Глобальные шахматы. Русская партия

Все это сыграло решающую роль в переосмыслении Россией взаимоотношений с Западом. В России на руководящем уровне стало укрепляться убеждение, что Запад стремится воспользоваться периодом нашей экономической и геополитической слабости, чтобы максимально укрепить собственные геополитические позиции и превратить Россию в страну с ограниченным суверенитетом. Страну, которой можно диктовать модель поведения, указывать, как голосовать в ООН, как вести себя на европейском континенте, по отношению к другим государствам бывшего СССР. Замысел состоял в том, чтобы перед подавляющей военно-политической мощью объединенного Запада Россия начала сдавать оставшиеся позиции и перешла к внешнеполитическому обслуживанию интересов Запада. Важнейшим рубежом стала война в Югославии. Она показала, что соперничество Запада с Россией продолжается.

В этих условиях линия на приспособление к США, а по сути — подчинение им, которую проводил в этом вопросе Виктор Черномырдин как спецпредставитель по югославскому урегулированию, уже не воспринималась российской политической и военной элитой как правильная. Любопытно, что в своей книге «Билл и Борис» Строуб Тэлботт дал весьма лестные характеристики Черномырдину и весьма плохие — российским военным, прежде всего генералу Ивашову. В книге бывший замгоссекретаря противопоставлял экс-премьера генералам и прямо отмечал, что, если бы дело зависело от Черномырдина, броска на Приштину не было бы. Но в России линия Черномырдина вызвала большое отторжение, а линия Примакова получила поддержку большей части элиты.

Судя по всему, Владимир Путин тяготел ко второй модели поведения России на мировой арене, но при этом хорошо отдавал себе отчет в тех ограничениях, с которыми мы сталкивались. Среди них — большая зависимость от Международного валютного фонда, от западных кредитов. Денег в казне было мало. У нас не было боеспособной армии — ее успешно развалили и разворовали в 1990-е годы. То есть эмоционально Путин принадлежал к примаковцам. Но политически понимал, что пойти по этому пути безоглядно Россия не может.

На первом этапе перед Путиным, как представляется, стояла задача остановить внешнеполитическое отступление России и выстроить такую сумму отношений, которая позволила бы стране начать возвращать себе тот авторитет, который был у Советского Союза. После потери более 9 млн кв. километров территории Россия по потенциалу не могла сравниться с СССР. И все же она могла претендовать на крупную роль в мировых делах как главная держава Евразии, представленная в Совете Безопасности ООН, имеющая статус ядерной державы и сохранившая огромную территорию.

Тот факт, что Россия по определению является сверхдержавой Евразии, принципиален. Евразия является «телом» современного мира. Это регион, где находится наибольшее число значимых государств и все ядерные державы, кроме США. Здесь сосредоточены две трети мировых запасов природных ресурсов, в том числе нефти и газа. Здесь же, в Евразии, сосредоточены основные мировые кризисы — от ближневосточного до корейского. И судьбы человечества на протяжении всей истории за редким исключением зависели от событий в Евразии. Исключением можно назвать лишь нападение Японии на Перл-Харбор и Карибский кризис. А все остальные войны проходили на евразийском континенте: 1-я и 2-я мировые, корейская, вьетнамская, ближневосточный конфликт, война в Ираке, война в Югославии, советско-китайский конфликт в конце 1960-х, индо-пакистанский конфликт, ирано-иракская война… И расположение России в Евразии, где она является в военно-политическом отношении самой важной державой, конечно, придает ей особый вес.

Путину надо было найти такой алгоритм международного поведения, который отличался бы от ельцинской линии подыгрывания Западу, но при этом не привел бы к острой конфронтации с западным альянсом, к чему Россия начала 2000-х была совершенно не готова.

Путин пришел к власти в условиях ухудшения российско-американских отношений. Оно было вызвано тем, что уже к началу 2000-х годов консервативная часть американского правящего класса стала заявлять, что Россия постепенно возвращается к своей предыдущей роли соперника Соединенных Штатов. Западный мир безошибочно учуял это в политике Евгения Примакова. Уже тогда были острые несогласия по Югославии, по Ираку. Не случайно в 1998 году в газете «Уолл-стрит джорнэл» появилась статья «Fire Primakov» («Увольте Примакова»). Таким образом, уже тогда, в 1998–1999 годах, в США возникло раздражение в связи с тем, что Россия начинает слегка приподнимать голову. Хотя еще была в очень зависимом положении и приподнимала голову очень аккуратно. Но уже тогда это вызвало в США противодействие и возмущение. Атмосферу дополнительно накаляла вторая война в Чечне, последовавшая вслед за набегом банд Басаева на Дагестан.

Генезис отношений России с США при Путине невозможно понять, если оставить в стороне фактор Чечни. Для государственника Путина возвращение этой республики в состав России стало первым и самым главным приоритетом. Тем более что лидеры сепаратистов намеревались вовлечь в процесс отделения от России и соседние республики. Это и стало причиной второй чеченской войны.

Для Путина как для премьера, а затем президента это был вопрос сохранения целостности, а значит — и выживания России как государства. Для руководства США это была, напротив, «ахиллесова пята» России. Вашингтон постоянно призывал Путина к переговорам с сепаратистами в лице Масхадова, отлично зная, что единственное, о чем они готовы были вести переговоры, было полное отделение Чечни от России.

Эта тема стала главной причиной напряженности, возникшей уже в ходе первых встреч между Путиным и Клинтоном, который регулярно поднимал в беседах с Путиным вопрос о войне в Чечне. Позже Путин не раз возвращался к этой теме, вспоминая, как США политически поддерживали чеченских террористов и тем самым фактически помогали подрыву целостности страны.

Джордж Буш-младший пришел в Белый дом в атмосфере заметно усилившейся антироссийской кампании. Попутно били по Клинтону — мол, Клинтон «потерял» дружественную Соединенным Штатам Россию. Ту, что готова была таскать каштаны из огня для Вашингтона и получать за это почесывание за ушком. И вот этой России, дескать, больше нет, и Клинтон в этом виноват. «Кто потерял Россию?» — таков был предмет острых дебатов в американских СМИ в период перехода от Клинтона к Бушу. И вывод был такой: «потеряли Россию» демократы, а миссия Буша должна состоять в том, чтобы «поставить Россию на место».

Кстати, темы американских предвыборных кампаний поразительным образом повторяются. На последних выборах уже Хиллари Клинтон разыгрывала «русскую карту» и твердила о необходимости поставить Россию на место. А тогда, в 2000 году, с этой картой выступала команда Буша. Жесткие заявления делала Кондолиза Райс, другие представители Республиканской партии. Неоконсерваторы обвиняли Москву во всех грехах.

Путин стал президентом весной 2000 года, Буша избрали в ноябре — через полгода. И первые несколько месяцев взаимоотношения двух стран были очень напряженными. США решили отыгрывать линию жесткости.

Но тут произошли весьма любопытные события. К этому времени начал поднимать голову Китай, вышедший на очень высокие темпы экономического роста. В конце марта — начале апреля 2001 года я находился в составе делегации российских политологов и экспертов в Соединенных Штатах. У нас была запланирована встреча с Кондолизой Райс, занимавшей пост помощника президента по национальной безопасности. Встреча должна была проходить в Западном крыле Белого дома, где размещен Совет по национальной безопасности, в зале под названием «Зал Рузвельта» (залы там носят имена американских политиков). Мы ждали Кондолизу Райс. Примерно через пять минут к нам подошла помощница Райс и сообщила, что, к сожалению, госпожа Райс принять нас не сможет, потому что в Вашингтоне с визитом находится президент Египта Мубарак и ее график изменился. Поэтому вас, говорит, примет заместитель госпожи Райс — Дэн Фрид.

До этого Фрид был послом США в Польше и был известен весьма русофобскими взглядами. Я с ним до этого уже встречался и знал, что он отличается тем, что очень занудно излагает свои позиции. И перспектива в очередной раз выслушивать его рассуждения меня нисколько не обрадовала, напротив, привела в состояние некоторого уныния. Но другие мои коллеги с ним не встречались и не возражали: ну, Фрид так Фрид.

А дальше случилось непредвиденное. Через 40 минут в RoosveltHall стремительно вошла одетая в красный костюм Кондолиза Райс. Деловая, энергичная, подтянутая. И сказала: «Я все-таки нашла время для встречи с вами. Хочу, чтобы вы донесли до Москвы определенный месседж. Месседж состоит в том, что эта администрация не собирается конфликтовать с вами. Эта администрация хочет выстроить с вами отношения. Потому что для нас важны контроль над ядерным вооружением, разрешение региональных конфликтов. Для нас важна борьба с государствами-изгоями, которые бросают вызов современному миропорядку. И мы хотим быть с вами партнерами».

Это были неожиданные слова. До этого мы слышали от Кондолизы Райс и ее коллег совсем другие разговоры, в основном о том, как надо поставить на место Россию. И вдруг выясняется, что мы уже почти привилегированные партнеры. И если мы ими еще не стали, то утвердить США и Россию в этой роли — одна из задач администрации Буша-младшего.

Беседа продлилась около часа и была весьма содержательной. В чем была причина такого поворота? Вернувшись в гостиницу, я понял, что произошло. Встреча с Райс прошла 1 апреля, а в ночь с 31 марта на 1 апреля китайский «МиГ» столкнулся с американским самолетом-разведчиком над Южно-Китайским морем. Вероятно, намеренно столкнулся, специально задев «американца» крылом. Самолет-разведчик после этого не смог продолжать полет и был вынужден сесть на одном из китайских островов. Видимо, была специально поставлена задача его повредить и посадить.

Как посчитали в Пекине, самолет США пересек воздушную границу Китая. В итоге китайцы целую неделю продержали у себя экипаж и отказались поддаться на давление США, которые требовали сразу же — завтра! — вернуть экипаж и самолет. В итоге самолет вернули только через пару месяцев, предварительно разобрав его по винтику и изучив вдоль и поперек.

В гостинице я увидел газету Washington Post со статьей на первой полосе о том, что, возможно, грядет военный конфликт с Китаем. Беспрецедентная история — китайцы повредили и вынудили сесть американский военный борт! США обвиняли китайцев в намеренной провокации. А Пекин, в свою очередь, обвинял американцев в нарушении китайского воздушного пространства. Возникла очень острая ситуация. Чуть ли не впервые за долгие годы Пекин мерялся силами с Вашингтоном.

На следующий день в New York Times появилась статья известного специалиста по стратегическим вопросам Эдварда Латтвака. Суть ее сводилась к следующему: Вашингтон может себе позволить конфликт с Пекином, если у него хорошие отношения с Россией. Вашингтон может также позволить себе конфликтовать с Москвой, если у него хорошие отношения с Китаем. Но Вашингтон не может позволить себе находиться в плохих отношениях одновременно и с Москвой, и с Пекином. Позже такую же позицию сформулировал патриарх американской дипломатии Генри Киссинджер.

Этот эпизод, думаю, серьезно повлиял на начинающую администрацию Джорджа Буша. Ведь к России, помимо общего недовольства ее поведением, у новой администрации не было конкретных претензий. С Китаем же возникла ситуация настоящего конфликта. В тот момент вообще непонятно было, что произойдет с экипажем (а на борту было 24 человека). США как сверхдержава № 1 должна была вынудить Пекин вернуть самолет и экипаж. Но как? Начинать войну? Нельзя. А не начинать — значит, стерпеть пощечину, плевок в лицо от нарождающейся новой сверхдержавы.

Тогда проявились контуры потенциально длительной конфронтации США с Китаем как с государством, способным бросить вызов интересам США и даже их практическим действиям. Возможно, этот эпизод повлиял на дальнейшие расклады. Возможно, и желание новой администрации США выстроить собственную сумму отношений с Россией. Так или иначе, ситуация к середине 2001 года изменилась.

В июне состоялась встреча двух лидеров в Любляне, где Джордж Буш произнес знаменитую фразу: «Я заглянул в глаза Путина и увидел там его душу». Это было начало личной дружбы между Путиным и Бушем. Тогда многим показалось, что эта дружба может стать важнейшим фактором стабилизации российско-американских отношений и перевода их из зоны взаимных обвинений и взаимного раздражения в зону сотрудничества и партнерства.

Этот сценарий, казалось, получил свое подтверждение после трагических событий 11 сентября 2001 года в Нью-Йорке и Вашингтоне. Первым иностранным лидером, который позвонил Бушу, чтобы выразить свои соболезнования по этому поводу и предложить сотрудничество в «войне с терроризмом», был Владимир Путин. Ближайшие союзники Соединенных Штатов прореагировали через несколько часов, а кто-то и через день-два. Это надолго запомнил Буш. Он говорил: «Помню, как Владимир мне первым позвонил. В отличие от этих французов. Ширак ждал сутки, чтобы позвонить и выразить свою поддержку».

В ноябре того же года состоялась встреча Буш — Путин в Кроуфорде, штат Техас. Буш принимал Путина на собственном ранчо. Они катались на электрокаре, носили техасские шляпы, ели шашлык. Давно российско-американские отношения не казались столь безоблачными.

Однако, как и следовало ожидать, это потепление оказалось краткосрочным. Но примерно полгода — с июня по ноябрь — в отношениях Москвы и Вашингтона был период ясного потепления. На мой взгляд, связано это с тем, что Владимир Путин хотел заключить с администрацией Джорджа Буша — младшего некое неформальное соглашение, что-то вроде «новой Антанты», если использовать слово «entente» в его изначальном французском значении, как «согласие», «взаимопонимание».

Такая договоренность могла быть заключена на следующих основаниях:

Первое. Крупнейшие державы столкнулись с беспрецедентной угрозой со стороны международного терроризма. И Россия готова помогать США, учитывая, что большая часть таких угроз исходит с Евразийского континента. Здесь у нас общий враг, общие интересы, мы можем найти общий язык.

Второе. Россия не намерена ставить под сомнение законные интересы Соединенных Штатов в тех регионах, которые являются ключевыми для национальных интересов США. И Москва не будет заниматься тем, чтобы портить американцам игру и нервы просто ради удовольствия противостоять извечному сопернику.

Третье. В свою очередь, Соединенные Штаты воздерживаются от того, чтобы превращать бывшие советские республики в зону противоборства с Россией, то есть ведут себя аккуратно на постсоветском пространстве, не пытаются прямо противопоставить новые государства России. При этом у Москвы не вызывали возражений инвестиции, экономическое присутствие, политические контакты, да и военные контакты, скажем, внутри программы «Партнерство ради мира», в рамках которой с НАТО сотрудничала и сама Россия, и все другие экс-республики СССР.

Таким образом, Соединенные Штаты получали Россию в качестве союзника в борьбе с терроризмом и партнера в Афганистане и других важный районах в обмен на сдержанное, аккуратное поведение на постсоветском пространстве.

Уже тогда в Москве вынашивалась идея евразийской интеграции, о которой еще в начале 1990-х говорил Нурсултан Назарбаев и которая занимала тогда умы многих политиков и в России. Такая интеграция уже развивалась и с Казахстаном, и с Белоруссией. Однако Путин стал уделять немного большее внимание этим реинтеграционным процессам, естественно, на новой основе, уже не на советской.

Не думаю, что такие договоренности с США могли бы носить характер «большой сделки». Речь шла скорее об общем подходе, неофициальной философии для обеих сторон: Россия поддерживает США там, где это важно для американцев, а они воздерживаются от того, чтобы ставить под угрозу интересы России там, где это важно России. Понятно, что где-то интересы будут все равно сталкиваться. Но, насколько можно судить, Путин предлагал сократить зону расхождений и соперничества до минимума и максимально расширить зону взаимного согласия.

Именно такое ощущение сложилось по первым шагам Путина во взаимоотношениях с Бушем. Но эта тактика немедленно столкнулась с неумолимой логикой американской экспансии и самоутверждения США в качестве единственной глобальной державы, для которой нет необходимости считаться с интересами России. 13 декабря, вскоре после внешне успешной и даже теплой встречи в Кроуфорде, США заявили о выходе из Договора по противоракетной обороне.

Этот факт сыграл в истории наших отношений поистине роковую роль. По условиям договора США имели право выйти из него, как и Россия. Однако их выход из договора создал качественно новую ситуацию, резко снизив уровень стратегической стабильности.

Российско-американские отношения в стратегической области, в частности в ядерной сфере, регулировались суммой договоров, заключенных между США и СССР в начале 1970-х годов. Договор по ПРО, заключенный в мае 1972 года, имел стратегическое значение. В чем был его смысл? В том, что обе стороны отказывались от создания национальных систем противоракетной обороны, которые прикрывали бы всю территорию СССР и США. В рамках договора стороны условились, что сохранят лишь два «кольца» ПРО на своей территории: одно вокруг столицы, другое — по выбору каждой страны для защиты одной из баз межконтинентальных баллистических ракет. Позже число зон, где могла действовать ПРО, было сведено к одной. Тем самым обеспечивалась взаимная уязвимость. А она, в свою очередь, была главной гарантией от так называемого MAD — «Mutual Assured Destraction» — «гарантированного взаимного уничтожения» в случае начала ядерного войны. Таким образом, у договора по ПРО был глубокий, весьма продуманный смысл. Ведь в случае, когда обе стороны уязвимы для ядерного удара, ни одна из них не решится начать ядерную войну.

В конце 2001 года, выйдя из договора по ПРО, Соединенные Штаты нарушили эту логику. Они фактически сказали нам: мы создаем собственную систему защиты, а ваше положение нас больше не волнует — отныне каждый сам по себе. То есть США «распарили» свою и нашу безопасность — до этого они были де факто спарены, сопряжены, связаны одним договором. Была единая «скоба»: вы зависите от нас, а мы зависим от вас. Теперь же, нарушив эту логику, создавая собственную систему обороны, одна из стран становится угрозой для другой: США ставят перед собой задачу стать неуязвимыми, а Россию, напротив, сделать уязвимой.

Конечно, все это США объясняли тем, что появились некие «новые угрозы» — со стороны Ирана и КНДР. Но тогда, в 2001-м, таких угроз не было, а со стороны Ирана нет и сейчас. Причина была в другом: США захотели выйти из состояния взаимной уязвимости, а нас оставить в этой зоне. Им было известно, что у России нет планов выхода из договора и создания своей национальной системы ПРО. Да и территория России столь обширна, что для нее это исключительно сложная задача.

Идея национальной ПРО для США была высказана еще в 1983 году Рональдом Рейганом. Но тогда американцы находились еще на стадии обдумывания этой идеи и первых разработок. При Клинтоне появились первые подвижки в деле ее практического осуществления, начались регулярные испытания противоракет. А при Буше-младшем американские правящие круги решили, что настало время перестать связывать себя обязательствами по этого договору перед русскими.

Владимир Путин отреагировал на решение США исключительно сдержанно: он лишь сказал, что это ошибка. Больше он не сказал тогда ни слова, возможно рассчитывая достичь новой договоренности. Но за несколько лет эта «ошибка», которая на деле была продуманным решением, переросла в одну из главных сфер разногласий между Москвой и Вашингтоном, и даже шире — между Москвой и НАТО. И до сих пор остается таковой. Размещение систем ПРО США в Польше и Румынии, то есть в непосредственной близости от границ России, рассматривается в Москве как угроза нашему потенциалу ядерного сдерживания, угроза российскому ракетно-ядерному оружию, которое призвано удержать Соединенные Штаты от возможного ядерного удара по России.

6 ноября того же года было объявлено о «второй волне» расширения НАТО — на семь государств Восточной Европы, включая страны Прибалтики. Это также было встречено Москвой со сдержанным недовольством. Сдержанным, потому что к этому времени вопрос был уже решен, и, конечно же, неожиданностью для нас это не было. Но «вторая полна» расширения НАТО подтвердила: наши цели и цели альянса глубоко различны. «Вторая волна» не только ухудшила атмосферу российско-американских отношений, но создала качественно новую ситуацию, наносившую значительный ущерб нашей безопасности. Приняв в свой состав страны Балтии, альянс окончательно перешел условную «красную черту», которую до той поры переходить не решался. И было также ясно, что на этом НАТО не остановится.

Все это напрягло отношения, но лишь до определенной степени. И в Вашингтоне, и в Москве продолжали говорить о партнерстве и о совместных целях в борьбе с терроризмом. В мае 2002 года Путин и Буш подписали московский договор, касающийся стратегических ядерных вооружений. Это было продолжение целой серии соглашений в этой сфере. Московский договор 2002 года проложил путь для договора СНВ-3, который был подписан в 2010 году уже с администрацией Барака Обамы. СНВ-3 ввел очень серьезные ограничения на число боеголовок и носителей с обеих сторон. По сути, это соглашение считается единственным серьезным достижением между США и Россией в сфере разоружения, которое до сих пор не оспаривалось американцами.

Безудержную американскую экспансию, конечно, не могли остановить шашлыки на ранчо Джорджа Буша. Здесь вступала в силу более мощная логика. Американская империя ощущала себя лидером «однополярного мира». Тогда еще не было войны в Ираке, которая столь дорого обошлась Соединенным Штатам и сильно подорвала их моральный авторитет. Американцы исходили из того, что наступил «конец истории». Эта дефиниция была вброшена в политический обиход американским политологом Френком Фукуямой еще в 1991 году. «Конец истории» означал окончательную победу в мире либеральной демократии во главе с США. И на пути к этой цели в Вашингтоне были готовы идти на любые обострения и военные авантюры, а учет интересов России не входил в число приоритетов США. В силу этого было лишь вопросом времени, когда разновекторные интересы России и США должны были столкнуться напрямую. Не косвенно, как в случае с расширением НАТО, а именно напрямую. Этот момент наступил в ноябре 2003 года. В центре столкновения оказалась Молдавия.

Осенью 2003 года замруководителя администрации президента, давний соратник Путина Дмитрий Козак подписал с Кишиневом так называемый меморандум Козака. С руководителем Молдавии и молдавской Компартии Владимиром Ворониным была достигнута договоренность о том, что Молдавия превращается в федеративное государство, русский становится вторым государственным языком и на этой основе Приднестровье возвращается в состав Молдавии, то есть происходит воссоединение Молдавии и Приднестровья при посредничестве России. Хотя этот документ называют «меморандумом Козака», более правомерно было бы его назвать «меморандумом Путина». Президент очень плотно занимался этой тематикой и разрешение молдавского кризиса рассматривал как одну из своих важнейших внешнеполитических задач.

24 ноября 2003 года Путин готовился к визиту в Молдавию. В 8 утра президентский борт должен был вылететь из Москвы в Кишинев. Но не вылетел. В полночь Путину позвонил Воронин и сообщил, что, к сожалению, не готов подписать достигнутое соглашение. В ответ на предсказуемую реакцию Путина Воронин объяснил свои действия тем, что возникли некие «обстоятельства», которые лишают его всякой возможности и меняют его планы.

Что же произошло, почему Воронин так поступил? Готовившаяся договоренность была воспринята на Западе как возрождение России в качестве центра принятия крупных политических решений на постсоветском пространстве. Естественно, если бы Путину удалось тогда добиться такого урегулирования молдавского конфликта, авторитет России сильно бы вырос. А Молдавия могла бы, как тогда считали на Западе, вернуться в российскую «зону влияния». При том, что на нее на Западе уже были собственные планы.

Вскоре выяснилось, что в самый канун визита Путина Воронину позвонили два человека: один из ЕС, второй — из США. Первым позвонил Хавьер Солана, руководивший в то время внешней политикой Евросоюза (на посту верховного представителя ЕС по внешней политике и безопасности). Второй звонок был от некоего высокого американского представителя. Чуть позже стало известно, что это был госсекретарь Соединенных Штатов Колин Пауэлл. Воронину было сказано, что если он пойдет на подписание этого соглашения, то это перекроет «европейские перспективы» для Молдавии и сильно ухудшит ее связи с Западом, снизит возможности инвестиций и т. д.

Со стороны Воронина это была грубейшая ошибка. По сути, он подписал себе как политику в тот момент смертный приговор: его отстранение от власти стало после этого вопросом времени. С одной стороны, Воронин навсегда испортил отношения с Москвой, с другой — Запад он в любом случае не устраивал как коммунист. В западных столицах готовили «смену режима» в Молдавии.

Но для Москвы даже важнее было другое: выяснилось, что и такая страна, как Молдавия, которая имеет не слишком значительный вес в системе американских внешнеполитических приоритетов, оказалась столь существенна для США, чтобы из-за нее поставить под вопрос дальнейшие отношения с Россией. Вывод можно было сделать один: ради перевода Молдавии в западную сферу влияния и сохранения перспективы ее включения в НАТО администрация Буша-младшего была готова к ухудшению отношений с Москвой. В самой Москве это было воспринято как демарш американцев, да это и был демарш. Судя по всему, при этом администрация Буша исходила из того, что Москва будет вынуждена с этим согласиться, что у нее нет выбора.

На мой взгляд, этот эпизод сыграл очень значительную роль в переосмыслении той большой договоренности, идею которой, вероятно, вынашивал Владимир Путин в качестве основы для дальнейших взаимоотношений с Западом. Стало ясно, что США не пойдут на сдержанное поведение на постсоветском пространстве как на условие нашей поддержки американцев по волнующим их вопросам.

С этого момента — с ноября 2003-го — отношения России и Запада вступают в новую фазу — в фазу размежевания, перешедшего в 2007–2008 годах в фазу острого размежевания. Это нашло свое высшее выражение в Мюнхенской речи Путина, с которой он выступил 11 февраля 2007 года на Мюнхенской конференции по безопасности.

События начали развиваться с ускорением. Следующей зоной конфликта стал киевский Майдан. Зимой 2004–2005 годов, в ходе выборов на Украине, Запад бросил все силы на поддержку Виктора Ющенко и против Виктора Януковича, который считался ставленником Москвы. Тогда на Украине Запад и Россия столкнулись фактически напрямую в борьбе за политическую и геополитическую ориентацию нашего южного соседа. Победа Майдана, победа Ющенко рассматривались Западом как победа над Россией.

Ради чего Западный альянс поддерживал Майдан? Сама по себе Украина с ее слабой экономикой и невысоким уровнем жизни сомнительный приз. Но Украина как часть западного альянса, а в будущем и часть НАТО (именно к этому вела дело администрация Буша. Майдан и смена власти в Киеве и были задуманы как средство отрыва Украины от России и включения ее в НАТО) — это уже серьезный приз, потому что геостратегически Украина, несомненно, представляет ценность. Большая территория (603 тысячи кв. км — вторая по площади страна Европы, не считая Турции), огромная, более 2 тысяч километров, протяженность границы с Россией, выход к Черному морю… Украина — это мягкое подбрюшье европейской части нашей страны. С территории Украины ракеты США могут достичь Москвы за несколько минут.

После того как западный альянс сделал все, чтобы привести к власти в Киеве «оранжевого» Ющенко, стало ясно, что экспансию Запада на Восток остановить будет исключительно сложно и что геополитическая схватка неизбежна, как бы ни хотела от нее Россия уклониться. Тогда же — в 2004 году — закончилась первая фаза политики Владимира Путина на западном направлении. Ее можно назвать фазой несостоявшейся «большой сделки».

Одной из причин, по которой Владимир Путин быстро откликнулся на террористическую атаку на Нью-Йорк и Вашингтон 11 сентября 2001 года, было то, что Россия в то время по-прежнему воевала против террористов в Чечне и страдала от регулярных терактов. После гибели почти 3000 человек в Нью-Йорке дело выглядело так, что мы с американцами могли стать «братьями по оружию». Отсюда — и хорошие личные отношения, установившиеся у Путина с Бушем-младшим, и голосование России в Совете Безопасности ООН, открывшее путь к законной с точки зрения международного права военной операции США в Афганистане. На территории этой страны скрывался в то время бен Ладен, и отказ правительства талибов выдать его США как главного подозреваемого в терактах и стало официальной причиной этой операции с участием США, их союзников по НАТО и при поддержке России.

Этому же сопутствовали начавшиеся тогда заметные изменения во внутренней политике России. Западу было продемонстрировано, что те силы и персонажи, которые выступают если и не как прямые агенты Запада, то во всяком случае как представители его интересов, не будут иметь в России автоматического иммунитета. Известно, что Ходорковский, прежде чем перейти в конфликтную фазу отношений с российским руководством, вел достаточно активную международную деятельность, в ходе которой стремился заручиться политической поддержкой лидеров западного альянса. Он встречался с вице-президентом США при Буше Диком Чейни, премьером Великобритании Тони Блэром, другими высокопоставленными американцами и европейцами, подавая себя как политическую альтернативу Путину. И ему была обещана весьма серьезная поддержка. Его рассматривали как фигуру, которую при определенных обстоятельствах можно противопоставить Владимиру Путину. Выборы 2003 года рассматривались командой Ходорковского как возможность создания своей платформы в Госдуме, а президентские выборы 2004 года должны были, по их замыслу, стать пробой сил, оппозиционных Путину. Этим планам не суждено было осуществиться. А арест Ходорковского и последовавший судебный процесс вызвал большое раздражение в США и на Западе в целом, где началась мобилизация и консолидация антипутинских политических кругов.

Уже тогда, осенью 2003 года, в наших отношениях с США появился и важный внутриполитический аспект, способствовавший нарастанию конфликта. К 2011 году он выйдет на первый план, когда Путин напрямую обвинит США, в частности госсекретаря Хиллари Клинтон, в призывах к протестам, уличным беспорядкам и подрыву политической стабильности России.

В 2003–2004 годах таких обвинений еще не было. Чисто внешне отношения Путин — Буш оставались хорошими. Между ЕС и Россией действовало стратегическое партнерство. Однако подспудная борьба за политическую ориентацию России началась еще тогда. И с 2004 года, с начала первого Майдана, мы вступили из фазы потенциального партнерства в фазу косвенного, но интенсивного противостояния. Еще не было прямой конфронтации, санкций и такой оголтелой, как в 2014–2018 годах, антироссийской кампании, но уже началось опосредованное противоборство между Западом и Россией, которое развивалось на территории постсоветских государств: в Молдавии, на Украине, в меньшей степени — в Белоруссии. Вступив в НАТО, Прибалтика все больше стала проявлять себя как плацдарм антироссийских настроений. Начались попытки США прочно обосноваться в Средней Азии — прежде всего в Киргизии и Узбекистане, развернуть против России Грузию.

Подытоживая этот период, можно констатировать, что ключевыми были выход США из договора по ПРО, срыв путинского плана по Молдавии и, наконец, словно драматические аккорды Пятой симфонии Бетховена, схватка за Украину, когда Запад, абсолютно не скрывая своих намерений, бросил все свои силы, информационные, политические, финансовые, на поддержку Виктора Ющенко. Через 10 лет Украина, после государственного переворота в Киеве, превратится в главное «яблоко раздора» между Западом и Россией. Однако корни этого острого конфликта уходят именно в 2004 год, когда западный альянс взял курс на отрыв Украины от России и превращения ее в неформального члена НАТО.

7. Мюнхенская речь и внешнеполитическая доктрина Путина

О внешнеполитической доктрине Путина как качественно новом феномене можно говорить с середины 2000-х годов. Она окончательно сформировалась в ходе его второго президентского срока — с 2004 года, когда состоялось переизбрание Путина, до 2008 года, когда произошла российско-грузинская война из-за нападения грузинской армии на Южную Осетию.

Это был также период, когда Путин утвердился в глазах граждан России как национальный лидер. Основы для этого были заложены во время первого президентского срока, но второй срок у руля страны однозначно утвердил Путина в этом качестве. Этому сильно способствовал заметный экономический рост в период с 2005 по 2008 год. В мире Россию называли тогда одним из локомотивов мировой экономики — вместе с Китаем, Индией и Бразилией. В этот благоприятный для страны период экономического развития, отмеченный исключительно высокими ценами на нефть, России удалось заметно упрочить свое финансовое положение, избавиться от зависимости от кредитов МВФ, создать значительные золотовалютные резервы (более 600 млрд долларов). Удалось также выплатить основную часть государственного долга. И в условиях очень выгодных для России цен на углеводородное сырье набрать высокие темпы экономического роста — в 2007 году они превысили 7-процентную отметку.

Экономический бум в России был отмечен бурным ростом потребления, существенным ростом среднего класса, появлением массового туризма, возникновением уверенности в завтрашнем дне. Резкий рост числа российских туристов на зарубежных курортах превратил Россию в туристическую сверхдержаву. Тогда же заметно усилился интерес к России со стороны крупных зарубежных инвесторов. Возросло число совместных и иностранных фирм, работающих в России, — они исчислялись уже тысячами.

Утверждение Путина в качестве национального лидера шло параллельно с достижением Россией нового уровня экономического развития, нового уровня благосостояния и нового самовосприятия. Дело в том, что после распада СССР — и даже еще раньше, с конца 1980-х годов, — наша страна вступила в период серьезного идентификационного кризиса. Нам стало понятно, кем мы не являемся. Мы перестали быть коммунистической державой, лидером социалистического лагеря, главным носителем и мотором идеи преобразования мира на социалистических началах. Мы перестали быть идейной антитезой США и западному альянсу. Мы отказались от политики холодной войны. И мы отказались от поддержки тех политических движений за рубежом, которые делали ставку на развитие вне рамок американской глобальной империи и искали политическую и финансовую поддержку в лице Советского Союза.

От всего этого мы отказались. Но не нашли новой убедительной идеологии и национальной задачи. Острый психологический кризис 1990-х годов, который отражал и глубокий кризис национального самосознания, был связан с тем, что время Ельцина не дало ответа на вопросы, кем мы являемся и к чему мы идем. Идея копирования западной демократии и рыночной экономики в России была дискредитирована политической практикой ельцинизма, с которой столкнулись граждане нашей страны. Никто не оспаривал того, что хорошо иметь развитую, устойчивую демократическую систему, многоукладную экономику с эффективным частным сектором, верховенство закона и т. д. Но как сказал в свое время Виктор Черномырдин, характеризуя наше развитие: «Хотели как лучше, а получилось как всегда». И даже хуже.

Получилось так, что высокие демократические нормы, которые выдавали за свою политическую программу, идеологи ельцинского правления, да и сам Борис Ельцин, совершенно не подтверждались тем, что люди видели вокруг себя. А видели они цинизм, схватку за собственность, нередко сопровождавшуюся кровью, расхищение государственной собственности и чудовищную коррупцию. В результате хаотичного и непродуманного проведения так называемых рыночных реформ подавляющая часть населения России впала в состояние социального шока. И сколько бы ни пытались оправдать Ельцина за события октября 1993 года в Москве, ссылаясь на то, что против него выступили ультранационалистические силы, которые грозили России политической диктатурой, сами эти события и поражение партии власти на выборах Госдумы в декабре 1993 года, когда Демократический союз Гайдара получил лишь 15 %, продемонстрировали острое недовольство населения действиями Ельцина и его ближайшего окружения. Это выразилось и в резком падении поддержки на выборах, и в долгосрочном кризисе прозападного, либерального крыла российского политического класса. Уже в 1999 году СПС выступил неубедительно, а выборы 2003 года стали для него катастрофой. И самое парадоксальное то, что авторы этой политики такого эффекта не ожидали. Вспоминаю опрокинутое лицо Анатолия Чубайса, когда он узнал, что его партия получила лишь 3,5 процента и не прошла в Госдуму. Однако это были объективные цифры, которые подвели окончательную черту под эпохой ельцинского правления.

Помимо того негативного, что сделали радикальные реформаторы, было и то, чего они сделать не смогли. А именно убедить население в том, что та экономическая и социальная практика, которая утверждается в России, является лучшей по сравнению с советскими временами. Преимущества новой системы ощутили новые предприниматели, олигархическая часть элиты, та часть среднего класса, которая выиграла от изменений. Но подавляющая часть граждан России проиграли. В области внешней политики также не была предложена внятная альтернатива советской внешней политике. Ельцин от нее отказался, но что предложил взамен, кроме унизительного заискивания перед Западом? Да, холодная война, чреватая ядерной зимой, конечно, мало кого вдохновляла. Но заявить, что мы прекращаем холодную войну, еще не означало объяснить, к какой политике мы переходим. Идея стратегического альянса с Западом не выдержала самых первых испытаний: на Западе ельцинскую Россию считали не союзником, а клиентом и зависимым партнером, предпочитая держать ее на обочине международной политики.

Стилистика общения Билла Клинтона с Борисом Ельциным — эти похлопывания по плечу, хохот Клинтона в ответ на скоморошеские выходки Ельцина, стремление Бориса Николаевича непременно понравиться, рассмешить, подладиться под американского президента, показать, что «я — свой парень», «посмотрите, какой я непосредственный, милый и смешной» — все это было с иронией и даже сарказмом воспринято людьми в России. Печально известный эпизод, когда нетрезвый Ельцин дирижировал оркестром в Берлине, стал предметом насмешек по всему миру. Ельцин тогда привел в изумление не только руководство Германии, которое не ожидало подобной выходки, и западные СМИ, но и собственную страну. Как ядовито отметила газета «Вашингтон Пост», Ельцин помимо того, что дирижировал оркестром, еще и заказал «Калинку» таким голосом, словно хотел, чтобы его услышали во Владивостоке.

Такой образ президента принижал образ страны, дискредитировал ее внешнюю политику. Пресс-секретари пытались найти объяснения его странным заявлениям и иногда не находили. А когда Ельцин на очередном международном мероприятии по непонятным причинам включил Германию и Японию в число ядерных держав, даже интеллектуальная изворотливость его пресс-секретаря Сергея Ястржембского не позволила тому выйти из положения. И когда на пресс-конференции его спросили, что имел в виду президент России, Ястржембский ответил: «Президент просто устал».

От такого образа России устали и ее граждане. Людям хотелось уважительного отношения к собственной стране. Нет, речь не шла о том, чтобы Россию воспринимали как Советский Союз. Но Россия — это страна, которая победила во Второй мировой войне, была одним из основателей Организации Объединенных Наций, располагает местом в Совете Безопасности ООН, сравнима с США по ядерному потенциалу, является одной из богатейших в мире по природным ресурсам, обладает уникальным геополитическим положением, образованным населением, богатой культурой и 1000-летней историей. И людям обоснованно хотелось, чтобы отношение к ней было иное, чем то, которое возникло после распада СССР, причем во многом по вине Ельцина и реформаторов.

В то время политические рассуждения на российском телевидении в основном сводились к тому, что мы ни на что не способны, какие мы бездарные и как надо идти вслед за мировыми лидерами, которые прекрасные и замечательные, уверенно ведут мир в светлое будущее.

Страна жаждала другого — и Путин сумел ответить на этот запрос, сумел начать процесс изменения восприятия России, возвращения ее международного авторитета. Первые шаги в этом направлении были сделаны еще Евгением Примаковым. Но у него было исключительно сложное положение — в силу финансовой и экономической слабости России, а также слабости ельцинского руководства. Примакову мешал Ельцин, часто не давал довершить задуманное.

Над Путиным не довлел фактор Ельцина. Новый лидер страны мог выстраивать свою внешнюю политику в соответствии со своей системой координат и имевшимися у него возможностями. Это сыграло большую роль в его утверждении в качестве национального лидера. Ведь экономические и социальные успехи в начале 2000-х были еще не очевидны, они обозначились позже. В то время страна только начинала выбираться из постдефолтного состояния. Но на внешней сцене смена стиля была заметна сразу. Путин сумел быстро побудить — не заставить, а именно побудить — лидеров современного мира (к ним я отношу не только западных политиков, но и руководителей Китая, Индии, Бразилии, других крупных держав) начать уважительно относиться и к нему лично, и к России.

Новое восприятие внешней политики России на Западе возникло еще до того, как Путин был избран президентом. Слушая предновогоднее выступление Ельцина от 31 декабря 1999 года, в котором он заявил о своей отставке, заместитель госсекретаря США С. Талботт пришел к следующему выводу: «Миру придется иметь дело с новой фазой внешней политики — менее податливой, хотя и не более воинственной. Мы уже достаточно услышали от Путина и увидели его в действии, чтобы понять: его стиль был совершенно другим, чем стиль Ельцина».

Талботт был прав, но он даже не ожидал, насколько верной оказалась его оценка. Это стало окончательно ясно, когда Путин выступил 11 февраля 2007 года в Германии со своей знаменитой Мюнхенской речью. За эти 6 лет многое изменилось. Качественно укрепилась экономика страны, национальное самосознание стало выходить из кризиса, появилось чувство гордости за страну, которая успешно развивалась во главе с энергичным руководителем. Рос интерес к России и за ее пределами, она уже не выглядела как немощный остров поверженной сверхдержавы. Когда в 2006 году Владимир Путин выступил в роли хозяина G8 в Санкт-Петербурге, было ясно, что Россия участвует в «Большой восьмерке» уже в качестве полноценного и весомого члена этого клуба мировых лидеров.

Противоречия между Россией и Западом накапливались и проявлялись, но на том этапе еще не выражались в конфронтации. Взаимное недовольство усиливалось, но еще не набрало критической массы. В годы второго президентства Владимира Путина столкнулись два феномена. С одной стороны — феномен возрождающейся России (то, что англосаксы назвали «Resurgent Russia»). А с другой стороны, это был период пика глобальной экспансии Запада — с оккупацией Ирака, войной в Афганистане и стратегией втягивания в НАТО Украины, Грузии, Молдавии.

Однополюсный мир или «новый мировой порядок», как назвал его президент США Джордж Буш — старший, прошел через несколько фаз. Когда в 1990–1991 годах распался Варшавский договор, а затем и СССР, первые два-три года элита США наслаждалась ощущением полного торжества и безальтернативности американских ценностей, идеологии, глобального господства. Затем США перешли к окончательной перестройке мира под себя, под свою гегемонию. В мире еще остались «неосвоенные зоны». Это было наследие периода биполярного противостояния. Еще далеко не все страны вписывались в американскую глобальную систему.

В Европе был запущен процесс ее консолидации как на атлантических началах, прежде всего через экспансию НАТО, так и через расширение Евросоюза. Однако из этого процесса выпала такая крупная страна, как Югославия. И Запад сделал все возможное, чтобы расчленить Югославию. Закончилось это весной 1999 года, первой коллективной военной операцией НАТО по «смене режима» в европейской стране. Сначала через военные действия Сербия была поставлена в униженное положение, когда она потеряла часть своей территории — Косово. А затем — через организацию активного гражданского процесса, прежде всего со стороны молодежи (движение напрямую финансировалось из США) была проведена «оранжевая революция», Слободан Милошевич был свергнут, а затем выдан международному суду в Гааге. Это должно было продемонстрировать полное господство западного альянса на европейском континенте.

После югославской войны степень триумфализма в западной альянсе еще больше возросла. Следствием острого желания США перекроить мир под себя стали еще две войны. Первой стала война в Афганистане, которая была не столько ответом на события 11 сентября 2001 года в США, сколько выполнением давнего плана по укоренению военной машины США в этом стратегически важном регионе — у западных границ Китая и у южных границ России. Одной из главных задач военного присутствия США в Афганистане было создание на территории этой страны постоянных американских военных баз. Такие базы там были созданы. США прочно обосновались в этой стране.

Но еще в большей степени логика неограниченной экспансии проявила себя в Ираке. Сразу после событий 11 сентября 2001 года президент Буш попытался «повесить» их на Саддама Хусейна. Уже 12 сентября он дал задание одному из ответственных за контртеррористические операции: «Подумайте, мог ли это сделать Саддам. Он должен быть с этим связан», а министр обороны Рамсфельд приказал военным начать разработку плана удара по Ираку: «Удар должен быть массированным. Уничтожьте их, независимо от того, причастны они или нет».

Доказать связи Саддама Хусейна с террористическими организациями администрации Буша так и не удалось, хотя шума в «свободных» американских СМИ по этому поводу было немало. Главная причина проста: таких связей не было. Саддам Хусейн ненавидел Аль-Каиду как организацию, способную бросить ему вызов на его территории. При Хусейне террористов в Ираке не было: они появились позже, когда США разрушили эту страну.

Если исходить из чисто рациональных соображений, то одного рационального объяснения вторжению американцев и их союзников в Ирак в 2003 году фактически нет. Саддам Хусейн не представлял для США никакой военной угрозы. У него не было оружия массового поражения, и в США это знали. Вся система доказательств его наличия была основана на лжи, то есть на «высказываниях» так называемой «Группы Б», созданной в аппарате администрации Буша. Эта группа отсеивала разведывательную информацию по Ираку, отбрасывая все, что противоречило задаче — найти обоснования для начала войны, доказать вопреки фактам наличие у Саддама Хусейна оружия массового поражения. Возглавлял группу замминистра обороны Пол Вулфовиц, известный американский неоконсерватор. Эта группы клала на стол Бушу, по сути, подложные, «фейковые» данные, отлично зная, что именно этого и ждали президент Буш — младший и вице-президент Чейни. Это была откровенная подгонка фактов или псевдофактов под запрос, и именно она легла в основу политики администрации Буша, была подхвачена СМИ и сыграла ключевую роль в принятии решения о вторжении в Ирак.

Позже, когда эту тактику разоблачили, разразился большой скандал. Но американская система отличается тем, что, как правило, информационные атаки, включающие непроверенную или заведомо ложную информацию, активно используются для подготовки страны к принятию решений, нужных правящей элите. А когда спустя годы поставщиков фейковых новостей разоблачат, это уже не имеет особого значения — очередное преступное решение уже было принято, дело сделано. Так было в случае с началом военных действий во Вьетнаме, с обвинениями в адрес Милошевича и т. д. Эта практика составляет важную часть американской «демократии».

Иракская нефть также не была, по моему убеждению, главной причиной войны. Безусловно, и сам Буш-младший, и Чейни, и помощница Буша-младшего по национальной безопасности К. Райс, и ряд других фигур в администрации Буша хотели бы наложить лапу на иракскую нефть. «Ближний Восток, обладающий двумя третями мировых запасов нефти и возможностями добычи с минимально возможными затратами, по-прежнему является самым желанным призом», — заявлял Дик Чейни. Но нефтяной фактор был частью лишь общего фона американской агрессии — в том смысле, что США в принципе лучше иметь дело со странами, обладающими крупными запасами, в качестве политических союзников, а не противников, которым, конечно же, был Саддам Хусейн. Но просто присвоить себе иракскую нефть, отняв ее у иракского государства после свержения Хусейна, США никак не могли. Развитие событий полностью подтвердило это.

Новое правительство Ирака установило жесткий контроль над нефтяными доходами, деньги от экспорта нефти поступают в бюджет страны, а по закону, как и прежде, нефть принадлежит государству. Более того: новое иракское правительство провело прозрачные тендеры на добычу нефти иностранными компаниями. В результате право на добычу получили лишь 2 компании из США — «Оксидентал» и «Эксон», а также 2 российские, 2 китайские, 3 британские, 3 малазийские компании и по одной из ряда других стран. И затевать ради этого войну было совершенно бессмысленно. Для США важно, чтобы крупная нефтяная страна на Ближнем Востоке была лояльна к их интересам, но прямой и безусловной выгоды от доступа к иракской нефти, которая могла бы оправдать длительную, кровопролитную и дорогостоящую войну, обошедшуюся США более чем в 1,7 трлн долларов, США от иракской нефти не получили и получить не могли.

Перед началом войны в США ссылались также на то, что Ирак представлял угрозу для Израиля. Этот фактор называют одной из причин войны. Действительно, Саддам Хусейн выступал с воинственными заявлениями в адрес Израиля и периодически обстреливал его территорию ракетами СКАД. Но все обстрелы свелись к незначительным разрушениям, обошлось без жертв. Ни разу ракета не попала в поселок или в город. Не думаю, что Саддам Хусейн ставил такую задачу. Скорее, ему важно было показать, что Багдад имеет такую возможность. Это была демонстрационная политика, не ставившая перед собой каких-либо военных задач. Конечно, это тревожило руководство Израиля и могло оказать определенное влияние на администрацию Буша, которая воспринимала защиту Израиля как одну из своих приоритетных задач. Но все же само по себе это не было достаточным для начала войны: Израилю гораздо больше угрожали ракетные обстрелы с территории Ливана, но по этой причине США не захватили Ливан.

Но все же не было того, что в США называют «smoking gun» — «дымящегося пистолета» (эффекта, когда выстрелил человек — и его поймали с дымящимся пистолетом в руках), указывающего на конкретную и масштабную угрозу со стороны Ирака. Саддам Хусейн не дал ни одного подтверждения того, что у него в руке дымящийся пистолет. Да, он угрожал Соединенным Штатам, но угрожал лишь решительным ответом на их возможную агрессию — мол, американская армия будет похоронена в Месопотамской пустыне, но это было не более чем бравадой.

Идеологическое обоснование — убеждение, будто США хотели «распространить демократию» на весь Ближний Восток и решили начать с Ирака, — не выдерживает критики. Когда администрация Буша говорила, что с падением Хусейна и демократизацией Ирака произойдет демократизация всего региона, то это был лишь способ оправдать войну. Можно допустить, что среди наиболее фанатичных идеологов «либерального интервенционизма» были также те, кто действительно верил в эту химеру: степень идеологизации американской внешней политики гораздо выше, чем принято считать. Но для ультра-циничных деятелей типа вице-президента Чейни или министра обороны Рамсфельда, как и для озабоченных гегемонией неоконсерваторов, это была не более чем пропагандистская болтовня.

Так чем же была вызвана агрессия США против Ирака, если очевидных рациональных оснований, пусть даже цинично рациональных, у нее не было?

Единственная подлинная и глубинная причина агрессии США против Ирака (помимо, разумеется, огромных прибылей военных концернов и поставщиков армии США) состояла в их геополитических интересах. Американская экспансия, как ненасытный Молох, требовала новых жертв — теперь на Ближнем и Среднем Востоке. В качестве такой жертвы был избран Ирак, с которым в начале 1990-х воевал еще отец Буша-младшего. Выбран в силу того, что Саддам Хусейн был независим от США и не вписывался в «новый американский век». Позже такая же судьба постигла ливийского лидера Муамара Каддафи, а затем США попытались — чужими руками — осуществить тот же сценарий в отношении Башара Асада в Сирии, но уже с другим результатом.

Ирак же должен был показать всему миру мощь и решительность США не остановиться ни перед чем ради установления своего миропорядка. И для начала переформатировать Средний Восток. В этом и было высшее рациональное начало агрессии США против Ирака. Фактически в глобальном плане была поставлена задача «бесперебойного обеспечения» нарастающей американской экспансии. И в этом была определенная логика, даже сверхзадача. Идеологически ее обеспечивали американские неоконсерваторы, и практически воплощала в жизнь администрация Буша. Через войну в Ираке правящая элита США сделала заявку на безоговорочную американскую гегемонию в современном мире. Быстрая военная победа, казалось, подтвердила эту заявку. Через два месяца после начала войны, 1 мая 2003 года, президент Буш на борту авианосца «Авраам Линкольн», в военной форме, которую он никогда не носил, поскольку не служил в армии США, провозгласил победу, выступая под огромным транспарантом, на котором было начертано: «Миссия выполнена».

Это позже, через 2–3 года, в США осознали: военная победа в Ираке обернулась политической катастрофой. Но тогда, в 2003-м, Америка торжествовала, отмечая, не зная того, свою пиррову победу. Тогда чувство всемогущества переполняло американскую правящую элиту. Эта элита не предполагала возвращения на мировую арену России в качестве полноценного игрока. Она была готова видеть лишь подчиненную Соединенным Штатам Россию, которая была бы в положении, скажем, Италии или Японии. При этом США не брали на себя никакую ответственность за развитие России до уровня Италии или Японии. США согласились на включение России в «Большую восьмерку», но на правах младшего партнера при соблюдении написанных ими глобальных правил игры. Вот что нам было предложено, причем без включения России в западную систему безопасности. Вопрос о приеме России в НАТО обсуждался сначала в середине, а затем в конце 1990-х, когда с этой идеей выступил Тони Блэр, но на деле это было невозможно: Россия не вписывалась в альянс, где роль безусловного лидера играют США и где нет ни одной равной им по мощи ядерной державы. А вопрос о вступлении России в ЕС даже не обсуждался. «Не при нашей жизни», — сказал мне как-то председатель Еврокомиссии Романо Проди.

Таким образом, в 1-й декаде 2000-х Россия с ее постепенно восстанавливающейся мощью (несравнимой с советской, но все же выводящей ее на одну из ведущих ролей в мировой политике), переживающая экономический бум и преодолевающая кризис национального самосознания, столкнулась с западным альянсом, находившимся на пике экспансии и триумфализма. Что могло из этого получиться? Лишь то, что давно откладывалось: неизбежное столкновение частично восстановившегося российского самосознания и американского чувства тотального превосходства. Вопрос был только в том, когда и по какому поводу этот назревший конфликт выйдет наружу.

В 2004–2005 годах этот конфликт в опосредованной форме проявился на Украине. Тогда Запад бросил все силы на поддержку Ющенко, Россия поддерживала Януковича — и Украина стала очевидным полем противоборства между Россией и Западом. Победу Ющенко, совершенно нелегитимную (третьих туров на выборах не бывает), отмечали на Западе как праздник, как демонстрацию торжества западного альянса. И все же это было опосредованное столкновение интересов, которое прошло в сглаженном виде и не привело еще к открытому кризису между Россией и Западом. Но напряженность в отношениях уже тогда заметно возросла. Параллельно началась подготовка к размещению систем ПРО США в Восточной Европе, как и подготовка во включению Украины и Грузии в НАТО. В Грузии вскоре после переворота 2003 года установился враждебный России режим во главе с Михаилом Саакашвили, который получал и прямую военную и финансовую помощь, и указания из США.

Знаменитое выступление Владимира Путина в Мюнхене в феврале 2007 года отразило его понимание неизбежности конфликта. Именно об этом он предупредил в Мюнхене «западных партнеров». Путин выступил, по сути, с пророческой речью. Он видел, как назревают негативные тенденции, он лично, на себе ощущал неготовность и нежелание Запада воспринимать Россию в качестве относительно равного партнера и его неготовность считаться с российскими внешнеполитическими интересами. Для Путина была очевидной активизация экспансии Запада на постсоветском пространстве, в непосредственной близости от российских границ, в тех странах и обществах, которые исторически и культурно были особенно близки к нам. США последовательно добивались отрыва этих обществ и стран от России, даже более того — противопоставления их России. Возросло соперничество с Россией в энергетической области. На Западе это назвали доктриной «энергетического плюрализма», которая была нацелена на снижение веса России в Европе как поставщика углеводородов.

Все эти тенденции были уже очевидны к 2005–2006 годам, и в Мюнхене Путин об этом сказал прямо. Известно, что первый вариант выступления, подготовленный для Путина его аппаратом, российского лидера не устроил. И по пути в Мюнхен он почти полностью его переписал. Словом, это была речь не формальная, а отражающая личные размышления и собственные выводы президента.

Эта речь имела в Мюнхене эффект разорвавшейся бомбы. Несомненно, западные лидеры ожидали от Путина ряда претензий, даже открытого недовольства и раздражения по ряду поводов. Но они не ожидали столь развернутой и глубокой критики всей стратегии западного альянса. Не ожидали они от Путина и развернутой доктрины противодействия «однополярному миру» со стороны России.

Никогда не забуду, как было воспринято его выступление. На Путина, стоявшего на трибуне, почти никто не смотрел. Меркель глядела в сторону. Сидевший рядом с ней генсек НАТО Яап де Хооп Схеффер нервно барабанил пальцами по столу, другие нервно оглядывались. Лишь сенатор Джон Маккейн смотрел на Путина, но с таким видом, будто в этот момент прямо в зале началась новая холодная война. Остальные политики, например министр обороны США Боб Гейтс, прятали глаза, словно услышали что-то неуместное и даже неприличное.

По сути, Путин сказал: ваш «однополярный мир» порождает войны, госперевороты и разрушение целых регионов, мы — и не только мы — не можем с ним согласиться; ваши «правила глобального поведения» порочны, поскольку служат не утверждению принципов равноправия, а гегемонии США и западного альянса, навязыванию своей воли, использованию вооруженных сил в политических целях, оккупации неугодных стран, «смене режимов». То есть Путин покусился на «святое» для собравшихся в Мюнхене западных политиков. Неудивительно, что они смотрели в сторону, а затем принялись дружно осуждать Путина.