Глобальные шахматы. Русская партия

А за год с лишним до этого — в конце 2012 года — в США был принят так называемый Акт Магнитского, который заложил юридическую основу для новой холодной войны между США и Россией. Как принятая в свое время «поправка Джексона — Вэника» под предлогом защиты прав человека ограничивала возможность экономического взаимодействия между нашими странами и стала символом холодной войны, так и Акт Магнитского, позже воспроизведенный в Канаде, заложил юридическую основу для противостояния между Россией и США под тем же самым предлогом защиты прав человека.

Высшей точкой новой холодной войны стала конфронтация вокруг Украины. Эта конфронтация была подготовлена всеми конфликтами, которые уже обозначились между Россией и Западом.

Но вокруг Украины началось фронтальное столкновение. Зимой 2014 года западные страны решительно поддержали выступления антиправительственных сил на Украине, закрыв глаза на провокационный и насильственный характер этих выступлений и на убийства представителей сил правопорядка.

Более того. Главы МИД трех европейских стран — ФРГ, Франции, Польши — выступили гарантом соглашения между президентом Януковичем и оппозицией о том, что в стране будут проведены внеочередные выборы, а Янукович до этого времени останется президентом. Соглашение было подписано в присутствии Штайнмайера, Фабиуса и Сикорского 21 февраля 2014 года. Но уже на другой день оно было, по сути, порвано оппозицией. Радикалы двинулись к администрации президента с целью его ареста — или убийства, что в царившей в Киеве атмосфере насилия нельзя было исключить. Янукович был вынужден покинуть Киев, а затем через два дня бежать из страны. Оказалось, что подписи министров иностранных дел Франции, Польши и Германии, которые обеспечивали гарантии выполнения достигнутых договоренностей, не стоили даже той бумаги, на которой были поставлены.

При этом никаких объяснений России не дали, хотя Москва направила своего представителя (Владимира Лукина) на подписание данного акта. Мы рассматривали этот документ как упорядоченный шаг по выходу из критической ситуации, сложившейся на Украине. Позже Путин заявил, что западные лидеры, просившие его поддержать это соглашение, нас грубо обманули. Он также говорил, что если бы Запад сделал необходимое, чтобы в Киеве соблюли это соглашение и стороны действовали бы по плану, о котором договорились, то не было бы и последовавших событий: Крым остался бы в составе Украины, не было бы войны на Донбассе и весь кризис можно было предотвратить. Но соглашение выполнено не было. В очередной раз Россия была обманута нашими так называемыми партнерами.

Потом западные политики говорили, что на Украине произошла революция, а раз революция, то и законы и соглашения не действуют. Однако на Западе должны признать и вытекающий из этого вывод: в условиях бездействия органов, которые должны были наблюдать за осуществлением законности на Украине, в ситуации, когда существующие органы власти принимали противоправные решения, как поступила Верховная рада, сместившая законно избранного президента Януковича, не задействовав единственно возможную для этого процедуру импичмента, не имея на то никакого права, в нарушение конституции страны, на Украине возник юридический вакуум. И в создавшемся правовом вакууме население Крыма имело право провести референдум и проголосовать за отделение от Украины и присоединение к России. Совершенно непонятно, почему по отношению к Крыму должна была действовать украинская конституция, а по отношению к президенту страны не должна. Непонятно, почему Януковича можно было заменить неким и. о. президента, хотя в правовом поле Украины такое понятие вообще отсутствует. Так что аргументация Запада — не более чем попытка оправдать подлинный государственный, антиконституционный переворот на Украине. Кстати, факт госпереворота признали и авторитетные западные юристы, в частности профессор права университета г. Ниццы Р. Шарвэн.

С момента госпереворота началась фронтальная битва между Россией и Западом за Украину. Инициатором битвы был Запад. Россия оказывала определенную поддержку Януковичу. Естественно, Москва была заинтересована в том, чтобы удержать Украину в качестве экономического партнера. И конечно, мы поддерживали те политические силы, которые выступали за взаимодействие с Россией. Но каких-либо действий насильственного характера Россия не предпринимала. В сложный период, когда Янукович оказался на грани финансового краха, Россия выделила Украине 3 млрд долларов. Но Москва не послала спецназ или войска в Киев спасать законную власть. Мы не делали ничего для того, чтобы силовым способом изменить развитие событий на Украине. Позже некоторые говорили, что мы за это и поплатились, «потеряв» Украину. Поскольку вместо нас это сделали другие. Западные страны решили силовым способом изменить развитие Украины через использование внутренней радикальной оппозиции, националистических и неонацистских организаций, которые сыграли главную роль в противоборстве с представителями правоохранительных структур.

После госпереворота на Украине речь пошла уже об угрозах для безопасности России, ее геополитического положения. Такая угроза возникла после прихода к власти в Киеве не просто прозападных сил, а сил, откровенно антироссийских, ориентированных на крайние русофобские круги на Западе, типа сенатора Маккейна и иже с ним. Украина давно интересовала западные страны, прежде всего США, но также и ряд государств НАТО, как страна, которая является «мягким подбрюшьем» России и которую можно использовать против нее. Не случайно еще в 2008 году администрация Буша пыталась втянуть Украину в НАТО и разработала целый план совместных действий с Ющенко, но он не был реализован из-за сопротивления Франции и ФРГ. В целом же о целесообразности включения Украины в НАТО в Вашингтоне говорили с середины 1990-х годов.

Что такое Украина в НАТО? Это возможность размещения ракетных установок, будь то ударных установок или систем противоракетной обороны, на границе с Россией, которая проходит в 600 километрах от Москвы. Кроме того, Украина в НАТО — это почти полный контроль над Черным морем. Обладание Крымом и Севастополем как военной базой дали бы альянсу контроль над всей северной и центральной частью Черного моря, а Россия осталась бы «запертой» в Новороссийске и вытесненной на его окраины.

Таким образом, если бы Украина целиком оказалась в руках Запада, это бы создало беспрецедентную ситуацию приближения военных структур Североатлантического альянса к границам России. Предположить, что новое украинское руководство от этого воздержится, было невозможно. Оно пришло к власти под лозунгами антироссийскими, русофобскими, с замыслом искоренения русского языка на территории Украины. Не приходилось сомневаться, что Севастополь окажется в руках американцев и превратится в крупнейшую военно-морскую базу США в регионе.

Помню, как Путин, выступая перед Федеральным Собранием 18 марта 2014 года («Крымская речь Владимира Путина»), отклонился от текста и иронично заметил: в НАТО, конечно, есть хорошие ребята, «но пусть лучше они к нам приезжают в Севастополь в гости, чем мы к ним».

Было очевидно, что за завесой риторики о «демократических ценностях», «незалежности» и «свободе выбора» на Украине на деле скрывалась целенаправленная стратегия США, НАТО и Евросоюза по включению Украины в сферу влияния западного мира. Причем в качестве страны, которая будет играть резко антироссийскую роль. Со стороны Запада схватка за Украину изначально была борьбой за ключевую зону геополитического влияния. Не Россия продвигалась в геополитическом отношении на Запад, а Запад неуклонно шел в нашу сторону. Госпереворот на Украине, по сути, стал новой формой расширения НАТО на Восток. Из-за отсутствия возможности официально включить в альянс Украину в силу отсутствия большинства голосов на самой Украине по этому вопросу (в 2013 г. в НАТО хотели вступить всего лишь 18–20 процентов населения), а также в силу сопротивления некоторых стран Европы, была поставлена задача обеспечить превращение Украины в военно-политического союзника западного альянса через изменения вектора ее развития в пользу однозначной переориентации на ЕС и НАТО.

Надо признать, что это удалось. Но не в полной мере. Ответом России стало воссоединение с Крымом и поддержка ополченцев на Донбассе, не признавших госпереворот на Украине.

После событий февраля — марта 2014 года началась открытая конфронтация России и Запада и экономическая война западного альянса против России.

Завершение правления Барака Обамы прошло на ноте новой холодной войны против России. США поставили перед собой задачи изоляции России, ее «сдерживания», то есть ослабления ее международного влияния, нанесения максимального ущерба экономике и социальному развитию России. Это, по замыслу администрации, должно было ослабить Путина и привести его президентство к политическому краху.

Однако задача изоляции России изначально была невыполнимой. Задача изоляции такой крупной и весомой страны нереальна в условиях современного многополюсного мира. Было ясно, что целый рад стран за пределами западного альянса — от Бразилии до Китая и даже Японии — будет относиться к России как к важному и необходимому партнеру. Не говоря уже о том, что многие в мире знают: Крым исторически был частью России и лишь в силу исторического казуса временно оказался на территории Украины. Об этом заявил как-то президент США Джимми Картер американскому телевидению. По его словам, он никогда не сомневался в том, что Россия вернет себе Крым, — речь шла только о сроках. Дональд Трамп также отмечал (до своего избрания президентом), что население Крыма всегда выступало за возвращение в Россию.

Помню, весной 2014 года, в разгар кризиса, я приехал во Францию на встречу с руководством Комиссии по международным делам национальной Ассамблеи США. Включил телевизор. И первое, что услышал, была фраза: «Крым? Так он же всегда был русским!» Это был Жан-Люк Меланшон, лидер объединенных французских левых (позже он возглавил движение «Непокорившаяся Франция» и получил на последних президентских выборах 19 процентов голосов). И так считает во Франции далеко не он один.

У многих политических фигур в Европе, скажем у экс-президента Франции Валери Жискар д’Эстена или экс-премьера Италии Сильвио Берлускони, не было сомнений в моральном праве России воссоединиться с Крымом. Но не их мнение определяет позицию западного мира и его политическое отношение к России.

Как бы то ни было, изоляция России невозможна. «Сдерживание» России, однако, продолжится: это стратегическая линия. Ее главная цель — ограничение внешнеполитических возможностей страны, ее ослабление путем военно-политического и экономического давления. Политика «сдерживания» предполагает также зажим страны в стратегические клещи. Этого США стремятся достичь через расширение НАТО и размещение систем ПРО вокруг российских границ. Россия ответила на эту политику отправкой своих ВКС в Сирию. Операция России в Сирии — это демонстрация провала тактики Обамы по связыванию России по рукам и ногам. И не случайно эта операция произвела колоссальное впечатление на весь мир.

Начало российской операции в Сирии было совершенно неожиданным для США и Запада в целом. Говорят, Путин накануне операции ВКС РФ, находясь в Нью-Йорке на сессии генеральной Ассамблеи ООН, 28 сентября 2015 года дал понять Обаме о намерениях Москвы во время их полуторачасовой встречи. Обама будто бы спросил Путина: «Правильно ли я понимаю, что вы уже приняли решение и ничто его не изменит?» Об ответе Путина мне неизвестно, но, видимо, ответ был положительный. На следующий день — 30 сентября — российские самолеты уже были на месте боевых действий.

Именно после этого демонизация Путина на Западе достигла беспрецедентных масштабов. Но именно с Сирии началась тенденция признания Путина мировым лидером номер один. Характерно, что эти две линии идут параллельно — демонизация и признание. Не случайно Барак Обама испытывал приступы ревности, когда даже во влиятельных американских СМИ — Foreign Policy, «Форбс» и ряде других — публиковались рейтинги ведущих политиков мира, в которых эксперты ставили на первое место по влиянию Путина и лишь на второе Барака Обаму. Это был, конечно, удар для Обамы. Ведь он сделал все для того, чтобы, как он говорил, «порвать в клочья» российскую экономику. Вместо этого он получал рейтинги, в которых Путин оказывался выше его.

Задачи, которые поставила администрация Обамы по отношению к России, оставались невыполнимыми. Санкции, безусловно, усложнили экономическое развитие России. Вкупе со снижением цен на нефть они стали одной из причин падения темпов роста и сокращения ВВП в 2015–2017 годах. Но ни финансового дефолта, ни обвала экономики не произошло. США не удалось и изолировать Россию от всей Европы. У нас сохранились устойчивые контакты с руководством Греции, Чехии, Венгрии, Финляндии, Италии, Австрии, Словакии, Кипра. Таким образом, даже в рамках Евросоюза стратегия изоляции России не была эффективной в силу того, что Россия слишком крупный, слишком важный фактор, который нельзя ни игнорировать, ни изолировать.

11. Устаревшие догмы Запада и новые центры силы

В середине второй декады XXI века обозначилось серьезное противостояние между Россией как возродившимся центром силы и влияния и западным миром, который воспринял распад Советского Союза как окончательное торжество американоцентричного мира и либеральной демократии. Этот конфликт сопровождается относительным ослаблением Запада, в том числе Соединенных Штатов, и снижением лидерского потенциала США. США остаются важнейшей военно-политической, информационной, технологической державой, однако развитие мировой экономики ведет к неуклонному ослаблению роли США в глобальных экономических процессах. Это объективная тенденция, которая мало зависит от политики, проводимой Вашингтоном. Она связана даже не столько с ослаблением самих Соединенных Штатов, сколько с возрастанием веса новых центров силы. Если в 1960 году на США приходилось 44 процента мирового ВВП, а в 1990-м 26 процентов мирового ВВП, то в 2014-м на них стало приходиться всего лишь 14 процентов (в пересчете по паритету покупательной способности).

США не стали менее развитой экономикой. В ряде секторов, например в добыче сланцевого газа, они даже нарастили свои возможности. Но появление таких центров силы, как Китай, Индия, Бразилия, Южная Африка, Мексика, Индонезия, ведет к снижению удельного веса США в мировой экономике. И с середины второй декады XXI века первой экономикой мира является Китай, он занимает первое место по ВВП в пересчете на покупательную способность населения. При этом у США наблюдается 20-триллионный государственный долг, в то время как Китай является страной с гигантскими золотовалютными резервами, исчисляемыми примерно в 3 триллиона долларов. Причем половина из них резервы в американской валюте. У Китая есть гигантская подушка безопасности, которой нет у США. Америка уже должник, Китай кредитор.

Но при этом нельзя упускать из виду важнейший фактор: созданная США мировая финансовая система такова, что она сильно зависит от американской валюты. Налицо вообще уникальная ситуация: весь мир своим производством поддерживает доллар, пользуется им либо в качестве условной расчетной единицы, либо как реальной расчетной единицей. Вся мировая торговля нефтью и газом идет на доллары. Это, конечно, дает Соединенным Штатам гигантские возможности влиять на мировую финансовую и экономическую систему, а также обеспечивать собственную устойчивость.

Тем не менее долгосрочные тенденции в мировой экономике явно не в пользу Соединенных Штатов Америки и западного мира в целом. В 2005 году произошла мало кем замеченная, но от этого не менее важная революция: впервые в истории развивающийся мир произвел больше товаров и услуг, чем традиционно развитые экономики. Дальнейшее развитие мировой экономики подтвердило это перераспределение ролей. К 2020 году оно приведет к тому, что на страны БРИКС будет приходиться 32 процента мирового ВВП, а на страны западного альянса (США, ЕС и Японию) — лишь 30 процентов. Таким образом, и в коллективном соревновании новых центров силы и традиционных (для XIX–XX веков) побеждать будут новые центры экономической силы.

Эти фундаментальные сдвиги сильно влияют на психологическое восприятие современного мира. Они стали важнейшим фактором, который побудил Барака Обаму де факто признать, что современный мир многополярен. Обама не пошел столь далеко, чтобы заявить, что это конец однополярного мира во главе с США. Но, по сути, Обама признал: многополярный мир заменяет однополярную модель, обеспечить господство которой США уже не в состоянии.

Неуклонный процесс сдвига в мировом экономическом соотношении сил оказывает определенное воздействие и на самооценку Соединенных Штатов. Начиная с мирового экономического кризиса 2008–2009 годов в США усилилась тенденция к признанию ослабления, особенно в долгосрочной перспективе, глобальной роли Соединенных Штатов. Сторонников этой доктрины — экономистов, финансистов, политологов — назвали на родине «пораженцами», (defeatists), которые принижают способность США адаптироваться к потребностям современного мира и по-прежнему играть ведущую роль в мировых делах. Но этот первый всплеск американского «пораженчества» — наверняка не последний.

Проблема США не только в том, что другие центры бросают вызов Соединенным Штатам. Проблема не только в том, что сейчас в мировой экономической табели о рангах (по объему ВВП по паритету покупательной способности) Китай уже опережает США, а скоро на второе место выйдет Индия. Проблема в том, что сами Соединенные Штаты — в соответствии с неотвратимой логикой всех сверхдержав — взяли на себя огромное число обязательств в военной области. С одной стороны, эти обязательства обеспечивают работу их экономики — прежде всего военно-промышленного комплекса, от которого сильно зависит вся экономическая жизнь США. Но, с другой стороны, эти обязательства (особенно военные действия на Среднем Востоке) являются огромной нагрузкой для американского бюджета. В итоге США не могут эффективно обеспечивать обязательства, которые они на себя взяли. Речь идет о системе союзов по всему миру (именно США оплачивают 75 процентов расходов блока НАТО); военных базах по всему миру; отправке вооруженных сил в различные точки земного шара; о 17-летней войне в Афганистане, которой не видно конца; о пребывании американских контрактников в Ираке; о двух тысячах американских военных в Сирии; о подготовке боевиков и вооруженной оппозиции в этой стране, отправке ей оружия и т. д.

США попали в классическую ловушку для великих держав, которая называется over-extension — «перенапряжение сил». Об этой ловушке писал гарвардский профессор Пол Кеннеди в своем знаменитом труде «Взлет и падение великих держав». Его выводы до сих пор никто не смог опровергнуть. По пути перенапряжения сил шли все великие империи. И именно это было главной причиной падения этих империй. В итоге и США этой участи не избегнут. Другое дело, что они будут пытаться адаптироваться к новым условиям, стараться смягчить последствия этого процесса. Но то, что этот процесс уже влияет, причем сильно влияет, на способность США определять ход событий в мире — несомненно. Достаточно посмотреть на развитие событий в Сирии, где США не достигли своих целей и утратили инициативу.

Этот процесс влияет и на американских союзников, и на весь западный альянс. «Большая семерка», которая придала себе новый импульс, когда приняла в свой состав Россию, потеряла эту «прибавочную стоимость», когда рассталась с Россией в 2014 году. Началась постепенная деградация этой группы, превращение ее в клуб друзей Соединенных Штатов. Да, там обсуждаются многие важные вопросы, вырабатывается общая стратегия Запада. Конечно, с этой стратегией считаются в незападном мире, поскольку у Запада сохраняются большие ресурсы и возможности влиять на ситуацию. Но директивы этого клуба уже не являются обязательными для Китая, для Индии и многих других государств.

И сейчас, когда Запад пытается задействовать карту «Большой семерки» и поставить перед Россией ряд условий, при выполнении которых страны G7 могли бы вернуть ее в состав этого клуба, Москва ясно дает понять, что «Большая семерка» как формат нас не интересует. Мы предпочитаем работать в формате «Большой двадцатки».

Таким образом, руководители западных стран, которые приняли решение об исключении России из состава «Большой восьмерки», как говорят американцы, выстрелили себе в ногу. Они считали, что исключение России станет для них рычагом воздействия. А на деле Россия утратила интерес к этому формату, поскольку он использовался в основном с целью оказания давления со стороны семи членов клуба на одного члена. А для России нет никакого смысла поддерживать организацию, в которой она является объектом давления и находится в одиночестве. Другое дело — «Большая двадцатка», где у России много партнеров, в том числе все наши партнеры по БРИКС.

То, что «Большая семерка» устаревает, видно и по снижению к ней внимания со стороны СМИ: оно гораздо меньше, чем было когда бы то ни было. Одновременно наблюдается возрастание и авторитета «Большой двадцатки», в которую входят и страны Азии, и Ближнего Востока, и Латинской Америки. Это уже прообраз мира многополярного — реального мира XXI века.

Единственное, что могло бы оживить «Большую семерку», — это приглашение в ее состав России, Китая, Индии и, возможно, Бразилии. При этом следовало бы подумать об одновременном исключении Канады. Канада в G7 является неким атавизмом периода американской гегемонии. Ее американцы провели в G7, можно сказать, с черного входа. Канада имеет незначительное влияние на мировые дела, ее влияние намного меньше, чем у других членов этой организации, и неизмеримо меньше, чем у ряда стран, не входящих в этот клуб. Канада выполняет в нем функцию верного клеврета и вассала США, не имея ни своего голоса, ни серьезного веса. Если бы западный альянс действительно хотел сделать из G7 организацию, где было бы взаимодействие между старыми и новыми центрами силы, следовало бы как минимум включить в ее состав Россию, Индию и Китай. Но, полагаю, что, как и все организации, которые построены вокруг некоего устаревающего принципа, «Большая семерка» не имеет шансов на реформирование. Скорее, США предпочтут сохранить ее в качестве закрытого клуба ведущих держав западного альянса.

Таков контекст нынешнего конфликта между Россией и западным альянсом. Этот конфликт — в той или иной форме — будет продолжаться на протяжении длительного времени. Западный альянс уже не настолько силен, чтобы заставлять другие государства следовать его линии. Россия пережила период слабости в эпоху позднего Горбачева и Ельцина, но начиная с 2005–2006 годов вышла на другую траекторию развития. Именно в это время сформировалось новое самовосприятие России, которое не позволяет ей вернуться в состояние добровольной зависимости от США и их союзников. Тем более что западный альянс, претендуя на ведущую роль в мировых делах, не демонстрирует способности решать острые кризисы и направлять в конструктивное русло ход мировых событий.

Это подтверждает и развитие событий в Сирии. В Сирии действует много игроков со своими интересами: и Россия, и Иран, и Саудовская Аравия, и Турция, и США. Но, несмотря на все усилия, США не сумели стать ключевым игроком в Сирии. А Евросоюз там вообще отсутствует. Как фигура ЕС выпал с ближневосточной шахматной доски.

По Украине у ЕС — статичная позиция: сохранение санкций, пока Россия не выполнит Минские соглашения. Это тактика прямого давления без каких-либо вариаций. Это не столько политика, сколько отсутствие таковой. Санкции должны давать результат. Если они его не дают, это означает, что они бессмысленны. Но для ЕС сохранение санкций превратилось не в средство достижения цели, а в средство поддержания статус-кво и предотвращения раскола в самом ЕС. В этом кроется коварство санкций против того, кто их вводит, — в данном случае для Евросоюза: их проще сохранить, чем отменить, не рискуя вызвать раскол среди членов ЕС. Известно, что несколько стран ЕС выступают против санкций, они заинтересованы в изменениях. Однако 5–6 членов ЕС категорически настаивают на сохранении санкций: Польша, прибалтийские республики, Швеция и др. Чтобы его избежать, а также продолжить давление на Россию по вопросу о Донбассе, каждые полгода возобновляется прежняя формула.

Евросоюз ранее уже продемонстрировал неспособность решить проблему Ливии. После войны она так и осталась расколотой страной без единого правительства, где действуют отряды радикальных исламистов и террористические организации. Все попытки стран НАТО наладить стабильность в Афганистане и одолеть движение Талибан оказались безуспешными. Афганистан давно называют «кладбищем империй». Судя по всему, для НАТО Афганистан так и останется если не кладбищем, то полем поражений, которые НАТО будет терпеть раз за разом, пока не покинет страну.

Евросоюз практически не участвует в поиске решения ядерной проблемы Корейского полуострова. Он ничего не способен предложить Китаю по поводу перспективы развития ситуации вокруг спорных островов Южно-Китайского моря. И даже в случае с ядерным соглашением с Ираном, где наблюдается высокая степень согласия среди европейцев, общая позиция ЕС не помешала Трампу выйти из так называемой ядерной сделки.

Таким образом, Россия сталкивается в лице западного альянса с силой, которая пытается блокировать наши шаги, нацеленные на разрешение ряда региональных кризисов, но при этом сама не способна предложить адекватных решений этих кризисов. Такая неспособность создает ситуацию хаоса и геополитической неустойчивости.

Более 20 лет США и их союзники имели фактически «карт-бланш» на Ближнем Востоке, так как Россия почти полностью устранилась от решения проблем региона. И что? Результаты плачевны: трагедия Ирака, катастрофа в Ливии, возникновение ИГИЛ, продолжающийся конфликт между Израилем и Палестиной, бесконечная война в Афганистане. Таким образом, сам ход событий постоянно демонстрирует неэффективность действий Запада (или же сознательные усилия по дестабилизации положения в ряде стран, прежде всего в Сирии).

Следует также сказать о кризисе устоявшихся международных институтов — таких как Организация Объединенных Наций, ОБСЕ, Совет Европы и др. Эти организации из структур, призванных направлять ход мирового развития, все больше становятся структурами, которые сопровождают мировое развитие, не оказывая на него решающего влияния. Запад пытается использовать их в своих целях, делая это жестко, отказываясь от компромиссов. Это ведет к недееспособности международных структур и острым конфликтам, как в Совбезе ООН, так и в европейских институтах, прежде всего в Совете Европы, где Россия перестала участвовать в работе ПАСЕ, а Турция отказалась от статуса основного плательщика в этой организации. В дискуссиях о реформе ООН видно стремление новых центров силы получить большее влияние, более весомый голос в системе принятия решения.

Параллельно идет процесс создания новых альтернативных структур. Китай создал Азиатский банк инфраструктурных инвестиций с капиталом в 100 млрд долларов, который привлек к себе внимание и Франции, и Великобритании, несмотря на настойчивые рекомендации Соединенных Штатов своим союзникам не участвовать в этом проекте.

Появляются и другие альтернативные финансовые организации. Страны БРИКС создали Новый банк развития в центром в Шанхае, с капиталом 100 млрд долларов. И это лишь начало. С учетом, что в БРИКС входят пять стран из «Большой двадцатки», уверен, что у этого банка есть перспективы.

Конечно, та западноцентричная система институтов, которая существовала до сих пор, не исчезнет — ей трудно найти замену. Но внутри этой системы начинается борьба за большее влияние и большую роль новых центров силы.

Тот же процесс наблюдается и в ООН. В 2015 году лидер Китая Си Цзиньпин, выступая в Нью-Йорке на 70-й Генассамблее ООН, фактически провозгласил стратегию приобретения Китаем за финансовые взносы статуса глобальной державы. Он объявил, что, во-первых, Китай резко увеличивает финансирование миротворческих операций, которые проводятся по линии ООН. Создает особый фонд с бюджетом в 1 млрд долларов, направленный на поддержание мира и развития. Цифры показывают, что возможности и влияние Китая в международных организациях растут по экспоненте. Например, если посмотреть взносы на миротворческие операции, то Китай пока еще отстает от США по их финансированию, но уже сильно опережает Великобританию, Францию, Россию. США оплачивают 28,5 процента миротворческих операций по линии ООН, Китай — 10,5 процента, а остальные велики державы — лишь по 4–6 процентов. Китай имеет в миротворческих силах 2,5 тысячи своих представителей солдат и офицеров, тогда как Франция — 900, Великобритания — 400, а США — меньше сотни.

Понятно, что Китай еще не заменил США в качестве ведущей силы мировой геополитики. Но заметна тенденция к наращиванию роли Китая на международной арене.

Китай наращивает и оборонные расходы, сейчас это третья по военной мощи держава мира после США и России. Китай также давно уже имеет возможность поразить территорию США ядерным оружием.

Таким образом, новые центры силы делают заявки на переустройство современного мира. Почему же на острие противостояния между западным альянсом и новыми центрами силы оказалась именно Россия? Это важный вопрос. В России иногда говорят: давайте вести себя как Китай. Он отстаивает свои интересы в узкой зоне (в частности, в Южно-Китайском море, где продолжаются территориальные споры), уделяет основное внимание безопасности вокруг своих границ, активно работает в ООН на миротворческом направлении, развивает экономические и торговые связи со всем миром, но не ввязывается в крупные кризисы типа сирийского, ведь это не принесет ему экономических дивидендов, но может рассорить его с западным миром, что подорвет возможности экономического развития.

Так почему же и нам не поступать как Китай? При всей кажущейся рациональности такой аргументации проблема состоит в том, что у России и Китая — принципиально разное геополитическое положение. Китай находится в зоне, удаленной от основных мировых кризисов, за исключением корейского. Он не соприкасается с НАТО, которая является становым хребтом американской глобальной мощи. Альянс ни в каком виде не приближается к Китаю, соседние с Китаем государства не присоединяются к НАТО, поэтому Китай не испытывает синдрома окружения. У НАТО нет стратегии военного присутствия у берегов Китая. У Китая есть свои проблемы безопасности, прежде всего в виде американского военного присутствия на Дальнем Востоке (наличие американских баз в Южной Корее, Японии, на Филиппинах, военное сотрудничество США с Тайванем). Но у Китая нет ощущения постоянного приближения к его границам могущественного военно-политического альянса, который вбирает все новых членов и который укрепляет свою безопасность за его счет. Россия же находится именно в таком положении.

Это единственная европейская страна, которая по причинам, о которых уже было сказано, не может быть включена в Североатлантический альянс. Геополитически Россия является препятствием для экспансии НАТО и для консолидации всего европейского и части евразийского пространства вокруг США. Из-за России в НАТО, по крайней мере в нынешних условиях, не могут войти Украина, Грузия, Азербайджан, Армения, Белоруссия, Молдавия. Постсоветское пространство остается во многом недоступным для НАТО из-за того, что дальнейшее расширение НАТО чревато риском конфронтации с Россией. Альянсу удалось укрепить свои позиции на Балканах, но Сербия, вероятно, останется вне НАТО. Черногорию в альянс втянули, но при сопротивлении большой части населения. И оппозиция в этой стране не намерена отказываться от борьбы против участия Черногории в НАТО. Лидеры оппозиции даже утверждают, что Черногория станет первой страной, которая выйдет из Северо-Атлантического альянса.

Таким образом, выбор политики противодействия экспансии НАТО был для России неизбежным. Россия долго фактически не сопротивлялась этому процессу, пока в НАТО не попытались втянуть Украину с Крымом и установить полный военный контроль альянса, то есть США, над Черным морем.

В конце 1990-х у нас в стране была сформулирована доктрина защиты «ближних рубежей». Доктрина гласила: мы не должны сопротивляться экспансии НАТО, пока она не затронет наших непосредственных интересов. Но когда они попытаются включить в свой блок Украину или Грузию, тогда, мол, мы им покажем. Эта доктрина оказала заметное влияние на нашу внешнюю политику. Слабость же ее состоит в том, что как только вы «отдаете», уступаете дальние рубежи, то уязвимыми становятся и ближние рубежи. Это, собственно, и произошло. Мы не сопротивлялись первой «волне» расширения НАТО, вобравшей в альянс три бывшие соцстраны: Польшу, Венгрию и Чехию. Мы не смогли ничего противопоставить второй волне расширения, вобравшей страны Прибалтики, в силу чего у нас появилась протяженная общая граница с Североатлантическим альянсом. Кризис уже наступил, когда НАТО подошло к «третьей волне» расширения. Вступление Украины в альянс привело бы к появлению принципиально иной геополитической ситуации, для нас крайне невыгодной. И вот здесь, когда НАТО уже подошло к естественным границам своего потенциального расширения (дальше — только Россия), российское руководство заняло жесткую позицию: было принято решение о воссоединении с Крымом. С 2014 года Россия также препятствует тому, чтобы НАТО утвердилась от Балтийского до Черного морей в качестве доминирующей геостратегической силы.

Иными словами, само наше геополитическое положение предопределило высокую степень конфликтности с Западом. И не мы ее выбрали. Все было бы иначе, если бы западный альянс пошел по пути создания нейтральных государств в Восточной Европе (такая идея в свое время высказывалась); если бы такие страны, как Чехия, Словакия, Венгрия, присоединились к Австрии в качестве нейтральных государств, создав пояс стабильности в Центральной Европе; если бы в НАТО исходили из того, что включение в альянс прибалтийских государств — это серьезный провокационный момент для России, создающий напряженность в силу одного лишь появления натовских структур на наших границах; наконец, если бы НАТО ограничилось тем, что дало бы этим странам гарантии безопасности, не включая их в свой состав. Иными словами, если бы Западом проводилась такая мудрая, сдержанная политика, подобного столкновения удалось бы избежать. Но на Западе, и прежде всего в США, господствует логика экспансии и доминирования. В этих условиях конфликт был неизбежен.

Хочу подчеркнуть, что Россия не пытается «перехватить» у НАТО зоны, являющиеся сферами влияния альянса, — она лишь реагирует на постоянную экспансию этой военно-политической организации. Китай может позволить себе роскошь напрямую не схлестываться с США, поскольку Запад не угрожает его границам, точнее, новых угроз за последние десятилетия не появилось, нет враждебного продвижения к китайским границам, не создаются военно-политические альянсы, которые бы окружали Китай. В нашем же случае крупнейший в мире военно-политический альянс занимается тем, что пытается усилить свои позиции за счет российской безопасности, вынашивая цель побудить Россию к вынужденному подчинению (в условиях ее отказа от подчинения добровольного). Это и является главной причиной, по которой нам исключительно сложно принять стратегию Китая, уклоняющегося от прямой конфронтации с США и их союзниками.

При этом подчеркнем: по ряду вопросов, где у Пекина и Вашингтона разные позиции, Пекин жестко отстаивает свою точку зрения и не демонстрирует готовности пойти на уступки, прежде всего по поводу спорных островов в Южно-Китайском море. То есть, как только США хотя бы в минимальной степени затрагивают интерес Китая, следует очень жесткая реакция. Это показал и ответ Пекина на введение администрацией Трампа весной 2018 года таможенных пошлин на 1,3 тыс. китайских товаров, поставляемых в США. Пекин ответил зеркально — к немалому удивлению Вашингтона.

С 2014 года Россия действует как действовала бы любая крупная держава в такой ситуации. Но именно Россия оказалась на острие противостояния с Западом по вопросам как европейского порядка, так и глобального миропорядка.

Избрание Трампа — это не случайность, а свидетельство глубокого кризиса доктрины американской гегемонии. И Трамп пытается пересмотреть эту доктрину на уровне здравого смысла, на уровне собственного понимания глобальных процессов и понимания того, что США в одиночку не способны справляться с проблемами, перед которыми стоит мир.

Неустойчивая политическая психика американского правящего класса чревата переходом в состояние предвоенного конфликта — как с Россией, так и с Китаем. Не имея возможности добиться своих целей политическими, дипломатическими, экономическими средствами, правящий класс США может сделать ставку на военные методы, по крайней мере, такое искушение у него может возникнуть — и возникнет. Именно этого опасаются сейчас и в Европе, и на Среднем Востоке (речь о кризисе вокруг Ирана) и в Азии, и в Китае, и в Латинской Америке. Вопрос, который не возникал со всплеска холодной войны 1981–1985 годов: «Не начнется ли горячая война между США и Россией?» — звучит сегодня во многих аудиториях и тревожит многих.

Новая холодная война, которую называют то «горячим миром» (HotPeace), то «ледяной войной» (IceWar) уже началась. Ведет ее западный альянс против России. Это попытка, не имея возможности остановить восстановление позиций России как великой державы чисто политическими средствами, сделать ставку на средства экономической войны. Западный альянс все больше прибегает и к средствам военного давления. Присутствие американских и натовских вооруженных сил в республиках Прибалтики, в Балтийском море, размещение военных баз и баз ПРО в Польше, Румынии, Болгарии — все это средства военного давления на Россию. На обозримое будущее нет оснований полагать, что США и НАТО откажутся от этой политики, напротив — она может быть еще усилена. Это стратегическая попытка изменить соотношение сил с Россией, которое меняется не в пользу западного альянса, прежде всего в сфере новейших вооружений, что стало ясным после выступления Путина перед Федеральным Собранием в феврале 2018 года.

При этом следует ожидать устойчивого взаимодействия России с альтернативными центрами силы, прежде всего с Китаем. Де-факто с Китаем образуется стратегический альянс, это наш крупнейший стратегический партнер. Здесь играет роль и такой фактор: в Китае хорошо понимают, что при определенных условиях он может стать объектом такого же давления, таких же попыток изоляции и «сдерживания», как те, что были применены западным альянсом к России в период 2014–2018 годов. Китай, естественно, ищет противовес США и их союзникам, способным перейти к политике давления, — и находит этот противовес в лице России.

Среди факторов, стабилизирующих международное положение России, важны ее хорошие отношения с такими странами, как Индия, Бразилия, расширение Шанхайской организации сотрудничества (ШОС) и развитие БРИКС. Для нас очень важна политика выстраивания новой архитектуры отношений с новыми центрами силы.

Что касается Европы, то она еще долгое время будет расколота между стремлением задействовать российский экономический и ресурсный потенциал, освоить Россию как огромное пространство для инвестиций, освоить российский рынок, который очень сильно расширил бы европейский (145 миллионов жителей России — это пятая часть от населения Европы), и логикой «сдерживания» России, противоборства с ней, стремлением подчинить ее своей системе интересов и ценностей. Европу будут постоянно ограничивать в стремлении пойти навстречу России, во-первых, США, во-вторых, собственно европейская проамериканская элита, взращенная и вскормленная Соединенными Штатами. Мешают сотрудничеству и экспансионистские амбиции самой Европы.

В России долгое время была в моде такая формула: мы не возражаем против расширения Евросоюза, но возражаем против расширения НАТО. В этой формуле скрыт элемент самообмана — ведь в Евросоюз входят почти те же самые государства, которые входят и в НАТО. Поэтому расширение Евросоюза также является геополитическим вызовом для России. Возможно, не таким вызовом для безопасности страны, как расширение НАТО, но несомненным геополитическим вызовом. Это отчетливо проявилось в ситуации на Украине. Евросоюз вступил в конфронтацию с Россией, стремясь вобрать Украину в свою зону влияния и противопоставить ее России.

Когда меня во время моих зарубежных поездок убеждают, что на Западе было романтическое восприятие Украины как «новой страны, открытой для демократии и независимости», это всего лишь риторические формулы, всего лишь идеологические одежды, в которые облекается голый геополитический интерес. Европе важно вобрать Украину в свою сферу влияния — так же, как Молдавию и Грузию. ЕС не прекращает усилий втянуть в свою сферу влияния и Армению, и Азербайджан, и Белоруссию, а по возможности, в будущем, и государства Средней Азии. То есть задействовать европейский экономический и торговый потенциал для политической и экономической экспансии в Евразию.

Санкционная политика ЕС, которая проводится начиная с 2014 года и уже приобрела инерциальный характер, когда каждые полгода по умолчанию продлеваются санкции против России, подтверждает, что Евросоюз — это экспансионистская группировка. Путем экономического и политического давления она пытается вынудить Россию, которая препятствует этой самой экспансии, изменить свою политику. Здесь мы видим жесткое столкновение интересов. Дело, конечно, не в Крыме и не в том, что Россия якобы не соблюдает некие «европейские ценности». Разговор о ценностях — это в основном идеологическое прикрытие экспансионистских целей организации, которая имеет собственную логику развития. Эту логику недавно подтвердила глава внешней политики ЕС Федерика Могерини: будущее Евросоюза, по ее словам, лежит через расширение.

Расширение за чей счет? За счет России, потому что ЕС пытается, расширив свои зоны влияния, сузить сферу тех интеграционных образований, которые создает Россия. Если, скажем, в сферу влияния ЕС попадет Белоруссия, ЕАЭС потеряет одного из главных своих участников. Если, допустим, в Молдавии одержат верх сторонники политической переориентации на Брюссель, то она также будет окончательно потеряна для России как возможный участник — или партнер — нашей интеграционной группировки.

Таким образом, речь идет о столкновении, соревновании двух интеграционных группировок. Одна — установившаяся, добившаяся больших результатов, успешная на целом ряде направлений, имеющая убедительную социальную политику в лице Евросоюза. А другая — группировка, которую создает Россия. Она имеет значительный потенциал и перспективы развития, но еще не утвердилась в той степени, в которой утвердился Евросоюз.

При этом, однако, внутри Евросоюза нарастают глубокие противоречия. В силу спорных политических решений, жесткости брюссельской бюрократии, в силу неспособности гибко подходить к различным государствам-членам, ЕС вступил в фазу серьезного кризиса.

Выход Великобритании — это колоссальный удар по ЕС. Прежде всего, погибла доктрина «федеративной Европы». Она предполагала полный отказ от национальных государств в Европе, превращение их в части единой федеративной системы с общим президентом, общим министром иностранных дел, общим правительством. События в Греции, которые показали, что Евросоюз не может гарантировать бескризисного развития для своих участников, и Брекзит, который показал, что существует возможность выхода из ЕС важных стран, исключили перспективу превращения ЕС в федерацию. И сейчас уже ясно, что ЕС сохранится как интеграционное объединение национальных государств, делегирующих Брюсселю ряд своих полномочий, но не как некая «единая федеративная Европа». А какова будет степень этого делегирования — вопрос, которые будет решать Евросоюз для своего выживания после Брекзита.

Как бы то ни было, ЕС остается мощной и влиятельной группировкой. В качестве стержневого участника Евросоюза выступает Германия. В каком-то смысле ЕС — это форма возрождения германского геополитического влияния в Европе. Без Евросоюза Германия своих целей достичь не сможет: на ней висит слишком большой груз исторических обвинений, да и собственных комплексов, особенно после гитлеровского периода. Вообще господство в Европе через интеграцию окружающих земель характерно для германского политического психотипа (вспомним Священную Римскую империю). И закономерно, что центробежные тенденции в ЕС резко обострили в Германии восприятие Евросоюза как объединения, необходимого для экономического процветания и политического успеха ФРГ. Любая критика Евросоюза воспринимается в Германии намного более болезненно, чем во Франции, Испании или Италии. В Германии критику ЕС воспринимают как атаку на тот набор ценностей, который цементируют современную германскую нацию и ее роль в современной Европе. С точки зрения Берлина, Германия — это часть Европы, но Европа — это продолжение Германии. Эта доктрина исходит из того, что в центре Европы находится Германия, она определяет ход европейского развития, а другие европейские страны зависят от Германии больше, чем она зависит от этих стран. В свою очередь существование в рамках объединенной Европы в виде ЕС обеспечивает Германии глобальную роль. Поэтому, когда Дональд Трамп заявил, что евро лишь современная форма существования немецкой марки, то он смотрел в корень. Действительно, более всего выигрывает от интеграционных процессов в Европе именно Германия. Вся Европа становится огромным рынком для германских товаров. У ФРГ самая мощная экономика, соответственно, она выигрывает более всего от единого европейского рынка.

В силу этой причины Германия будет сражаться за сохранение ЕС до последнего. Само существование ЕС (при ведущей роли Германии) ослабляет обвинение в том, что Германия пытается возродиться как неоимперия. Берлин всегда ссылается на коллективный характер принятия решения в Евросоюзе: мол, все ключевые вопросы развития Европы решаются не в Берлине, а в Брюсселе. При этом всем известно, что это не совсем так, что здесь есть большой элемент лукавства, но это обеспечивает Германии некое политическое алиби.

В этих условиях неизбежно продолжение противостояния между Россией и Европой. Между нами будут и впредь как элементы сотрудничества, взаимодействия, так и элементы конфликта. Стороны вряд ли выйдут на ту благостную форму «стратегического партнерства», которое было провозглашено в начале 2000-х годов.

В течение лет десяти мы считали себя стратегическими партнерами, но это партнерство было основано на двух принципах. Во-первых, на признании Россией приоритета Евросоюза, то есть признании того, что ЕС является ведущим в этом тандеме. И во-вторых, на отказе России ставить под вопрос политику Евросоюза и, прежде всего, его стратегию расширения на Восток. Выступив против государственного переворота на Украине, поддержанного ЕС, Россия нанесла удар по самой сути современной европейской доктрины, состоящей в том, что именно Европа должна решать, как будут развиваться бывшие советские республики. Именно поэтому наша реакция на смену власти на Украине была так болезненно воспринята в Брюсселе. Словно безостановочно движущиеся войска натолкнулись на стену, непреодолимую преграду. Естественно, это вызвало в ЕС сильную фрустрацию, даже истерику, желание обвинять Москву во всех смертных грехах. Хотя единственное, что мы сделали, — это попытались остановить европейскую экспансию на последних для нас рубежах.

Говоря шире, нас ждет перспектива все более неустойчивого мира. В его развитие вмешиваются новые факторы, не зависящие от России, такие как миграционные волны, которые уже обрушиваются и будут обрушиваться и на Европу, и на США. Это в современном мире неизбежно. Число людей, населяющих развивающиеся страны, быстро растет, и все бо́льшая часть этих людей пытается найти убежище от преследующих их бед и неурядиц в богатых странах Европы, а также в США и некоторых других странах.

Терроризм уже превратился в норму международной жизни. Теракты стали частью повседневной жизни, это уже не исключительные эпизоды, как прежде.

Предложение Путина о создании международной антитеррористической коалиции — идея перспективная. Многие государства понимают: в одиночку они эту проблему не решат. Поэтому, как некая основа для обсуждения и даже для координации действий, эта идея, вероятно, будет востребована. Но в ситуации, когда западный альянс привык действовать в рамках парадигмы своей исключительности, не прибегая к помощи других государств или прибегая к ней на своих условиях, он будет мешать созданию такой коалиции — ведь в ее рамках у России будет исключительно сильная позиция. И Западу придется считаться с Россией в большей степени, чем там готовы.

Налицо глубинное противоречие: есть объективная потребность во взаимодействии и сотрудничестве, но геополитические интересы тех государств, которые должны играть главную роль в борьбе с терроризмом — США, Великобритания, Франция и др., — толкают их к противостоянию с Россией.

К тому же США активно пытаются использовать эти террористические организации в своих целях. Позже эти организации, как, скажем, «Аль-Каида», начинают разворачиваться против самих США. Но логика внешней политики США такова, что они пытаются использовать террористические или потенциально террористические организации для достижения ограниченных тактических целей (как США пытались использовать ИГИЛ для свержения Б. Асада в Сирии). Да, позже это может создать угрозу для самих Соединенных Штатов, но с этим будут разбираться последующие президенты. Вряд ли США откажутся от этой политики и в дальнейшем.

Все больше держав будут заигрывать с идеей обладания ядерным оружием. Большим усилием удалось убедить Иран отказаться от ядерной программы. Но никто не знает, как долго Иран удержится на этой позиции, особенно в условиях выхода администрации Трампа в мае 2018 года из соглашения с Ираном. Трудно предсказать и развитие ситуации на Корейском полуострове.

Эти непредсказуемые факторы создают объективную основу для взаимодействия между Россией и западным альянсом, как и между Россией и Китаем, Японией и рядом других государств.

В силу этого нас ждет сочетание конфликта и взаимодействия. Главная же угроза состоит в том, что конфликтность возобладает над взаимодействием. Скажем, в Сирии и мы, и США понимаем: прямое столкновение наших военных самолетов в небе над Сирией способно привести к военному конфликту, который может перерасти в крупный военный конфликт между Россией и США. А этого не хочет ни одна из сторон. Отсюда — элементы взаимодействия. Но конфликтности, несомненно, больше.

У России и США — разное понимание наших интересов, разное понимание будущего Сирии, принципиально разные взгляды на отношения к так называемой вооруженной оппозиции и т. д. Расходящиеся геополитические интересы неизбежно порождают ситуацию конфликта, и далеко не только в Сирии.

Сочетание взаимодействия и конфликта — с преобладанием конфликта — будет главной чертой мировой политики в течение нескольких десятилетий, пока не сформируется новое глобальное соотношение сил. Полагаю, оно будет в пользу новых центров силы в ущерб старым. Но старые не намерены отказываться от приоритетности своих интересов. И это нам предвещает исключительно бурную, нестабильную, полную вызовов и угроз международную политику в первой трети XXI века.