цитирую доклад международной комиссии: «Боевые действия начались с масштабной грузинской операции против города Цхинвали… в ночь с 7 на 8 августа 2008 г., которой предшествовал массированный артиллерийский обстрел». Это, однако, так и не было признано западными СМИ. До сих пор западные журналисты и политологи пишут об «агрессии» России против Грузии как о бесспорном факте. Признание вины Саакашвили было сделано сквозь зубы. Его не сделать было нельзя. Но оно не получило широкого политического и информационного сопровождения. Общественное сознание на Западе застыло на том представлении, будто Россия атаковала Грузию. И только люди, хорошо разбиравшиеся в ситуации, знали о том, что произошло на самом деле, и знали об этом заявлении Тальявини. Российская сторона предприняла усилия для того, чтобы его максимально растиражировать, но, естественно, это было ограничено территорией РФ и тех стран, где есть наше информационное присутствие, то есть ряда республик бывшего СССР.

Таким образом, кризис был разрешен, снят с повестки дня, по крайней мере, в острой форме, но в общественном сознании и политических структурах на Западе утвердилась точка зрения о «виновности России». При этом никто не берет на себя труд эту позицию обосновывать — она уже воспринимается как факт. Что же касается заявлений комиссии во главе с Тальявини, то они просто остаются за пределами изложения истории конфликта. Идет замалчивание всей информации, противоречащей концепции «агрессивной России», осуществляющей империалистическое вторжение на территорию соседних стран. Именно тогда начала выстраиваться такая концепция. И те, кто ее выстраивал, подхватывали все обвинения в адрес Москвы — и в поддержке Приднестровья, и Южной Осетии, и Абхазии, которые звучали еще в 1990-е годы, — обвинения в скрытом или открытом империализме.

Отсюда черпали энергию и «доводы» русофобы и истерики типа Эдварда Лукаса из британского журнала «Экономист», французского публициста Бернара Анри-Леви, немецкого обывателя Джозефа Иоффе, и американские неоконсерваторы типа Пола Волфовица или Роберта Кагана, мужа Виктории Нуланд (долгое время была помощницей госсекретаря США по России). Вся эта публика при активном участии антироссийской элиты Польши и Прибалтики воспользовалась ситуацией, чтобы создать России максимально негативный имидж.

Но в то же самое время начался период критического переосмысления роли самих США в мировых делах. Это было связано с тем, что США долгое время не могли нанести поражение движению Талибан и другим исламистским силам в Афганистане, а также провалились в Ираке. США, как говорили, «выиграли войну, но проиграли мир», и, как выразился один из американских сенаторов, создали в Ираке рай для террористов. Это был очень серьезный удар по американскому политическому самосознанию, да и восприятию США во всем мире. Не столь серьезный, как поражение в войне во Вьетнаме, но весьма серьезный, особенно на фоне того ощущения полного внешнеполитического триумфа, с которым США вступили в нулевые годы. Финальным аккордом десятилетия «американского триумфа», которое началось с 1989–1991 годов, стала война против Югославии в 1999-м, которую США и их союзники провели абсолютно безнаказанно, без санкции СБ ООН и в нарушение международного плана. Четыре года спустя в Ираке началась совсем другая история.

В конце президентства Буша возник серьезный контраст между сохранявшимися настроениями триумфализма и политической реальностью. США использовали теракт 11 сентября 2001 года, чтобы начать массированное наступление на Ближнем и Среднем Востоке. Формально это был ответ США на исламистскую террористическую угрозу через демократизацию Ближнего и Среднего Востока. Но на деле вышло все наоборот. «Аль-Каида» из маргинальной организации, действовавшей в начале 2000-х на территории двух-трех государств, уже к концу пребывания Буша у власти действовала на территории 10–15 государств — от Северной Африки, Ближнего и Среднего Востока до Индонезии. А идея демократизации оказалась фейком, запущенным администрацией Буша и неоконами для прикрытия подлинных, весьма неприглядных целей своей политики на «большом Ближнем Востоке».

Речь шла на самом деле об усилении геополитического присутствия США в этом регионе. По сути, США решили колонизировать в военном и политическом отношении Ближний и Средний Восток. Именно для этого нужна была оккупация Ирака. И когда выяснилось, что вся военная мощь США не способна наладить относительно нормальную жизнь в оккупированной стране с 20-миллионным населением, а породила лишь хаос, которому не было конца, когда обнаружилась неспособность США справиться с талибами в Афганистане, тогда в США началось переосмысление роли и способностей Америки. Это совпало с появлением связанным с мировым кризисом 2008–2009 годов бурным ростом экономики и веса Китая и другими новыми факторами.

В первой декаде нулевых на страницах западной, прежде всего американской, прессы заговорили о том, рушатся ли США как «держава номер один». Политическое поражение в Ираке было воспринято как нечто ставящее под сомнение так называемое глобальное лидерство США.

Мировой финансовый и экономический кризис, начавшийся с Уолл-стрит, сильно повлиял на восприятие Соединенных Штатов в мире и на самовосприятие американцев. К политическому поражению в Ираке и полному тупику в Афганистане добавился финансовый крах самой Америки.

Ведь экономический кризис начался именно в США, на Уолл-стрит, с банкротства инвестиционного банка «Леман Бразерс», который входил в категорию «too big to fail», считался слишком крупным, чтобы обрушиться. Он входил в число системных банков, финансовых организаций и страховых компаний, которые, как предполагалось, были несущими конструкциями всей экономики США. Считалось, что нельзя допустить их краха, ибо тогда разрушится вся система.

В результате кризиса погибли несколько ведущих банков США, на грани краха оказались крупнейшие ипотечные компании Freddie Mac и Fannie Mae, где крутились триллионы долларов. Кризис сильно ударил по европейским странам, его волны докатились даже до таких островков финансовой стабильности, как Дубай.

На Давосском форуме 2009 года, где присутствовал Путин в качестве премьер-министра, находился и премьер Китая. Они выступили в унисон. Оба указали на то, что высокомерная самоуверенность Запада в абсолютной правильности, непогрешимости и неуязвимости западной экономической модели не выдержала проверку практикой. Как иронично сказал китайский представитель, «наши учителя немножко поторопились». Поспешили, объявив либеральную экономику неким посткапиталистическим феноменом, который не подвержен серьезным финансовым потрясениям. Безкризисная неолиберальная модель оказалась мифом.

Эти события усилили школу пораженцев в США. К геополитическим факторам добавился важный системный. Возник вопрос: способна ли вообще американская экономика оставаться на лидирующих позициях? Не произойдет ли так, что она уже завтра уступит место Китаю, Индии, другим новым экономикам? По всему миру возникли сомнения и в устойчивости доллара.

В США все чаще стали вспоминать знаменитый труд гарвардского профессова Пола Кеннеди «Взлет и падение великих держав», вышедший в 1976 году. Кеннеди вывел закономерность: все империи гибли по одной причине — они брали на себя слишком много обязательств, их национальная экономическая база не справлялась с чрезмерным количеством обременений. Этот феномен наблюдался еще в Римской империи, он же привел к падению Испанской, Французской и Британской империй. Ученый назвал этот феномен over-extension — «чрезмерное расширение», которое порождает перенапряжение сил в результате чрезмерных обязательств, прежде всего военных и финансовых.

Крах ждал бы, скорее всего, и США, с их колоссальным госдолгом, если бы американцы не создали такую систему, благодаря которой эта страна является всемирным финансовым паразитом. США живут за счет всего мира, печатая доллары, общий объем которых давно не соответствует тому объему товаров и услуг, которые производит американская экономика. Если бы США не создали систему всеобщей зависимости от доллара, то, конечно, давно бы рухнули. Но они ее создали. И теперь США сами — «too big to fail», то есть слишком велики, чтобы рухнуть, поскольку на них замкнута вся глобальная финансовая система, они могут себе позволить такой долг.

Поскольку никто в банкротстве США не заинтересован, они держатся за счет круговой поруки. За счет того, что Китай, Япония, России и многие другие страны держат свои резервы в американских ценных бумагах. Главные кредиторы Америки не заинтересованы в ее разрушении.

Все это позволяет США выжить. Но одно дело выжить, а другое дело — быть неоспоримым лидером, осуществить ту заявку, которую США сделали после распада СССР, когда Буш-старший объявил, что наступил «новый мировой порядок» во главе с Америкой, где будут править США вместе со своими ближайшими союзниками, по сути, младшими партнерами.

С этой заявкой на тотальное лидерство США не справились не только в конкретных странах: Ираке, Афганистане, Ливии, Сирии, но и на уровне собственной экономической модели, которую они представляют. Кризис показал, что эта модель весьма уязвима. Крупные экономисты, нобелевские лауреаты — такие как профессор Джозеф Стиглиц из Гарварда, Пол Кругман и другие — стали говорить о том, что острые кризисы заложены в современной неолиберальной модели, которая делает ставку не на движение товаров и услуг, а прежде всего на движение денег.

Политический провал в Ираке и финансовый кризис 2008–2009 годов стали отправной точкой для перехода США в новое состояние. Если до войны в Ираке США воспринимались как безусловный лидер «однополярного мира», то через пять лет после начала оккупации Ирака Америка из неоспоримой глобальной державы стала превращаться в страну с оспариваемым лидерством. Оно оспаривается на целом ряде направлений. На геополитическом направлении — с Россией и Китаем, особенно когда речь заходит о Дальнем Востоке, но также Ираном и даже КНДР, которая бросила открытый вызов США, создав собственное ядерное оружие.

Оспаривается на финансово-экономическом направлении всеми теми, кто пострадал от этого кризиса и осознал, что у неолиберальной модели есть серьезные изъяны и ограничения.

Оспаривается и на уровне общественного мнения. Доверие к США резко упало. Печально знаменитая пробирка Колина Пауэлла (липовое доказательство оружия массового поражения у Ирака) была не просто неудачным для США эпизодом в истории ООН. Она сохранилась в глобальной политической мифологии как хрестоматийная американская ложь, одна из отправных точек в оценке внешней политики США.

В США, правда, настаивают: это был невольный обман, неправильное чтение разведывательных данных или прямая ошибка разведки. Но в России и многих других странах уверены, что это был сознательный обман. И конечно, таковым он и был. Позже в мемуарах это признал не кто иной, как сам Пауэлл.

В силу всех этих факторов период с 2003 по 2009 год — от оккупации Ирака до финансового кризиса — стал началом заката однополярного мира и абсолютного американского лидерства. Конечно, это будет длительный процесс. У США сохраняется огромный запас прочности. Он позволил им выйти из этого кризиса с минимальными потерями. И все же США не сумели восстановить образа неоспоримого лидера «однополярного мира». Это ощущение пронизывало всю американскую предвыборную кампанию 2016 года и стало важнейшей причиной поражения Хиллари Клинтон и победы Дональда Трампа, который пообещал исправить ситуацию, сделав Америку вновь великой (Greatagain).

Очень сильно возросло самосознание и экономическая мощь Китая. Кризис, от которого Китай пострадал меньше прочих, дал Пекину моральное основание заявить, что он тоже вправе определять правила мировой торговли, да и мировой политики. Ослабив США и страны западного альянса, кризис вбросил Китай на первые позиции. И уже через 5 лет, в 2014 году, по данным МВФ и Мирового банка, Китай обошел США по такому важному показателю, как ВВП (валовый внутренний продукт) по паритету покупательной способности, то есть объему произведенных в стране товаров и услуг в пересчете на покупательную способность населения. И с тех пор Китай по этому показателю на первом месте, США от него по-прежнему отстают.

Проявившаяся слабость США усилила и российское национальное самосознание, хотя и Россия пострадала от кризиса. Это было заметно в речи Путина на Давосском форуме, не издевательской, но не без иронии, где он прошелся по западным финансовым институтам. Западной аудиторией этот тон был воспринят как вполне заслуженный, возмущения не было.

Эти сдвиги придали уверенности и новым центрам силы — таким как Индия, Бразилия, Южная Африка, Мексика, Индонезия — странам, которые находятся «на подхвате» и готовятся войти в ряды ведущих держав мира. Их сдерживает в основном низкий уровень жизни большой части населения. Но по объективным экономическим параметрам эти страны уже находятся на подходе к ключевым ролям. Достаточно сказать, что, по подсчетам экономистов, к 2020 году совокупный ВВП стран БРИКС обойдет совокупный ВВП США и Евросоюза, достигнув 32,5 триллиона долларов против 32 триллионов.

Еще в 2005 году произошло важное событие, которое тогда мало кто заметил, но которое, на мой взгляд, стало предвестником революции против однополярного мира революции в пользу многополярности. Это событие заложило экономическую основу многополярности: в 2005 году так называемые развивающиеся экономики, и Россия в их числе, создали больше товаров и услуг, чем классические развитые экономики. То есть глобальный альянс США, Канады, Австралии, Японии и ЕС стал уступать остальному миру по объему производственных товаров и услуг.

За столь крупными мировыми экономическими изменениями неизбежно происходит перераспределение политических ролей. Не сразу, но неизбежно. После кризиса мир вступил в новую эпоху — эпоху начала конца «однополярности». Это не означает немедленного краха доллара и обрушения США, как поспешно предсказывали некоторые. У Америки сохраняются огромные ресурсы, это экономически мобильная, хорошо вооруженная, информационно сильная технологическая держава с разветвленной системой влияния на внешний мир и распространения своей культуры (чем не могут похвастаться такие крупные державы, как Китай, Индия, Россия).

И все же совпадение объективных параметров и субъективных привело к тому, что в 2008–2009 годах мы вступили в качественно новый этап. Этап относительного, медленного, но неуклонного снижения глобальной роли США. Начались и сдвиги в миропорядке, что стало очевидным во время конфликта в Сирии и после госпереворота 2014 года на Украине. В обоих случаях носителем этих сдвигов стала Россия. Поэтому на Западе ее посчитали главным «нарушителем спокойствия». Всегда, когда рушится старая глобальная система, кто-то выходит на первый план как нарушитель спокойствия. Как правило, это та страна, которая в наибольшей степени страдала от экспансии ослабевшего затем гегемона. Если Россия 1990-х годов не могла ничего противопоставить расширению Запада, то Россия 2014 года уже могла противопоставить поддержанному Западом перевороту на Украине операцию по воссоединению с Крымом, основанную на ясно выраженной воле населения полуострова. Это был не только политический и военный ответ. Действия России имели стратегический характер: ведь контроль над Крымом и обладание Севастополем — это контроль над всей северной частью Черного моря.

Но еще раньше, уже к 2007–2008 годам, стало ясно, что внешнеполитические доктрины России и Запада не просто различны — они несовместимы. Как минимум экспансионистские устремления США на постсоветском пространстве стали несовместимы с интересами укрепившейся России, которая твердо решила остановить эту экспансию. В этом смысле российско-грузинская война была рубежной.

9. Попытка «перезагрузки» и переход к «прохладной войне»

Если посмотреть на историю советско-американских и российско-американских отношений, то можно увидеть чередование кратких периодов относительно умеренной американской политики по отношению к России и определенного взаимодействия между двумя державами (то, что получило название «разрядки») и гораздо более продолжительных периодов жесткого внешнеполитического курса со стороны США и обострения отношений, то есть холодной войны. Об этом говорит вся послевоенная история. При этом инициатива таких обострений, как правило, исходила от США, которых не устраивала политика СССР, а затем и России, а также их конкретные шаги на мировой арене.

1945–1946 годы — период, когда еще действовала логика антигитлеровской коалиции, когда в США при президенте Рузвельте и даже при Трумэне сохранялась инерциальная сила прежних отношений. Она проявлялась и в совместном обсуждении будущего Германии и многих других вопросов, и в довольно сдержанном отношении американской прессы к сталинскому Советскому Союзу.

После Фултоновской речи Черчилля от 5 марта 1946 года, где прозвучали знаменитые слова о «железном занавесе», разделившем Европу, начался переход к первому этапу холодной войны. В 1941–1947 годах происходила смена послевоенных правительств стран Восточной Европы на социалистические, ориентированные на СССР. Запад это категорически не устраивало. Началась холодная война, которая длилась до конца 1950-х годов.

Первая разрядка случилась после визита Никиты Хрущева в США в сентябре 1959 года. Период потепления длился полтора-два года и завершился мощнейшим обострением. Его пик пришелся на октябрь 1962 года: Карибский кризис, противостояние вокруг Кубы, которое едва не завершилось ядерной войной. Но до этого, в 1961-м, был еще и почти столь же острый Берлинский кризис, когда Европа оказалась на грани войны.

Затем был период ослабления напряженности, но снова очень короткий. Он был отмечен встречей Хрущева с Кеннеди в Вене и подписанием договора 1963 года о запрещении ядерных испытаний в трех средах: на суше, в воздухе и воде (разрешались только подземные испытания). Затем, после убийства Кеннеди в ноябре 1963 года и прихода к власти Л. Джонсона, — новое обострение до конца 1960-х годов, прежде всего из-за войны США во Вьетнаме.

Война складывается неудачно для США. Уже в конце 1960-х становится ясно, что американцы терпят поражение и Вьетнам им не удержать. В начале 1970-х годов вновь президентом Никсоном предпринимается попытка улучшения отношений между США и Советским Союзом. Никсон едет в Москву, стороны подписывают договор по ПРО (1972 г.) и ОСВ-1. Начинается знаменитая «разрядка». Она длится до первой половины президентства Картера, то есть до конца 1970-х годов, когда Советский Союз принимает решение ввести войска в Афганистан в декабре 1979 года.

Происходит резкое обострение, США бойкотируют Олимпиаду-80 в Москве, в США к власти приходит Рейган, который объявляет так называемую программу звездных войн. СССР бойкотирует ОИ-1984 г. в Лос-Анжелесе, начинается острейший кризис вокруг ядерных ракет средней дальности в Европе. В мире все чаще говорят об угрозе ядерной войны и перспективе «ядерной зимы». Все это заканчивается так называемым нулевым вариантом: стороны договариваются не размещать ракеты средней дальности ни в Западной, ни Восточной Европе. Это открывает путь к новой разрядке Горбачев — Рейган.

Впрочем, у этой разрядки есть существенное отличие от предыдущих. Если до этого периоды разрядки были основаны на балансе интересов и определенном равновесии сил, то с ослаблением СССР при Горбачеве и его распадом при Ельцине разрядка приобретает принципиально иной характер: отныне в ее основе лежит геополитическое и стратегическое отступление СССР, России, которая подстраивается под американскую систему внешнеполитических координат за счет собственных национальных интересов.

Чисто внешне это выглядело как попытка нового руководства России в лице Ельцина через сдачу геополитических позиций сделать заявку на вступление в западный альянс. Теоретическая возможность присоединения России к главной структуре объединенного Запада — НАТО обсуждалась вплоть до 2000 года. На это была идея без будущего. В 1990-е годы выяснилось, что отказ от коммунистической идеологии, социалистического блока и военного противостояния с США вовсе не означает, что у России принципиально изменилась система национальных интересов: даже в советский период она лишь частично формировалась под воздействием идеологии и в основном определялась геополитическим положением страны. А это положение диктовало и диктует важнейший постулат: ни СССР, ни Россия были совершенно не заинтересованы в приближении к ее границам военного альянса, в который она не входит и входить не будет. Более того: во все времена Москва рассматривала это как угрозу безопасности страны. Со времен Ришелье, сформулировавшего понятие национального интереса, было очевидно, что экспансия любого альянса, если туда входят соседние страны, но не входит ваша страна, противоречит интересам вашей страны. Между тем Запад именно тем и занимался, что усиливал эту угрозу, неуклонно расширяя НАТО — военно-политический альянс, который с каждым расширением все больше приближался к нашим границам.

Однако как Советский Союз был заинтересован в дружественном, безопасном окружении в виде стран так называемого социалистического содружества, а к югу от своих границ — стран, которые не представляли угрозы (как тот же Афганистан, пока он был стабильным королевством), так и современная посткоммунистическая Россия заинтересована в доброжелательном окружении. Это диктуется не только потребностями безопасности, но и экономики. Ведь Россия остается достаточно крупным экономическим центром: с 2005 года она входит в десятку ведущих стран мира по ВВП. В лучшие годы Россия занимала 5–6 места в мировой табели о рангах с объемом ВВП в 2,5 триллиона долларов. Страна с таким экономическим потенциалом нуждается в хороших соседях — ведь это дает возможность расширять рынки сбыта, выстраивать новые интеграционные структуры. И это, конечно, отвечает нашим национальным интересам.

В интересах России оказывать влияние на ход ключевых мировых событий в нужном ей направлении и в соответствии со своими собственными представлениями, не оставляя это поле полностью другим игрокам — США, Германии, Франции, Англии. Здесь возникает соперничество доктрин, подходов, пониманий, каким должен быть современный мир. Для России очень важно, чтобы Ближний Восток не превращался в зону постоянного хаоса. Хаос генерирует террористическую активность и внешнюю экспансию радикальных фундаменталистских течений. А она, как показали события в Чечне и соседних с ней республиках, крайне опасна и для Северного Кавказа, и для Средней Азии — нашего «мягкого подбрюшья», где относительно светские постсоветские режимы могут оказаться — и уже оказывались — под давлением радикальных сил, использовавших Афганистан как базу для дальнейшей экспансии.

В силу этих факторов у России есть совокупность интересов, которые не совпадают с американскими или прямо противоречат им. 1990-е годы показали, что, пытаясь приспособиться к США, подстроиться под них, Россия фактически отказывалась от своих интересов. Найти примирение между национальными интересами России и США оказалось чрезвычайно сложно.

Даже в тех областях, где наши интересы объективно сходятся, наблюдаются серьезные противоречия. Например, в сфере нераспространения ядерного оружия. И Россия, и США в этом заинтересованы. Ни мы, ни США не заинтересованы в превращении Ирана в ядерную державу, поскольку это открывает дверь для гонки ядерных вооружений на Ближнем и Среднем Востоке. В этом случае с высокой долей вероятности Саудовская Аравия пойдет по этому же пути, возможно, Турция и Египет. То есть как минимум четыре государства Ближнего Востока, не считая Израиля, могут пойти по пути создания ядерного оружия. А если учесть, что им уже обладает еще одно мусульманское государство — Пакистан, которое уже находится в противостоянии с ядерной Индией, то мы получим огромный пояс ядерных держав, находящихся в зоне повышенной политической нестабильности. США рассматривают Иран как своего противника со времен иранской революции 1979 года и захвата американского посольства в Тегеране. К Ирану крайне враждебно относятся и ближайшие союзники США на Ближнем Востоке, прежде всего Саудовская Аравия и Израиль. Для России же Иран — дружественное государство, никогда не создававшее угроз для нашей безопасности в Чечне и сотрудничающее с нами в Сирии. Оттого и подходы к иранской ядерной и ракетной программе разные. Более того: в США немало сторонников войны против Ирана, к этому же подталкивает США правительство Израиля. Для нас же идея военных действий против Ирана неприемлема.

Это же относится и к отношению к ядерной программе Северной Кореи. И здесь острота восприятия проблемы различна. Ядерная программа Северной Кореи не направлена против России, она направлена потенциально против Южной Кореи, Японии как ближайшего союзника США и, прежде всего, против самих Соединенных Штатов как главной угрозы для безопасности КНДР. Пхеньян никогда не ставил своей задачей «дотянуться» до Москвы, не угрожал Советскому Союзу или России в военном отношении. Мы сейчас — не близкие друзья, но КНДР и США — открытые враги. Администрация Трампа не раз угрожала применить силу оружия против КНДР.

В еще одной важной области пересечения интересов необходимости борьбы с терроризмом — расхождения еще более крупные. Как принцип ее необходимость признают обе стороны. Но на практике все иначе. В конце 1990-х — начале 2000-х годов, когда Россия столкнулась с терроризмом и экстремизмом в Чечне, США и их ближайшие союзники в явной или скрытой форме политически поддерживали сепаратистов, США принимали эмиссаров Аслана Масхадова. Великобритания давала убежище боевикам, которые участвовали в военных действиях против России и которых мы с полным основанием считаем террористами. Наиболее известен Ахмед Закаев, который получил политическое убежище в Великобритании. Известно также, что очень многие лидеры террористов нашли пристанище в различных государствах Ближнего и Среднего Востока Турции, Катаре, Иордании.

Теоретически все государства согласны с тем, что необходимо бороться с терроризмом. Но конкретное отношение к террористическим организациям — разное. Это стало особенно очевидным в ходе Сирийского конфликта. Тогда как Россия рассматривает ряд организаций, которые действуют против правительства Асада как террористические, Запад отказывается их признавать таковыми. Более того, США прямо или косвенно поддерживали и ИГИЛ, и Джабхат ан-Нусру в Сирии, хотя и признают обе эти организации террористическими, а ан-Нусра вообще является отпрыском Аль-Каиды — официального заклятого врага США.

Не менее важно и другое обстоятельство — значительный сдвиг в национальном самосознании России, который произошел в конце 1990-х годов. Период крайней слабости страны и острого кризиса самовосприятия (того, что я бы назвал острым комплексом национальной неполноценности) пришелся на девять лет ельцинского правления. В 2000-е годы он сменился периодом относительного восстановления силы и восприятия России как великой державы со своей суммой интересов. Этот процесс был не просто реакцией на действия Запада. Да, страна только начала выходить из фазы экономического и демографического упадка, но к 2006–2007 годам все же на уровне общественного сознания произошел важный сдвиг: мы стали воспринимать себя как государство, которое имеет собственную основу существования, а не должно гнаться за так называемыми западными демократиями, пытаясь копировать и отрицая собственные исторические корни и политическую культуру. И уж тем более не должно делегировать свой суверенитет западным странам и от них получать согласие на внутри- и внешнеполитические действия.

В этом очень важную роль сыграла победа во второй чеченской войне. В отличие от поражения в первой, когда Ельциным были подписаны Хасавюртовские соглашения, эта победа показала, что Россию можно сохранить, что при правильной политике дезинтеграция СССР не распространится на Россию. Она показала также, что у Центра есть сила и политическая воля противостоять распаду страны. Это, конечно, сыграло большую роль в изменении самосознания.

Одновременно те политические силы, которые ассоциировались с отступлением России на мировой арене, потеряли политическое влияние (даже при том, что их представители частично остались во власти, заняв некоторые важные позиции, как А. Чубайс). Но адепты зависимости от Запада перестали существовать как движение, которое имеет моральное право возглавить страну. Символом их упадка стали 3,9 процента голосов, отданные за СПС в 2003 году. Их политическая линия рухнула. Попытка Михаила Прохорова позже ее возродить дала ограниченный результат. В 2012-м на выборах президента Прохоров получил более 20 процентов голосов москвичей, то есть в наиболее прозападном, наиболее космополитическом городе, где проживает наивысшая в стране доля людей с высоким уровнем доходов. Но по России в целом Прохоров получил всего 8 процентов голосов. Это показало, что в стране есть определенные слои, которые тяготеют к либеральной модели и прозападной политике. Однако эти слои имеют ограниченное влияние, их потолок не выше 10 процентов. А президентские выборы 2018 года нанесли еще более сильный удар по прозападным либералам: два их кандидата — Явлинский и Собчак — на двоих получили чуть больше 2,5 процента голосов.

Те политические силы, которые возглавили страну в 2000-е годы, хотя часть из них вышла из ельцинской системы власти, исходили уже из иных ориентиров. Они ставили перед собой задачу отстроить самостоятельную, независимую, суверенную, но не изолированную от внешнего мира Россию. Эта новая установка отражала не только настроения бо́льшей части населения, но и политические инстинкты российской национальной элиты, которые были временно подавлены после распада СССР, но сохранились в политической психологии российского общества.

На Западе, правда, называют это «комплексами» былого величия страны. Однако можно говорить о комплексах, когда страна делает заявку на бо́льшую роль, чем та, которая соответствует ее потенциалу. В случае с Россией термин «комплексы» не подходит: потенциал у России таков, что она правомерно делает заявку на роль одного из ведущих государств мира. Другое дело, что слабости и несовершенство нашей экономической политики, ее противоречивость, неспособность в полной мере использовать этот потенциал подрывает внешнеполитические возможности России. Можно признать, что работа с этим потенциалом на ряде направлений весьма неадекватная. Однако во всем мире, называя ведущие, наиболее весомые державы, в их число включают, прежде всего, США, Китай и Россию, но не Францию или Великобританию.

Поэтому речь в случае с Россией идет не о комплексах, а о присущих нашему общественному сознанию политических инстинктах, то есть о том, что нам достается генетически. Несмотря на весьма драматические периоды нашей истории, когда поляки дважды занимали Кремль, когда Наполеон взял Москву, когда мы потерпели поражение в Крымской, а позже в русско-японской войнах, когда мы откатились до Москвы и Сталинграда под напором гитлеровских войск, наш национальный политический инстинкт состоит в стремлении к независимости и к положению одной из ведущих держав мира. Так сложилось исторически, и роспуск СССР не отменил этой глубинной установки русского национального самосознания.

Этот политический инстинкт иногда проявлялся даже у Бориса Ельцина. На одной из встреч с экспертами по внешней политике, в которой мне довелось принять участие (нас пригласили в Кремль для обсуждения его речи на юбилейной Генеральной Ассамблее ООН), Ельцин сказал: «Надо выступить так, чтобы все поняли: Россия уже не та», что она стала весомее, чем в 1991–1993 годах. Ельцин не ставил задачу выступить как представитель обычной средней страны. Нет, он пытался подчеркнуть особое место России. И это настроение было характерно для основного массива нашей политической элиты, кроме весьма узкой прозападной либеральной части, которая упорно сравнивала Россию с Португалией по ВВП на душу населения, хотя абсурдность такого сравнения очевидна: разумеется, уровень жизни важен, но не только им определяется вес державы в современном мире.

В этой ситуации политика «перезагрузки» отношений между Россией и США могла дать лишь ограниченные результаты. И вряд ли могла быть долговечной. Причиной согласия США на «перезагрузку» стала смена администраций в Белом доме и стремление использовать иную стратегию в отношении России. К приходу в Белый дом Барака Обамы стало ясно: конфликтная линия поведения США по отношению к России, к которой скатилась администрация Буша, не дала результатов. Напротив, Москва все меньше поддавалась на давление Вашингтона. А война в Грузии показала, что Россия может — в случае необходимости — использовать военную силу за рубежом и что Соединенные Штаты, если только это не затрагивает их непосредственно, не станут рисковать и ставить ситуацию на грань войны между ядерными державами ради маргинальных для них, но важных для России интересов.

Как уже не раз было, разрядка в форме «перезагрузки» последовала за периодом обострения отношений, кульминацией которого стала война между Россией и Грузией. Администрация сменившего Буша Барака Обамы решила отказаться от дрейфа к холодной войне. Тем более что это соответствовало изначальным установкам Обамы, который пришел в Белый дом как «анти-Буш», как президент-миротворец. Обама был одним из немногих американских сенаторов, который голосовал против войны в Ираке. Он обещал быстрое решение палестино-израильского конфликта, выступал за примирение США с мусульманским миром после «крестового похода» Буша. В июне 2009 года Обама обратился к мусульманскому миру — произнес свою знаменитую речь в Каирском университете. В ней Обама протянул руку дружбы исламскому миру, что дало повод произраильскому лобби в США обвинить его в проарабских настроениях. В СМИ США появились карикатуры Обамы в белых одеждах в виде мусульманина, вспомнили его второе имя Хуссейн (Барак Хуссейн Обама сын белой американки и мусульманина из Кении).

Миротворческая риторика, характерная для начала первого срока Обамы, была распространена и на Россию. Его администрация, в отличие от администрации Буша, хотела использовать по отношению к России другой набор инструментов влияния.

Были и другие соображения. За полгода до выборов 2008 года в США в России к власти пришел молодой президент Дмитрий Медведев. Именно с ним намеревался наладить «особые отношения» Барак Обама. При этом расчет был сделан на то, чтобы противопоставить Медведева Путину и подтолкнуть Москву к более покладистой или даже проамериканской внешней политике.