Перелом

Тем более что к концу лета у нас сложилась своеобразная иерархия сухопутных войск. Самыми мощными подразделениями были танковые батальоны — две танковые роты, рота САУ, рота ЗСУ, три мотопехотные роты полностью на БМП, ремвзвод, санвзвод, взвод связи, обоз исходя из одной заправки, двух боекомплектов и еды на неделю — всего двадцать танков, десять САУ, шесть ЗСУ, тридцать БМП, под полсотни вездеходов, с личным составом в семьсот человек. Длина батальонной колонны составляла два километра.

Танковые батальоны, сведенные в дивизии, не имели своих ремвзводов и САУ, лишь три ЗСУ, по штуке на роту, зато имели по три танковые роты. Батальон САУ, батальон ЗСУ и полк минометов 120мм были средствами комдива, которыми он усиливал важные точки боя — эффективность использования техники повысилась. И еще три отдельных мотопехотных батальона, как средство удержания флангов на время атаки и выставления противотанковых рубежей, развития атаки и первоначального закрепления. Ремрота, понтонно-мостовой парк, обоз увеличенного состава — две заправки, четыре боекомплекта и еды на две недели, рота связи — все это также находилось в ведении комдива. Это позволяло ему маневрировать силами и более усиленно подпитывать тем же топливом те подразделения, что шли, например, в обход, а не придерживали фрицев по фронту — этим, наоборот, требовалось больше боеприпасов. Длина дивизионной колонны составляла уже двадцать километров, личного состава — пять тысяч человек. Всего к концу лета у нас было семь танковых дивизий и сотня отдельных танковых батальонов, с общим количеством бронетехники почти в три тысячи танков, по полторы тысячи САУ и ЗСУ и более четырех тысяч БМП, с количеством личного состава более ста тысяч человек. Это не считая полтысячи танков, САУ и БМП в учебных частях.

Следом за танковыми частями наиболее мощными были мотопехотные батальоны — фактически те же, что и в танковых батальонах, но уже с двумя ротами САУ и двумя ротами ЗСУ, которые, напомню, были не только средством ПВО, но и противопехотным средством. Назначение мотопехоты — идти вслед за танковыми частями и закреплять захваченные позиции, держать контрудары и попытки прорыва. Их пока в дивизии и полки не сводили, оставив отдельными подразделениями, которые придавались отдельным направлениям, где шло наше наступление или, наоборот, ожидалось немецкое. Мотопехоту мы рассматривали прежде всего как мобильные противотанковые средства. В двухста батальонах было по четыре тысячи САУ и ЗСУ, шесть тысяч БМП и под двести тысяч личного состава.

Третьим по иерархии силы были пехотные батальоны. В них только одна рота была на БМП, прежде всего в качестве мобильного резерва. Две остальные роты — на вездеходах. Взвод САУ, взвод ЗСУ, обоз из десяти вездеходов. И все. Зато все пехотные батальоны уже были сведены в дивизии — надо было растить командиров, поэтому более чем половина комдивов были пока "и.о.". И вот в дивизиях были свои средства усиления — батальон САУ в тридцать машин, батальон ЗСУ — тоже в тридцать, обоз — уже на колесном транспорте. Пехотные дивизии предназначались для прочного занятия обороны — почти такие же маневренные, как и мотопехотные батальоны, они могли подойти часа через три и сменить в обороне мотопехоту, чтобы та шла дальше. И таких дивизий у нас было сто пятьдесят — под полмиллиона личного состава.

Ну и последние — легкие пехотные батальоны, бывшие ранее мобилизационными. Они передвигались на грузовиках, которые им придавались только на время маршей. И только на уровне полка появлялась мотопехотная рота "облегченного состава" — одна БМП и два вездехода на взвод. На этом же уровне находились и четыре САУ. Ну и, как я ранее говорил, сами роты были хотя численностью и под сто пятьдесят человек, но все-равно слабее предыдущих — снайпера — на роту, пулеметы — на взвод, миномет 60мм и СПГ — тоже по одному на роту, а не в составе взвода усиления, как в пехотных ротах. Это были части заполнения территории и, если совсем уж припрет — оборона какого-то участка фронта. Но, самое главное, это были учебные части для комсостава. Их мы не сводили в дивизии, оставив пока на полковом уровне, и получили девятьсот полков, миллион восемьсот человек личного состава.

Итого, в сухопутных частях у нас служило два с половиной миллиона человек. Еще где-то двести тысяч — в авиации, сто тысяч — в радиотехнических войсках, пятьдесят — в ракетных ПВО и около двухсот тысяч было связано с морем. По бронетехнике у нас был явный перекос в сторону САУ — на три тысяч танков у нас приходилось четырнадцать тысяч САУ. И это неудивительно — мы как начали устанавливать все хоть как-то пригодные для ПТО стволы на гусеничные платформы, так и не прекращали этого делать. Далеко не все имели противоснарядное бронирование, как минимум половина была с тонкой, противопульной броней. Но и их мы понемногу модернизировали, наваривая дополнительные лобовые плиты. И ЗСУ было столько же. Это таким образом моя паранойя по поводу ПТО и ПВО проявилась во внешнем мире. Ну а восемнадцать тысяч БМП и под тридцать тысяч вездеходов ее лишь немного оттеняли. Как и сто тысяч крупнокалиберных пулеметов, что мы старались поставить на все, что ездит. Хорошо еще, что на ЗСУ не стали ставить — это был бы уже явный перебор. Зато, с учетом БМП, у нас было тридцать пять тысяч противотанковых стволов, а ЗСУ и крупняк давали более ста тысяч огневых точек противовоздушной обороны, да и по наземным целям бойцы стреляли из них с удовольствием.

То есть войск вроде бы было достаточно. Вот только на южном фронте их было меньше трети, а остальные либо держали западный и прибалтийский фронты, либо, как большинство легкопехотных полков, проходило слаживание в глубине территории. А в связи с началом прорыва немцев между Брянском и Гомелем, затем с его купированием и последующим наступлением на юг, у нас образовалось много дополнительных периметров, по которым шли бои. Рославльский, в связи с началом прорыва немцев на юго-восток, постепенно сдувался, но до этого он был длиной сто сорок километров. В сорока километрах на юго-запад от него — брянский — общей длиной шестьдесят километров, в двадцати километрах на юго-запад от него — клетский, почти квадрат периметром восемьдесят километров, в тридцати километрах на юго-запад от него — мглинский — сто километров, в десяти километрах на юго-восток — унеча-почепский — сто пятьдесят километров, переходящий на юге в стародуб-новозыбкоский — еще двести километров, в десяти километрах на запад — гомель-новозыбковский — сто шестьдесят — именно его вскрыла немецкая танковая дивизия, в десяти километрах на юго-восток от него — щорс-семеновка-шостка — сто двадцать. Мелочевку восточнее можно не считать — там на несколько мелких котелков приходилось уже не более сотни километров периметра. А еще внешний периметр в пятьсот двадцать километров. Так что наш аккуратный фронт длиной двести пятьдесят километров, каковым он был на начало июля, к концу августа превратился в набор котлов и внешнего обвода длиной полторы тысячи километров — сначала немцы взломали наш фронт и влезли вглубь нашей территории, а потом мы нарезали их силы вторжения на пять кусков, да еще рывком на юг добавили два больших и около десятка малых, а в довесок получили еще восточный фас против курско-орловско-белевской группировки.

И сил не хватало. Они были, но не там, где надо — слишком быстро все пошло в лучшую для нас сторону.

Глава 20

Раз мы оказались не готовы к успеху на южном направлении, надо было хотя додавить тех, что оказались в котлах севернее Брянска. Эти окруженцы уже изрядно порастратили боеприпасы и продовольствие, дымовые шашки и медикаменты, поэтому им оставалось идти на прорыв или умереть. Как я писал ранее, двадцать седьмого августа рославльский котел уже пошел на прорыв, и во второй половине двадцать седьмого его ослабленные стенки начали сдуваться под нашими локальными ударами, которых было слишком много, чтобы немцы успевали парировать прорывы контрударами. А каждый прорыв — это увеличение линии фронта, на который надо отвлекать бойцов, и более удобная позиция для развития атак, так как впереди — пустота тыла. Относительная, конечно, но без таких укреплений, как в первой линии.

И на сто сорок километров периметра рославльского котла приходилось ровно сто сорок наших батальонов, в основном — легкопехотных, которые поддерживались десятком пехотных и пятью танковыми, в основном — на северо-западном и юго-восточном фасах, так как именно в этих направлениях шли основные дороги, вдоль которых немцам имело бы смысл продолжать наступление (если на северо-запад) или прорываться из окружения (если на юго-восток). С прорывом мы не угадали, но зато теперь имели на северо-западе наступательную группировку из трех танковых батальонов, двух мотопехотных и шести пехотных. Но и у немцев там была самая плотная оборона, даже после отвода большинства войск на юго-восток. Поэтому, обозначив атаки по фронту пехотой на БМП и вездеходах при поддержке САУ, танковые и мотопехотные батальоны вильнули влево на двадцать километров, и под прикрытием мощной воздушной штурмовки проломили немецкую оборону на западном фасе, и в районе Сукромли, расположенной в сорока километрах на юго-юго-восток от Рославля и сорока на северо-северо-запад от Клетни, фактически по середине между этими городами, вломились в колонны отступавших войск.

К сожалению, это произошло уже в ночных сумерках, поэтому до утра в том районе разгорелись ночные бои. Немцы отчаянно старались выдраться из тисков, мы их старались убить до того, как это случится. Ночь освещалась огненными всполохами выстрелов, над полями и перелесками висели сотни осветительных ракет, и в этом переменчивом освещении наша пехота и танкисты пытались рассмотреть немецких солдат, когда те, метаясь от тени к тени, от укрытия к укрытию, пытались прорваться на юг. Наши же, заняв оборону, выпускали в смутные тени рожок за рожком, ленту за лентой, задавливая немецкую пехоту на ночных полях. В ответ из темноты летели пули, а иногда на наши позиции вываливались группы немецких пехотинцев, и тогда разгорался скоротечный бой со стрельбой в упор, орудованием прикладами, штыками и саперными лопатками.

Естественно, против нашего автоматического оружия немцам с винтовками ничего не светило, и они могли только надеяться задавить нас массой. Иногда им это удавалось, и тогда в продавленный проход устремлялись толпы в серых мундирах. Но почти сразу с флангов в них начинали бить пулеметные очереди, особенно страшными были очереди из крупнокалиберных пулеметов, которые прорубали в довольно плотных толпах чуть ли не просеки — утром мы нашли не одну сотню таких "дорожек", выложенных из разорванных трупов бывших вояк, попавших под одну из таких молотилок. И лишь немногим удавалось быстро проскочить через этот огонь, и то только лишь для того, чтобы метрах в двухста встретиться со второй линией и группами контратаки. И тут уж спасались только те группы, кто еще не израсходовал дымовые шашки на подходах к передовым позициям — дымы на время могли закрыть ползущих пехотинцев от очередей и обнаружения в ИК-визоры, и тогда была надежда полуползком, на карачках, добраться до какой-нибудь промоины, оврага, ручейка, где там уже бежать полупригнувшись и постоянно спотыкаясь в темноте.

Утром двадцать восьмого на линии боев протяженностью всего три километра мы насчитали более трех тысяч немецких трупов и собрали около пяти тысяч раненных и пленных. Еще тысячи три ушло обратно на север, прорваться удалось не более чем пяти тысячам, да и то многие прошли в обход по болотам — мы видели там в траве и заболоченных местах широкие протоптанные пути, усеянные трупами — наш отсечный пулеметный и минометный огонь по флангам также собрал богатую жатву. Так что можно было считать, что за ночь рославльская группировка была умята еще на треть.

Но надо было спешить на юг. Когда наши батальоны, что мы отправили еще вечером двадцать седьмого, подходили к Хотимску, его гарнизон уже вел бои с передовыми частями немцев, что шли впереди на гусеничной и колесной технике. На улицах города дымило шесть немецких танков, подбитых из РПГ, и наши держались уже только на самой западной окраине — еще бы немного, и немцы вышли бы на западные окраины, и тогда пришлось бы штурмовать город через открытое поле. А так, наша первая пехотная колонна подошла к городу с западной стороны, откуда немцы еще не могли стрелять на дальние дистанции, и прямо с колес вступила в бой, сразу же остановив медленное продвижение немцев между домами и через сады — просто за счет резкого увеличения количества стволов с нашей стороны. Подходивший следом танковый батальон в город уже не входил а, повернув на север, одной ротой пошел вдоль окраин города, чтобы поддержать пехоту огнем с фланга, а оставшиеся рванули по дороге через Васильевку, Галеевку, Малуновку и обозначили угрозу окружения. Немцы не стали дожидаться, когда замкнется кольцо, а, бросив на улицах технику, уже в ночной темноте, освещаемой лишь сполохами выстрелов и осветительных ракет, вышли на юг, через Жадунку, прикрывшись ее берегами от наших танков. Ну да — если уж не получилось, то нет смысла умирать на этих улицах или пытаться противостоять превосходящим силам. Мы успели.

На ночь боевые действия в Хотимске практически затихли, лишь в нескольких местах мы выкуривали не успевших выбраться из города, поэтому под неясным светом осветительных ракет пехота закапывалась на холмах восточнее города, тем самым перекрывая проходы на запад межу болотами и лесами. А танковые части попробовали зайти чуть восточнее, но наткнулись на противотанковые орудия и отошли — занять еще и дефиле между болотами мы не успели. Зато еще один мотопехотный батальон, при поддержке танковой роты, метнулся на пять километров на юго-восток, вышел на своих БМП через болота к югу от Прохоровского, выбил оттуда немецкую пехотную роту, и вместе с танками пошел дальше на восток, сминая с фланга передовые немецкие части. Следом за мотопехотой шел пехотный батальон, дозачищая местность и выставляя оборону фронтом на север — мы перерезали дороги к западу от Ипути, таким образом затрудняя немцам выход в тылы западного фаса мглинского котла. Так как все бои происходили ночью, расход осветительных ракет был громадным — одна ракета освещала пятьсот квадратных метров в течение двух минут, и чтобы хоть как-то видеть путь и прилегающую местность, колоннам требовалось выпускать десятки ракет в минуту. Да, ночной марш — штука сложная, и еще сложнее она становится, когда надо воевать с врагом. Ну, немцев мы как-то могли выискивать через ИК-излучение, а если кто и запаливал костер, мы сразу давали туда осколочный из БМП или гранатомета — наши жечь костры не будут — это будут делать только немцы, чтобы прикрыться от наших ИК-визоров.

Так что к утру двадцать восьмого путь немцам на юг и запад был в общем-то перекрыт — хотя и восемью батальонами, но из них два были танковыми со своей мотопехотой, один мотопехотный, еще два — пехотных, и лишь четыре легкопехотных, но и они могли сдержать удар как минимум в три раза превосходящих сил — тяжелой артиллерии у немцев уже не было. А в тридцати километрах к северу на немцев начинали давить три танковых и пять мотопехотных батальонов — по сути, танковая дивизия. Немцев хотя и было под сорок тысяч, но это была уже пехота — вся бронированная техника была потеряна ими в бое за Хотимск, с собой они тащили еще десяток противотанковых пушек в арьергарде, но все, на что их хватило — это устроить довольно успешную засаду и задержать на час продвижение северной группы по следам отступавших на юг. В засаде мы потеряли роту танков, причем три танка — безвозвратно. Наша техника таяла и до этого, и после — фанатики делали засады с остатками Фаустпатрон-РПГ, сделанными на основе наших РПГ-7, и в каждой выбивали две-три единицы гусеничной техники — танк, БМП или вездеход. Но приходилось пренебречь правилами преследования, требовавшими осторожного провижения — чем быстрее мы будем наступать немцам на пятки, тем меньше у них будет времени сообразить что делать, перегруппировать силы, подготовить прочную оборону или успешное наступление. Тем более сверху на них навалились штурмовики, и потери немцы все-равно несли — мы перебросили в этот район сотню штурмовиков, и они начали выискивать любое шевеление на земле. Немцы, конечно, не шли парадным шагом по дорогам, а пробирались вдоль них и по опушкам, но открытые пространства поперек направления на юг тоже были — там-то и дежурили наши штурмовики.

"Ну что ж, раз не пускаете на юг — пойдем на восток" — сказали немцы, и так и сделали. Вот это был для нас нежданчик. Двигаясь всю ночь на юг, к утру двадцать восьмого августа передовые немецкие пехотные колонны достигли открытой местности к востоку от Хотимска. Они уже знали, что их передовой отряд был разбит, поэтому вестовыми по эстафете была передана команда "поворот все вдруг", и немецкие подразделения гребенкой батальонов пошли на юго-восток, в клетские леса. К тому моменту наших войск в них практически не осталось — все вышли на открытые пространства и держали стенки котлов между Клетней и Брянском. Поэтому немцы довольно спокойно шли по нами же проложенным дорогам, лишь изредка наталкиваясь на наши патрули или колесный транспорт.

Смену направления движения мы вовремя не отследили — арьергардные части, что немцы выставляли против преследовавших их танков и мотопехоты, по-прежнему оказывали сопротивление на старом азимуте движения — немцы успели выдернуть с него хвосты колонн под прикрытием утренних сумерек, тумана и дыма от многочисленных костров. Поэтому тридцать километров наискосок через клетский лес они прошли за семь часов, и только тогда пришли тревожные сообщения из самой Клетни — "Нас атакуют крупные немецкие части!". Но к этому моменту мы уже и сами поняли, что дело нечисто — северная группа прошла до линии обороны, что мы вытянули к востоку от Хотимска, и количество убитых и взятых в плен явно не соответствовало тому, на что мы рассчитывали — все-таки десять тысяч — не сорок.

Причем фрицы оборзели настолько, что сформировали подвижную батальонную колонну на остатках своих и захваченных у нас грузовиках, метнулись на сорок километров обратно к северу и взломали с тыла один из наших опорников, пробив в обороне брешь, в которую тут же хлынули немецкие части, успевшие подойти к юго-восточному углу бывшего рославльского котла — весь предыдущий день и ночь они медленно стягивались в ту сторону под нашими ударами. Причем, остававшиеся прикрывать рославльский котел не очень-то верили словам командования о том, что их спасут, и дрались больше на одной злости. И тут, когда к ним по направленной связи пришли сообщения о коридоре, они поверили, нет — УВЕРОВАЛИ в свое командование.

Вышли, конечно, не все — тысяч семь из более чем двадцати тысяч, но немцы смогли держать коридор три часа, пока он снова не схлопнулся под нашими ударами танков и штурмовиков. А мобильный батальон продолжал действовать. Захватив среди трофеев запасы выстрелов для РПГ и СПГ, немцы обрели второе дыхание. Через час, когда стенки коридора были укреплены уже войсками, выходящими из самого рославльского котла, батальон снова сел на грузовики, двинулся на северо-восток, через пять километров вышел на шоссе Рославль-Брянск, сбивая наши блок-посты, проехал по нему еще двадцать километров на восток и вскрыл нашу оборону на северо-западном фасе брянского котла. К тому моменту от батальона оставалось не больше половины, но все потерянные машины они замещали взятыми у нас трофеями. Сам котел нами активно дожимался уже два дня, но немцы смогли вытащить оттуда более тысячи человек, прежде чем наши части стали подтягиваться к шоссе, чтобы перерезать отход наглецам. К сожалению, мы не были готовы к немецким маневрам по шоссе — вся бронетехника находилась на расстояниях два, пять, а то и десять километров от него, вокруг котлов. Да еще надо сообразить, что это не наши колонны разъезжают по нашему же тылу. Так что время было упущено — за полчаса колонна метнулась к брянскому котлу, вскрыла западный фас, полчаса продержала коридор, вытягивая в него ближайшие подразделения, и за десять минут прошла обратно, до Овстуга, где уже шли бои между нашими подтянувшимися пехотными ротами и оставленным немцами прикрытием этого узла дорог. Если бы не наступившая нелетная погода, мы раскатали бы эту колонну штурмовиками. А так — подошедшие части сильным огнем из наших же РПГ и СПГ отогнали нашу легкую пехоту от шоссе, протиснули через город колонну и умчались в дождливую даль. Но уже через десять километров им пришлось сворачивать на юг — западнее мы уже выставили заслоны.

К этому времени коридор рославльской группировки уже сомкнулся. Успевшие через него проскочить с арьергардными боями шли на юг через клетский лес — впереди им мог преградить путь только гарнизон самой Клетни, но там был всего легкий батальон, который хорошо если хотя бы удержит город — ему явно не до атакующих действий. С запада в лесной массив уже входили наши танковые части, что ранее преследовали рославльцев с севера, но им приходилось продираться через многочисленные засады с гранатометчиками, так что их продвижение было не быстрее пехоты — немцы применяли против нас нашу же тактику, которой мы успешно отбивались от них первый год Войны. В итоге мы оставили танки с частью пехоты продираться по дорогам, а большинство БМП и вездеходов пустили через болота и лес — так получалось быстрее.

Надо было спешить, так как те рославльцы, что продолжали движение на юго-восток, уже взяли Алень, из которой начиналось наше наступление на юго-восток, взломали с тыла северный фас почепского котла, соединившись с его войсками. Настырные твари. Так этого мало — мобильный батальон, что высвободил часть "брянских" немцев, проехал двадцать километров на юго-запад, взломал стенки котла, что находился на восток от Клетни, и немцы стали вытягиваться и из этого котла. Стенки котлов прорвались, и немцы как шарики ртути устремились на юг. Части, что окружали эти котлы, конечно, сразу же усилили давление, так что из брянского и клетского котлов вырвалось не более трети находившихся там войск, но иначе как "Чудо под Брянском" немцы это не называли. И их пропаганда уже успела раструбить на весь мир о невероятной победе в Брянской битве — даже Сталин звонил и интересовался как там обстоят дела, хотя мы дважды в день проводили радиосовещания, информируя друг друга об обстановке и координируя наши планы.

Конечно, тут нам похвастаться было не чем — при общем преимуществе в войсках, этот немецкий поход создал в конкретных местах локальные преимущества немцев, а подвижных частей у нас тут было уже не настолько много, чтобы успеть среагировать на эти прорывы. Точнее, среагировать мы, хоть и с небольшим запозданием, успевали — при инициативе у противника запоздание будет всегда. Но немцы создавали прочную оборону с ручным противотанковым оружием — как своим, так и захваченным у нас, и держали ее достаточно времени, чтобы вывести существенное количество войск — хотя бы из ближайших к прорыву позиций и тыла. А за последние два дня мы вывели из этого региона слишком много бронетехники и мотопехоты на юг, чтобы успевать быстро заткнуть прорывы. Так что, даже почти без техники, немцы действовали ненамного медленнее нас, а с учетом перехваченной инициативы и расстановки частей и подразделений на местности они нас опережали.

Но и это еще не все — рославльцы вышли в тыл не только почепскому, но и мглинскому котлу, хотя и не с той стороны, что мы предполагали. Естественно, они проломили нашу оборону и там. Так мало того, танковая дивизия, что днем ранее вскрыла гомель-новозыбковский котел, утром того же дня — двадцать восьмого августа — ударила в направлении на северо-восток по касательной к Гомелю, за пять часов, бросая поломавшиеся танки, прошла сто десять километров с западной от Ипути стороны, завязала бои за Сураж и его окрестности, за час пробив трехкилометровую брешь в западном фасе мглинского котла — еще до того, как он был вскрыт рославльской группировкой с северо-востока. В итоге, уже наши части оказались в котле Новозыбков-Клинцы-Унеча-Стародуб. Правда, шедшая следом за танками немецкая мотопехотная дивизия увязла в боях с нашими походившими с севера и запада легкопехотными полками, но все-таки под их прикрытием немцы смогли утянуть двадцать три из тридцати семи сломавшихся танков, да и половина мотопехотной дивизии все-таки смогла проскользнуть к Суражу, а оставшаяся часть пока прочно удерживала позиции поперек железной дороги Гомель-Новозыбков. Немцы нас откровенно удивили. Плохо было еще то, что многие наши соединения, в том числе подвижные, находились в дороге, в основном железной — ведь не только немцы сдвинулись на всей территории — наши войска тоже массово двигались на юг. И, если бы не поворот рославльцев на юго-восток, в клетненские леса, у нас все срослось бы просто замечательно. Но этот их маневр спутал нам все карты, и приходилось перекраивать все планы на живую нитку. Впрочем, как всегда.

Так-то мы рассчитывали расправиться с окруженцами севернее линии Брянск-Гомель за десять дней. Причем не только пленить или уничтожить, но и предоставить легкопехотным полкам возможность набить руку на атакующие действия — сковать фланги наступления двумя батальонами, прикрыть центр от косоприцельного огня, и ударить там третьим батальоном, усиленным самоходками и звеном-другим штурмовиков, нащупать в немецкой обороне слабый участок — разбитый штурмовым ударом пулемет, или просто низину, где не выроешь окопы из-за высоких грунтовых вод, высмотреть его по менее интенсивному огню или неровностям рельефа, и втиснуть туда взвод-другой, которые, под прикрытием мощного огня по флангам этого участка и дымовыми завесами, приблизятся перекатами, а то и ползком, втиснутся вглубь вражеской обороны и начнут ее разжимать фланговыми ударами вдоль окопов — в обе стороны, или же только в одну, выставив в другую и в сторону тыла немецкой обороны только небольшое прикрытие — три прошедших дня мы натаскивали комбатов легкой пехоты именно на такие действия. Порой атака развивалась в течение нескольких часов, иногда даже с ротацией атакующих взводов, чтобы дать передохнуть бойцам, которые первыми шли в атаку, а уже под их прикрытием подтягивались вторые и третьи линии, которые и сменяли первых, постоянно оказывая давление и наконец продавливая или прорывая немецкую оборону — те уже испытывали патронный и снарядный голод, поэтому не поливали нейтралку градом мин и снарядов, да и пулеметы не ставили сплошные завесы, так что наши бойцы вполне могли короткими бросками или ползком постепенно сближаться с немцами. Почти идеальные условия для учебы.

В день мы проводили по семнадцать-двадцать таких локальных атак, постепенно выкрашивая такими мелкими ударами немецкую оборону. В каждой такой операции мы уничтожали или брали в плен пятьдесят-сто фрицев, да еще на их контратаках добирали по полсотни, то есть в день окруженные группировки теряли только на наших атаках около двух тысяч человек. На двести тысяч, что оказались в котлах севернее железки, потребовалось бы сто дней. Но и немцы атаковали, стараясь нащупать в нашей обороне места возможных прорывов — в день они проводили порядка семидесяти атак, где теряли еще под тысячу. Атаки были в основном безрезультатны, а если где и случались небольшие вклинения, то мы их быстро заминали контрударами мобильных групп поддержки. Ну и штурмовики с высотниками постоянно висели над котлами, добирая еще примерно по тысяче человек.

То есть в день немецкие котлы таяли на четыре тысячи человек — и это только котлы севернее железной дороги. И, если считать только арифметически, нам потребовалось бы пятьдесят дней на полное уничтожение этих котлов. Но мы не собирались ждать так долго — ведь каждое наше вклинение в их оборону меняло конфигурацию фронта, создавая плацдармы для дальнейших атак, которые, к тому же, производились уже на недостаточно оборудованную оборону — немцы успели относительно нормально закопаться только в первой линии, да и то — без проволочных заграждений и минных полей, и при ее прорыве перед нами оказывались почти неприкрытые окопами тылы. Поэтому шла дальнейшая обкатка легкой пехоты, когда вслед за прорывом устремлялся другой легкопехотный полк, который на вездеходах заскакивал внутрь котла и формировал новый фронт, попутно уничтожая попавшихся под руку тыловых и не успевшие сориентироваться для отражения атаки резервы немцев, сам отражая контратаки и занимая оборону на новых участках. Так что — дней пять — и все было бы закончено — по мере роста числа таких прорывов немецкая оборона становилась все менее прочной, кое-где из части фронта уже образовывались новые котлы, на два-три батальона, а то и роты — котлы все больше дробились. Вот немецкие рославльцы и прекратили этот учебный процесс, вытащив хоть часть соратников из лап смерти или плена.

Но в эти дни училась не только легкая пехота. Учились и транспортные части. Вся территория пришла в движение — тысячи человек, сотни единиц техники, тысячи тонн грузов снялось с места и покатилось на юг.

Сразу после прорыва под Брянском, Гомелем и Новозыбковым оказалось, что южный фронт длиной четыреста километров почти не имеет противостоящих нам немецких сил. Но и у нас сил там еще не было — требовалось удерживать и уничтожать окруженные группировки. Мы, конечно же, сняли подвижные части с этой работы и перекинули их на юг, о чем потом пожалели — как раз этих частей и не хватило, чтобы остановить движение рославльцев и купировать их атаки с тыла на обводы котлов. Но на тот момент ситуация на юге была гораздо критичнее — если успеть всунуться туда как можно дальше, то немецким окруженцам к северу придется значительно сложнее — до них будет дальше добираться, у них останется меньше надежд выбраться из котлов. Так что такое решение было, в принципе, правильным. На тысячу сто километров потребовалось двести пятьдесят пехотных батальонов, по пять километров на батальон, только чтобы хоть как-то прикрыть все периметры — сто двадцать тысяч человек. И каждый день мы старались протолкнуть по дорогам и воздуху еще хотя бы полсотни батальонов. И если на севере уплотнением занимались уже не одну неделю, то на юге оборона пока была довольно дырявой, поэтому все потоки войск и припасов шли именно туда.

Сорок тридцативагонных составов в день по трем дорогам — по рейсу на состав — загрузить, довезти, выгрузить, взять обратный груз, если есть — раненые, пленные, подбитая техника для ремонта — и вернуться — эти сорок составов по тридцать двадцатитонных вагонов перевозили из глубины нашей территории на сто-двести-триста километров двадцать пять тысяч тонн груза ежедневно — сорок пехотных батальонов с двумя б/к, одной заправкой и питанием на неделю. А еще девяносто автотранспортных батальонных колонн по тридцать машин с загрузкой в среднем три тонны делали по рейсу в день, перевозя восемь тысяч тонн груза, то есть одна колонна перевозила батальон с таким же количеством припасов, а гусеничная и колесная техника батальона шла в составе колонны, тоже перевозя какое-то количество грузов. Работала и транспортная авиация, которая совершала примерно тысячу рейсов в день — в среднем по три рейса на самолет с загрузкой в три тонны — эти закидывали в по три тысячи тонн грузов ежедневно — пополнения, боекомплекты, топливо — подвижным частям, с которыми не была установлена надежная наземная связь. То есть ежедневно более сорока тысяч тонн грузов сдвигались на юг минимум на сто километров.

А это — немало. Так, если рассматривать только подвижные части — мотопехоту и танки, что снабжались по воздуху, то расчеты у нас были такими. Средняя заправка — триста килограммов, для танков — больше, для БМП и вездеходов — меньше. Но она была рассчитана на триста километров хода по смешанной местности — часть — по шоссе, часть — по пересеченке. Соответственно, на батальон, а это восемьдесят гусеничных машин, заправка составляла двадцать четыре тонны, восемь транспортников. Из расчета количества действовавших танковых и мотопехотных батальонов сто двадцать штук одна их заправка составляла тысячу восемьсот тонн, или шестьсот рейсов транспортных самолетов. Но одной заправки хватало в среднем на три дня, то есть в день — двести рейсов по топливу. Боекомплект танка или САУ — шестьсот килограммов, один транспортник везет б/к для пяти танков — половины роты. В связи с высокой интенсивностью боев расходовалось в среднем по б/к в день — при трех тысячах единиц тяжелой техники, участвовавшей в боях, требовалось шестьсот рейсов транспортников в день для доставки боеприпасов. Ну и остаток в двести рейсов — пополнения, запчасти и питание, которое к тому же частично добирали из захваченных складов продовольствия, впрочем, как и бензин для некоторых самоходок и танков на основе трофейной техники, что еще не сменила двигатели на наши.

И грузопотоки нарастали. Мы подтягивали с севера, из глубины наших территорий, легкие пехотные батальоны — еще по пятьдесят батальонных составов в день, и еще десять составов везли припасы, топливо и боекомплекты. На юг сдвигалась просто лавина войск.

И вот, эту начавшуюся выправляться после ряда косяков систему, нарушил прорыв немцев из котлов. Так, железная дорога от Гомеля на юг оказалась перерезанной, железная дорога с севера к Унече — тоже, соответственно, и участок от нее на юг оказался также бесполезен. И снабжение шосткинско-щорсовской группировки повисло на восточной ветке Брянск-Навля-Шостка-Щорс длиной двести километров, а грузы требовалось везти еще и до Брянска. Так более того — железнодорожной связи между Шосткой и Щорсом не было — дорога была разорвана Десной, так что часть грузов перекидывалась на грузовики, а часть отправлялась как раз воздушным транспортом.

Но, похоже, за прошедшие два дня мы успели закинуть достаточно грузов, а наличие транспортной авиации давало войскам уверенность, что снабжение не прекратится в любом случае. В принципе, пока снова не появились немецкие истребители, так и будет, то есть еще на пару дней чистого неба хотя бы над нашей территорией можно было рассчитывать. Мы, конечно, сдвигали на юг и зенитно-ракетные комплексы, да и авиатранспортные колонны все-равно отправляли под прикрытием истребителей, так что и с появлением немецкой авиации снабжение, скорее всего будет идти, может, в меньшем объеме, но пока обстановка не виделась критичной. А войска так вообще почему-то излучали самые радужные ожидания от своих действий.

И больше всего старались командиры легкопехотных частей. Еще бы — в сложившейся иерархии сухопутных частей — танковые-мотопехотные-пехотные-легкопехотные — последние были самыми "младшими", они рассматривались как учебная парта для бойцов и командиров. А ведь были еще совсем элитные ДРГ и полуэлитные морпехи, которые стояли как бы особняком. Такая иерархия сложилась в течение лета, и, скорее всего, еще будет не раз переутрясаться, но служебный рост скорее всего и будет таким — послужил, скажем, в пехотных частях — переходишь в легкопехотные, но на более высокую должность, учишься там командовать более крупным подразделением, но с меньшими возможностями и на более спокойных участках. И, если себя достойно проявил — переходишь обратно, но уже на такую же должность. Хотя далеко не все проходили такой путь — были и такие, кто переходил вверх или в еще более "мощные" войска без таких скачков "назад". Но вот те, кого все-таки направляли по такому извилистому пути, лезли из кожи вон, чтобы доказать, что и они ДОСТОЙНЫ.

Глава 21

А народ дорвался — ведь мы наконец разрешили и им повоевать, а то до сих пор эта волна мобилизации работала на заводах и шахтах. И многие ворчали, причем этому немало способствовала пропаганда, которая возвеличивала героев-фронтовиков. Мы, конечно, старались хвалить и тружеников тыла, но все понимали, что только фронт мог доказать мужественность человека. Поэтому-то все так и рвались туда. Да, они знали, что там убивают, но мы часто крутили кадры с хроникой боевых действий, организовывали собрания с участием фронтовиков, где те рассказывали о боях, проводили семинары и практические занятия, где наши психологи учили методикам действий в опасных ситуациях, да и ежедневные занятия на тактических полях рождали в людях уверенность, что их не убьют, тем более в брониках.

Так что народ был психологически подготовлен и рвался на фронт. И мы "пошли навстречу", тем более что неожиданно реализовались многие проекты, требовавшие до этого много людских ресурсов. Ну, не то чтобы совсем уж "неожиданно" — планы и сетевые графики у нас были, хотя постоянно и нарушались. Но ежедневные планерки, совещания, расшивка узких мест породили ощущение, что это никогда не кончится. И вот когда все-таки мы пришли к тем результатам, на которые нацелились, это стало неким откровением — "все, сделано". Ну, не то чтобы "все", но базис был создан.

Так, мы наконец-то обеспечили себя многими материалами, и прежде всего железом и жидким топливом. Это в первые месяцы войны мы воевали на том, что нашли на складах — топливо, заводские запасы черных и цветных металлов, а то и переплавка в металлолом подбитых танков и железнодорожных рельсов — все это давало обеспечение нашим войскам и возможность поддерживать тыл. Но сначала я, а потом, когда победоносное наступление Красной Армии все дальше откладывалось — и другие — начали приходить к мысли, что долго на этих запасах не протянем. Поэтому-то все меньше сопротивления вызывали мои попытки наладить какое-то производство, и прежде всего — топлива и стали. Железо тут выплавляли — на небольших заводиках, из болотной руды, так что на первое время мы использовали эту возможность. Но одновременно проводили геологические изыскания. Точнее — не то чтобы "проводили" — просто продолжили ту работу, что тут велась и до войны. За первые пару месяцев мы собрали команды геологов, что работали в БССР, подтянули разведочное оборудование, специалистов, что не успели эвакуироваться в тыл, и продолжили геологические изыскания. Очень нам помог и архив геологоразведки, что мы тиснули из-по носа немцев. Ну и постепенно собранное оборудование, прежде всего бурильное — станки, двигатели, несколько десятков тонн бурильных труб — советское государство настойчиво и целенаправленно изучало свои недра. Так что уже в сорок первом у нас работало более сотни геологоразведочных партий. Одних буровых работ мы проводили на сотни метров в сутки. А еще отбор проб, копка шурфов — геологи исследовали недра и по химическим веществам, что выносились водами в приповерхностные слои. Искали прежде всего нефть — я про нее просто помнил, что она в Белоруссии есть. Но и металлы тоже искали — раз есть болотные руды, то откуда-то же железо поступает?

И у геологов это возражения не вызывало. Это для меня Белоруссия была ровной поверхностью. Ну, с какими-то возвышенностями на Белорусской гряде, которые назывались горами, хотя я их таковыми не особо считал — ну что это за горы, если даже самая высокая — Святая Гора, находившаяся в тридцати километрах на запад от Минска — была всего триста сорок пять метров в высоту. Но после революции в БССР потопталось немало геологов, в том числе и академиков — Карпинский, Блиодухо, Тутковский, Мирчинк, да и геологов рангом пониже поработало немало — Жирмунский, Розин, Горецкий. Десятки человек. И вот их трудами и из их рассказов я понял, что на самом деле мы и ходили по горам, только они были засыпаны осадочными породами. Почти вровень. Эдакие "подземные горы". И вершинами гор, точнее — горного хребта — была, например, та самая Белорусская гряда, где кристаллический фундамент был скрыт слоем от нескольких сотен до нескольких просто метров. А, например, в припятском регионе слой осадочных пород был уже два, четыре, шесть километров — насчет минимум двух ученые были уверены, даже насчет четырех, а по шести были разногласия — по-разному интерпретировали результаты сейсморазведки. Да, до войны тут проводили и сейсморазведку, и гравиметрическую, и магнитометрическую — не по всем территориям, но исследования шли чуть ли не с конца двадцатых годов, когда начались пятилетки.

Так что — "горы есть". Как я запомнил из рассказов геологов, которых много наслушался за прошедшие два года, возникли они в результате длительных геологических процессов. Океаническая кора преобразовывалась в кору континентального типа. Причем на западе Восточно-Европейской платформы кора содержала повышенное количество железа, отчего тут так много болотных руд, которыми издревле активно пользовались восточные славяне, а также титан, ванадий, скандий, и гораздо меньше — никеля, хрома. Породы вырывались наружу, застывали под океанической водой, снова прорывались, базальты превращались в гранит в результате процесса гранитизации, когда под влиянием восходящих по трещинам из мантии газовых и жидких растворов привносились щелочи и кремнезем, которые при высоких температурах и давлениях вымывали железо, кальций, магний, которые откладывались в виде окислов и карбонатов. Трещины постепенно забивались, но из-за подвижек возникали новые — напряжения в коре доходили до предела и рассекали глубинными разломами древние структуры, по которым наверх устремлялись новые потоки магмы, уже с другим составом, что был при образовании коры — когда я мельком заметил "Ну да, плиты-то движутся" — геологи посмотрели на меня то ли как как на Мессию, то ли как на сумасшедшего — оказывается, в то время этой теории о движении континентов и плит еще не существовало, точнее — она уже была высказана, но "светила науки" ее не приняли. Поэтому мой безапелляционный тон вверг геологов в большие сомнения, и хорошо если о действительном положении вещей, а не о моем психическом здоровье. Но скорее всего — все-таки о первом, так как мое здоровье моей психики было уже неоднократно подтверждено, особенно когда я, услышав о магнитных аномалиях к западу от Минска, сразу сказал "Там есть железо" — просто вспомнил про Курскую Магнитную аномалию.

В общем, недра Белоруссии имели бурную молодость и неплохо "погуляли", да и потом были довольно беспокойны. И эта бурная борьба стихий отразилась в строении и составе недр — разломы пересекали их вдоль и поперек, тянулись на сотни километров скрытыми под поверхностью, да еще и рассеченными поперек шрамами шириной до десятков километров, и по ним из глубин поступали новые вещества в виде магмы, газов и термальных вод, постоянно подновляя отложенное ранее и привнося что-то новое. У нас происходила такая же борьба народных стихий.

К концу раннего протерозоя кора в общем была сформирована. Но и потом раскололся щит и образовался Припятский прогиб, который заполнился осадочными породами, а из-за повышенной вертикальной проницаемости в него интенсивно поступали потоки веществ из глубин, а сверху это засыпалось осадочными породами — таким образом там и образовались залежи солей, нефти и сланцев. Плиты продолжало корежить — какие-то участки приподнимались, какие-то — опускались — соответственно, менялся поток веществ — либо горизонтальный снос или наоборот нанос на какую-то территорию, либо подъем из глубин по образовавшимся трещинам и разломам. И все это сопровождалось сменами периодов оскадконакопления — геологи насчитали их уже восемь или десять штук — еще шли споры и доисследования, и мы уточняли и проверяли все теории глубинным бурением, и на основе предположений о характере изменений земных недр строили предположения о том, где что может залегать.

Железо мы нашли как раз в местах магнитных аномалий километрах в семидесяти к западу от Минска. Новоселковское месторождение располагалось в двух километрах на юго-запад от деревни Новоселки Кореличского района Гродненской области. Но месторождение сложное. Магнитосъемкой и уточняющим бурением на глубине сто пятьдесят-сто семьдесят метров мы определили шесть рудных тел мощностью от семи до девяноста метров и общей протяженностью более километра. И это было не сплошное тело, потому что после образования руды в недрах продолжались подвижки, поэтому эти тела лежали со смещениями друг относительно друга от двадцати пяти до ста пятидесяти метров по горизонтали или вертикали — землю тут поколбасило изрядно. Да и сами руды не лежали сплошным однородным массивом, они были перемешаны с магматическими породами темно-зеленого, почти черного цвета, с содержанием самих рудных минералов от пятнадцати до семидесяти процентов. Так еще и сами руды представляли собой смесь руд. Основные — это магнетит или гематит — собственно железная руда, и ильменит — железо-титановая руда. А в основных еще вкраплены пирит, то есть сульфат железа, халькопирит, более известный как медный колчедан, да еще присутствует пентаоксид ванадия и кобальт.

То есть руды очень сложные, и разделить все это стоило особого труда. Конечная схема обогащения раздробленной породы выглядела очень замысловатой — сначала сухая магнитная сепарация, мокрая магнитная сепарация, флотация немагнитной составляющей для получения ильменитового (на титан) и сульфидного (на кобальт и медь) концентрата. Сами концентраты тоже представляли собой смеси металлов и неметаллов — так, железный концентрат на самом деле содержал в пересчете на вещества более шестидесяти процентов железа, три процента титана, полпроцента ванадия, пять процентов кремния, один процент серы и пять сотых процента фосфора. То есть разделение не было чистым, зато в железном концентрате уже присутствовали легирующие добавки. Местные-то, что работали на небольших железоделательных заводиках, использовавших болотную руду вплоть до начала войны, рассказывали, что в ряде мест была отличная болотная руда, из которой получалось хорошее, крепкое железо. Это и неудивительно — ведь болотные руды откладывались как раз из вод, что размывали "наши" руды, то есть они были природно легированы ванадием, в чем и был их секрет — ведь он повышает прочность и твердость стали, размельчает зерно, то есть сталь становится более однородной. Вроде секрет японских катан и заключался в том, что они делались из таких природнолегированных руд. Естественно, мы пускали нашу сталь не на клинки — броня и инструменты тоже отлично относились к легированию и ванадием, и кобальтом, и титаном. Такого природнолегированного железного концентрата выходило шестьдесят процентов от породы. Помимо железного концентрата мы получали ильменитовый, содержащий сорок процентов титана, тридцать — железа, ну и по проценту и менее серы, ванадия, фосфора, а остальное — кремнезем. Его получалось примерно семь процентов от массы руды. Этот концентрат давал нам титан и ванадий. Третий тип концентрата — пиритовый — тридцать процентов железа, тридцать — серы, тридцать — титана, процент меди, полпроцента кобальта — тут нам шли сера, титан, кобальт, медь. Но этого концентрата получалось всего один процент. То есть с тонны руды мы получали десять килограммов пиритового концентрата, из которого выходило три килограмма серы, три — титана, сто грамм меди и целых пятьдесят грамм кобальта — как раз напыление жаростойких покрытий на цилиндры и поршни одного двигателя.

Эту схему обогащения, а также выплавку чугуна и его передел в сталь мы прорабатывали и отлаживали более трех месяцев совместно со специалистами с Урала — как раз на Магнитке полно этого титаномагнетита, так что нам оставалось повторить эти процессы, что тоже было непросто. Собственно, с помощью уральских специалистов мы скопировали опытную обогатительную фабрику ДОФ-1, что вступила в строй на Магнитке в тридцать девятом. Правда, та была рассчитана на миллион двести тысяч тонн рудной массы в год, нам же такие объемы пока не снились — в конце первого квартала сорок второго мы начинали всего со ста кубометров, или четырехсот тонн рудной массы в месяц, что в годовом исчислении давало примерно пять тысяч тонн обработанной руды — в 240 раз меньшие объемы. Но объемы нарастали — мы увеличивали механизацию добычи и одновременно добавляли все новые сепарационные и флотационные агрегаты. Взрывы в забоях гремели постоянно, тем более что мы изготовили горизонтальные буровые установки вращательного типа — я такие видел в передачах по каналам Дискавери, с помощью которых трехметровые отверстия для закладки аммотола пробуривались минут за пятнадцать, причем по восемь штук за раз (а на Магнитке еще применяли станки "Металлист" с дедовским способом канатно-ударного бурения, когда подвешенное на канате долото раз за разом ударяет в дно скважины, правда, там была открытая добыча, но уральцы заинтересовались нашим оборудованием). Час — и к взрыву подготовлены очередные три метра породы. А это — почти сотня кубов в проходе сечением пять на пять метров. Взорвать, предварительно раздробить крупные куски для транспортировки, вывезти наверх — еще два часа.

В сутки с одного забоя выходило триста кубометров рудной породы, соответственно в месяц — десять тысяч. А это дофига. С одного кубометра весом примерно четыре тонны мы получали полторы тонны железа, сто двадцать килограммов титана, десять килограммов серы, килограмм меди и двести грамм кобальта, ну еще часть железного концентрата пускали на хлорирование, чтобы выжать десяток килограммов ванадия для напыления покрытий и изготовления спецсталей, а не оставлять его в основном железе. Соответственно, с десяти тысяч кубометров, или с сорока тысяч тонн, выходило уже пятнадцать тысяч тонн стали, полторы тысячи тонн титана, десять тонн меди, две тонны ванадия, сто двадцать тонн серы. И это — в месяц. Только с одного забоя. А, допустим, такого количества стали хватит почти на шесть тысяч тридцатитонных танков. В месяц.

Естественно, далеко не вся сталь шла на танки. Те же снаряды требовали десятка килограммов на штуку, то есть вместо одного танка можно сделать три тысячи снарядов. Ну, арифметика была по-сложнее, но факт в том, что мы организовали еще один забой и на этом остановились — тридцать тысяч тонн стали в месяц, или, в годовом исчислении — триста шестьдесят тысяч — нам было более чем достаточно. У нас ведь были и другие месторождения. Правда, эти объемы не шли ни в какое сравнение с той же Магниткой, где, например, в сорок втором добыли шестьсот двадцать тысяч тонн руды с выходом концентрата более ста тысяч тонн, а на сорок третий выходили уже на миллион тонн руды.

Вообще, в Кореличском районе Гродненской области на основе магнитометричекой разведки и последующим разведочным бурением мы нашли еще несколько железоружных месторождений. Большекупинское, начинающееся с глубины в сто пятьдесят метров, с запасами где-то триста миллионов тонн, и это мы провели разведку на глубины только до трехсот метров. Долгиновское месторождение — тоже начиналось с глубин в сто пятьдесят метров, но оно было крутопадающим — под углом шестьдесят-восемьдесят градусов, что осложняло бы добычу. Эти месторождения были пока менее интересны — кроме железа и титана там было меньше других металлов, да и того же титана — от силы пара процентов. Вот Кольчицкое месторождение было интересно повышенным содержанием ванадия — до двух процентов, и до полупроцента — меди, цинка, свинца и молибдена — а это считается хоть и бедным, но все-таки уже месторождением, и прежде всего на них мы и нацелили разработки.

Все эти ильменит-магнетитовые месторождения находились в рядом расположенных областях Кореличского района. Восточнее, ближе к Минску, располагались магнетит-кварцитовые месторождения. Тут фундамент располагался уже поглубже — на глубинах в двести двадцать-триста шестьдесят метров — именно на таких глубинах на поверхности фундамента и были найдены выходы рудных тел (напомню — все это еще закрывается осадочными породами толщиной двести двадцать и более метров). И здесь геологические процессы разбивали рудные тела уже на большие расстояния — смещения рудных блоков были до шестисот метров, а это значит, что проще пробить новую вертикальную шахту, чем идти после окончания очередного рудного тела к следующему рудному телу горизонтально сквозь недра. Общая мощность рудного горизонта — до ста тридцати метров, но между рудами есть безрудные прослойки мощностью от полуметра до трех метров, причем сами отдельные рудные прослои железистых кварцитов выклиниваются достаточно быстро, то есть смена рудных и нерудных слоев идет как по вертикали, так и по горизонтали. Соответственно, придется вынимать очень много пустой породы. Интересен только из-за марганца, которого тут содержалось 0,15 %.

Но потом, в апреле сорок второго, мы нашли Рубежевичское железорудное месторождение — в Столбцовском районе Минской области. Оно было еще глубже — фундамент начинался уже на глубинах триста шестьдесят метров, так вот над железорудным горизонтом мощностью почти сорок метров была обнаружена полиметаллическая минерализация мощностью в полметра, с халькопиритным оруднением. Мы нашли медь в еще больших количествах. Естественно, все ресурсы были переброшены сюда. Прокопать вертикальный ствол, установить лифтовое, транспортерное, воздуходувное оборудование — на это потребовалось более месяца — наши комбайны вертикальной проходки обеспечивали примерно тридцать метров в сутки — с разбивкой, рыхлением, сбором породы, ее загрузкой на транспортер и подъем по десятиметровым звеньям вертикальной транспортерной системы, и одновременным бетонированием стен, а где необходимо — с проведением работ по защите от грунтовых вод. И уже летом медь пошла несколькими десятками тонн в месяц. А еще цинк и свинец. Мы выходили на самообеспеченность металлами.

То же самое было и по топливу. Мы продолжили довоенные исследования. Так, нефтегазоносность припятской впадины была ясна уже многим геологам — тому же профессору Александру Моисеевичу Розину, члену-корреспонденту АН БССР, который работал в Белорусском геологическом управлении, за это же высказывался и Залман Абрамович Горелик — начальник Белорусского геологического управления, оба вернулись из эвакуации в начале сорок второго и много сделали для нашей нефтянки. До войны, в тридцать шестом, получили первую нефть в Днепровско-Донецкой впадине, в пределах Роменского солевого купола (это на Украине), а в сорок первом вскрыли похожую солевую толщу уже в Белоруссии у деревни Давыдовка, в пяти километрах к юго-западу от Гомеля, хотя до этого соли здесь не находили. Ну еще бы — скважина была глубиной 843 метра.

Так что уже в конце весны сорок второго нами был получен приток нефти из скважины номер пять на Шатилковской площадке — семнадцать тонн в сутки. Правда, нефть там быстро закончилась, мы выцедили оттуда около двухсот тонн, а бурение по соседним точкам ничего не дало. Народ начинал было грустить, но я стоял на своем — "Нефть тут есть", так как помнил о том, что Беларусь уже после распада СССР обеспечивала себя нефтью где-то на четверть, точнее — продавала свою нефть в Германию, а сама перерабатывала российскую, но это уже детали — видимо, нефтеперерабатывающие заводы Беларуси были заточены именно под нашу нефть. Но, так как я не мог этого рассказать нашим геологам, то пытался проговаривать их же аргументы:

— Вы же сами считаете, что нефть собирается над субширотными разломами…?

— Ну да, считаем…

— Разломы найдены?

— Ну… есть пара перспективных на предмет нефтегазовых ловушек зоны поднятия, головные части ступеней, склоны… там нефтесбор должен быть хорошим.

— Так и бурите над ними, увеличьте плотность скважин…

— Ну… хорошо… раз Вы настаиваете…

— Да поймите, нам нужна нефть!

— Так топливо же сейчас делаем из сланцев, из угля, даже из древесины…

— А надо больше, и нефть позволит нам обеспечить увеличение топлива без тех плясок с пиролизом — это ведь сложные штуки, требующие слишком много оборудования и персонала, наращивать выработку топлива довольно сложно, а сидеть на голодном топливном пайке — значит вести войну годами. А немцы ждать не будут, да еще и англосаксы могут переметнуться…

— Ну да… этот мировой капитал…

— Вот-вот. Поэтому Партия и Народ ожидают от вас, геологов, новых свершений. Что-то ведь нашли? Нашли. И еще найдете.

И скоро они нашли нефть в том же Шатилковском районе — в десяти километрах на северо-восток от Шатилок, или, как ранее называли эту деревню и пристань на берегу Березины — Шацилки, расположенной в ста километрах на северо-запад от Гомеля и в сорока на юго-запад от Жлобина. Там как раз проходила Речицко-Шатилковская ступень и находилась Шатилковская депрессия — понижение, впадина земной поверхности, а Березинская зона приразломных поднятий тянулась на сто пятьдесят километров при ширине в три-восемь километра. То есть в прошлом тут явно были нарушения земных недр, а разлом давал наклонные поверхности, под которыми могли скапливаться углеводороды.

Сейсморазведка, пока еще низкой точности с шагом двести-триста метров, выявила несколько крупноамплитудных — с размахом двести-триста метров по высоте — и протяженных — в три-четыре километра — структур, которые могли быть ловушками для нефти или газа, причем богатыми — такие перепады высот означали значительный объем ловушки, а приличные горизонтальные размеры позволяли собрать под ними большое количество топлива и обещали богатую добычу. Геологи пересняли более двухсот участков с шагом уже пятьдесят, а то и двадцать пять метров, и начали бурить сразу в семидесяти точках.

Через пару месяцев пошли первые результаты. Скважина номер двадцать стала выдавать полторы тонны нефти в сутки с глубины тысяча шестьсот метров, двадцать третья — шесть тонн с тысячи семисот. В итоге за полгода мы нащупали скважинами семьдесят три источника нефти с дебетом от половины тонны до двадцати двух тонн в сутки, и общей отдачей от района сто двадцать тонн в сутки, что в годовом исчислении давало более сорока трех тысяч тонн — сто двадцать тысяч заправок, а это как минимум два миллиона километров пути для гусеничной техники, или по сорок километров на каждую из наших пятидесяти тысяч гусеничных машин, что были у нас к лету сорок третьего, и сто восемьдесят тысяч самолето-часов, или шестьдесят тысяч самолето-вылетов. Вроде бы и маловато, но мы исследовали и начинали добывать нефть и в других местах, да и сланцы давали еще по двести километров на каждую единицу. Да, техники было много, но она в основном стояла — мы потому и старались восстановить и произвести ее побольше, чтобы снизить потребности в ее перебросках на дальние дистанции — так, поманеврировать километр туда-километр сюда, чтобы отбить атаку — и достаточно. Конечно, приходилось ездить и на более длинные дистанции — в рейды или в прорыв. Ну так в этих действиях участвовало хорошо если десять процентов техники, остальная стояла и ждала фрицев. Были и другие источники топлива — гидрогенизация угля, древесный спирт, трофеи, так что у нас получалось поддерживать среднегодовые запасы топлива из расчета пятьсот километров на единицу гусеничной техники и шестьсот самолето-вылетов на единицу крылатой. Тем более что напыление металлов и широкое применение наддува воздуха вкупе с широкими воздушными каналами, а также непосредственный впрыск топлива делали нашу технику экономичнее немецкой — по тем же танкам мы были экономичнее в пять-семь раз. Тут, конечно, играл свою роль и меньший вес нашей бронетехники, да и самолеты были в полтора-два раза легче при сравнительных объемах — стеклопластик и сталь с алюминием — разные весовые категории. Конечно, не сравнить с добычей СССР в сорок первом в тридцать три миллиона тонн — почти в тысячу раз больше. Но остававшиеся сейчас у СССР регионы нефтедобычи давали чуть более трех миллионов тонн.

И разведка продолжалась. В сорок третьем, с освобождением новых территорий, мы смогли исследовать и более южные районы Припятской низменности. Так, вокруг Речицы — города, расположенного в сорока километрах на запад от Гомеля мы наткнулись на довольно богатое месторождение. Фронт тут был недалеко, поэтому мы осторожничали, но и первые результаты поначалу настораживали своим головокружительным оптимизмом — одна из скважин начала выдавать двадцать шесть тонн в сутки с глубины две тысячи семьсот метров. Потом, после оконтуривания, выяснилось, что мы наткнулись на очень богатое месторождение площадью десять квадратных километров, с высотой залежи чуть ли не сто пятьдесят метров — это по сравнению с толщиной слоев на Березинском месторождении в пять-двадцать метров максимум. Правда, там мы еще не забирались глубже тысячи восьмисот метров.

Впоследствии не раз вспоминали это мое "Нефть есть. Бурите." или "Бурите, Шура, бурите". Все-таки хорошо просто ЗНАТЬ. Не исследовать, пробовать и сомневаться, а именно — знать.

Вот всю эту разведывательную работу мы пока и притормозили — пусть геологи обрабатывают накопленные данные и строят новые теории, а буровым командам хочется повоевать. Тридцать тысяч человек геолого-разведочных партий и еще пять тысяч, занятых на производстве оборудования — это фактически армия. И это весной сорок третьего, когда мы и так снизили объем разведочных работ — самые сливки мы уже нашли, а поиск еще чего-то полезного требовал уже других затрат — глубины потребного бурения возрастали. Причем по основным металлам и топливу мы себя обеспечивали, от СССР получали марганец, никель, вольфрам, хром и еще порядка двадцати металлов — но это уже для улучшения качеств нашей техники, в принципе, можем если что обойтись и без этого. Хотя и не помешает — тут спорить не буду.

Добыча полезных ископаемых тоже вышла на ритм — шахт копать уже не требовалось, пока работали только непосредственно добытчики. Производство шахтного и горнодобывающего оборудования, буровых установок тоже пока почти прекратили, создав некоторый запас — вот еще высвободилось несколько тысяч человек. И так во всем. Мы достаточно нарастили станочный парк, произвели экскаваторов, грейдеров и другой дорожной техники, сделали запасы бетона, чтобы без ущерба для текущего строительства заморозить часть цементных заводов, соответственно, снизились потребности в добыче материалов. Рабочих на производстве вооружений и автомобилей перевели на десятичасовой рабочий день — на два месяца. Все это и позволило высвободить два миллиона человек. Мы прекратили производство сельхозтехники, мотоциклов и велосипедов — индивидуальный транспорт, конечно, помогал людям, но надо было дожимать немцев, прекратили выпуск дорожной и строительной техники, строительство предприятий и зданий, производство станков и роторных линий. Но оставили производство танков, БМП, вездеходов, грузовиков, орудия и боеприпасов — нам ведь надо воевать и перемещаться. Но тут играла свою роль высокая степень унификации многих деталей и узлов. Двигатели были единообразны — двигатель БМП — это половина танкового двигателя, вездехода и грузовика — треть от танкового. Причем посадочные места были одинаковы, то есть оснастку под установку двигателей можно было механизировать и производить более массово. То же и с коробками передач — перерасход по массе для грузовиков компенсировался повышением массовости изготовления. Колеса на гусеничную технику, торсионы, отверстия для осей. Да что там говорить? Сиденья, рукоятки переключения передач и множество других мелочей — все это было одинаково что для танка, что для грузовика.

Вот кто у нас не уменьшался в количестве, а даже рос — так это медицина. Правда, две трети там было женщин, но все-таки… С начала лета хирургические бригады проделали более двух миллионов операций длительностью от десяти минут до двадцати часов. Десятки тысяч вскрытий немецких трупов — студенты набивали руку — не очень гуманно по отношению к человеку, пусть бывшему, и пусть врагу, но гуманно по отношению к тем, кто продолжал жить — а о них мы беспокоились гораздо больше, чем о каких-то мертвых немцах — чем больше опытных врачей, тем больше возможностей спасти людей. И не только наших, но и немцев. И такой интенсив приводил к тому, что уже и немецкие врачи с охотой работали вместе с нашими. Еще бы, мы ведь вели и большую научную работу — проводились тысячи опытов по поддержанию жизнедеятельности органов при отключенном мозге, выполнялись операции по пересадкам органов, нейрохирурги сильно продвинулись в исследованиях нервной деятельности, изучался клеточный состав, биохимия, мы даже пытались расшифровать генетический код — это было новым, но работы шли.

К медицине относились не только сам медперсонал, но и многочисленные мастерские, фабрики и научно-конструкторские отделы, где конструировалась и производилась медицинская техника, оборудование, приборы, лекарства и материалы. Этим мы запретили даже думать о том, чтобы пойти на фронт. Остальных же выгребли под завязку. Их место заняли школьники и студенты, длительность смен была увеличена до десяти часов, но армию мы существенно увеличили. Прошедшие три месяца новые части проходили тренировки и слаживание, и наконец наступил тот момент, которого они все так долго ждали — они шли бить фашистов.

Глава 22

Мы не считали легкопехотные части такими уж устойчивыми, поэтому планами было предусмотрено, что они будут прикрывать прежде всего второстепенные участки, их будут подстраховывать пехотные, а то и мотопехотные роты и даже батальоны. Легкая пехота только придержит фрицев, потом им помогут подошедшие мобильные группы на легкой гусеничной технике — БМП и вездеходах. Если считать в каждой такой группе по пятьдесят человек пехотинцев, то выходит еще по одному бойцу на каждые двадцать метров. И по одной БМП на двести-триста метров — их восьмидесятимиллиметровые минометные пушки при скорострельности десять выстрелов в минуту как раз за минуту перекроют осколочными минами такое пространство, а при наличии танков — смогут подбить хотя бы одного, прежде чем придется менять позицию. А на вездеходах — АГС. Три вездехода — и километр фронта перекрыт еще и этими осколочными снарядиками — они хоть и небольшие, с площадью поражения только пять-шесть квадратных метров, зато ими можно стрелять очередью. И еще в группе есть пять пехотных снайперов с самозарядками — по двести метров фронта. Ну и десять пулеметов — ручных и на технике. Немцы смогут пройти только завалив нас трупами или снарядами. Так что легкая пехота могла чувствовать себя в относительной безопасности — за спиной в десятиминутной готовности всегда находился бы "большой брат", поэтому держать оборону было сравнительно безопасно. И лишь по прошествии хотя бы недели мы станем их понемногу натаскивать в наступательных действиях.

Выше линии Брянск-Гомель так и выходило, а вот южнее легкая пехота сразу оказалась на острие ударов и в гуще боев. Но, похоже, насчет их устойчивости больше всего беспокоилось руководство, прежде всего — я. Сами же "легкие" военные, чем ближе к фронту, тем все в большей степени были уверены в обратном — наша психологическая служба и политуправление подавали ежедневные сводки о динамике настроений, и различия между ними если и были, то незначительные — все говорили о довольно решительном и воинственном настрое. Армия хотела и могла бить немцев. Я-то помнил, что после лета сорок третьего прошло почти два кровавых года, прежде чем мы победили фашистов. У этих же таких знаний не было, а были знания и совсем свежие воспоминания о том, как они бьют фрицев. Поэтому некоторые легкопехотные комбаты и уж тем более комбаты "старших" видов сухопутных войск нарушали приказ отходить при сильном давлении, и стояли насмерть. Ну, не совсем насмерть — атаки отбивались, правда, потери были великоваты — до десяти убитыми и сотня-полторы раненными. Такой батальон уже считался небоеспособным и отводился с передовой. Но комбатов не ругали, а разбирали с ними ошибки — лезть лишь с СПГ и РПГ на танки все-таки не следует. Но они лезли.

Так, двадцать восьмого, на следующий день после после прорыва немецкой танковой дивизии под Гомелем, стали известны его подробности. Наши легкопехотные батальоны были не разгромлены — немцы просто продавили своей массой танков нашу оборону, и та разошлась в стороны. Конечно, были и погибшие — примерно по двадцать человек на батальон, а уж раненных — половина батальона точно, а в некоторых — и две трети. Всю ночь после прорыва мы вывозили транспортными самолетами раненных, а для особо тяжелых устроили и дневные рейсы под сильным истребительным прикрытием — кто знает, вдруг немцы успели подтянуть свои истребители. Но и немцы оставили на полях более десяти танков только безвозвратных потерь, и еще под тридцать они утащили в ремонт разной степени продолжительности — в кутерьме боев нам попался в плен один офицер этой дивизии с документами по матчасти дивизии. То есть уже при прорыве под Городней немцы лишились четверти своих танков. Именно поэтому они отвергли свой первоначальный план идти на северо-восток, как мы и предполагали, и свернули на север — во всем были "виноваты" легкопехотники.

Да и из рассказов вывезенных бойцов и командиров развитие событий все больше прояснялось. Немцы прорвали оборону слитным ударом вдоль дороги, причем активно использовались эвакуаторы, которыми с нее стягивались на обочину подбитые танки. Исстреляв из СПГ по семь-девять ракет, наши отошли вбок, постоянно устраивая краткие бои с немецкой пехотой, которая отжимала нас от пробитого коридора на юг и на север, пока она наконец не встала и не начала окапываться. Наши весь остаток двадцать седьмого августа приводили себя в порядок — собирали и перевязывали раненных, переформировывали подразделения, уточняли наличие вооружения и боеприпасов, да просто окапывались — все были заняты.

Утром двадцать восьмого немцы пошли в новое наступление — видимо, они решили дожать наши окруженные войска, чтобы высвободить свои силы и заодно расчистить еще немного транспортных путей с запада на восток. Наступали они с востока. Как это стало у них принято в последнее время, они выставили дымовую завесу и под ее прикрытием стали продвигаться в направлении нашей обороны. Белый дым заволок нейтралку, закрыв от наших бойцов наступающих. Но не до конца. То здесь, то там наши начали постреливать в движущиеся тени — мы успели передать в эти батальоны по пятьдесят СКС, перестволенных уже на более длинный ствол в шестьдесят сантиметров. Ну и, чтобы не пропадать такому длинноствольному добру, заодно поставили на них простенькие оптические прицелы трехкратного увеличения. Они-то и стали постреливать на дистанциях уже в полкилометра. К ним подключились и пулеметчики — установка оптического прицела на пулеметы у нас уже полгода была стандартной практикой. Немцы продолжали идти вперед. А мы их видели. Вот в цепях лег минометный залп калибра восемьдесят два миллиметра, другой, потом россыпью пошли сыпать шестидесятки, потом сдвоенным выстрелом из пары СПГ был подбит Штуг, еще один, и на дистанции триста метров уже вовсю пошел отстрел фрицев.

Их подвела дымомаскировка. В последнее время немцы применяли ее все чаще и чаще, и не только для прикрытия от авиации, но и в наземных атаках. Десятки квадратных километров заволакивались дымом костров и дымовых шашек, немцы выныривали из дыма, и только плотный огонь на близких дистанциях спасал от взятия окопов. Высокая загазованность сделала очень популярными противогазы — немцы выныривали на наши позиции в противогазах, мы тоже стали активно их использовать — бои напоминали картинки из постакопалиптических книг или фильмов про события после ядерной войны — закованные в броню, с лицами, закрытыми противогазами, с автоматическим оружием с обвесом — сошками, оптическими прицелами, подствольниками с картечными выстрелами — наши и немцы порой сталкивались в скоротечных фронтальных схватках, где были важны наблюдательность, чтобы первым заметить вынырнувшего из дымовухи врага, и мощность залпа личного оружия, чтобы накрыть эту тень как можно большим количеством поражающих элементов. Автоматы и картечные выстрелы для подствольников как-то позволяли нам сдерживать первые натиски, но все-равно все чаще приходилось отходить с первой линии окопов, иначе немцы задавили бы массой — под прикрытием дымовухи и под воздействием наркотиков и пропаганды они превращались в истинных берсерков, прущих напролом.

Видимо, так предполагалось и сейчас. Причем легкопехотные части имели гораздо меньше автоматического оружия, и со своими СКС могли ставить менее плотный огонь на ближних дистанциях, так что даже винтовки с ручной перезарядкой становились эффективным оружием — наш боец уже не мог одной-двумя очередями задавить перед собой фронт в три-пять-семь метров, поэтому повышалась вероятность, что один из стволов наступающих произведет прицельный выстрел, и в нашей цепи обороны появится прореха, через которую немцы смогут просочиться и давить других бойцов уже и с флангов, тем самым наращивая прореху по принципу снежного кома.

Но, как и в любом другом деле, в постановке дымовых завес есть свои нюансы. Маскирующие свойства дыма заключаются в нарушении прохождения света. Дымы выполняют это с помощью двух процессов — поглощения и рассеяния световых лучей. Причем рассеяние гораздо эффективнее. Дело в том, что человеческий глаз различает предметы, только если между ними и фоном есть разница в яркости, в среднем — как минимум процент с четвертью. Некоторые люди могут увидеть предметы при разности и менее процента, некоторые не видят различий и при двух процентах, но в среднем — один-двадцать пять. И как раз рассеяние сглаживает разницу между фоном и предметом — свет попадает в облако дыма, рассеивается на нем, часть света попадает на сами предметы — они становятся ярче, но большая часть рассеивается во все стороны — само облако начинает светиться, становится для маскируемых предметов ярким фоном, на котором эти предметы теряются. Сама природа рассеяния может быть различна — тут и преломление лучей, в случае если частицы дыма прозрачны, и отражение от частиц, и дифракция, если размеры частиц сравнимы с длиной волны. Именно поэтому белесые дымы предпочтительнее черных — последние только поглощают свет, но не отражают и не преломляют его, разве что могут дать дифракцию, но последняя не так эффективна. Вот белесые дымы работают по всем направлениям, поэтому они эффективнее. Причем чем мельче размеры частиц — тем лучше дым рассеивает свет. Так, в высокодисперсных дымах рассеивание пропорционально размеру частиц в шестой степени, а для грубых — только во второй. Но тут есть и обратная сторона — грубые частицы рассеивают все цвета спектра одинаково, тогда как мелкие сильнее рассеивают короткие лучи и слабее — длинные — именно поэтому высокодисперсные дымы и туманы, в том числе и небо, при наблюдении сбоку относительно источника света выглядят синими, а в сторону источника — красными. Вейцер с Лучинским — авторы книги "Химия и физика маскирующих дымов" — много порассказали нашим специалистам, когда те ездили в Москву на консультации и получение опыта в военной пиротехнике.

Так и в данном случае — немцы выставили дымы и под их прикрытием пошли в атаку. Но то ли дымопостановщики были криворукие, то ли просто не учли одного момента — солнце было за немецкими позициями, соответственно, оно светило в задний фронт дымовой завесы, то есть сильнее были освещены именно задние слои. И свет от них начал высвечивать контуры немецких пехотинцев и бронетехники, которые довольно свободно шли по полю под редким заградительным огнем наших войск, вынужденных экономить боеприпасы. Как раз первыми их и разглядели наши пехотинцы, у которых были длинноствольные СКС с оптикой — пулеметчики пока не смотрели в свои оптические прицелы, высаживая короткие очереди вслепую, по площадям, только чтобы хоть немного притормозить продвижение немецкой пехоты. АГС же вообще молчал, ожидая подхода немцев на совсем близкую дистанцию, чтобы максимально эффективно использовать свой небольшой боекомплект. А через некоторое время облако дыма достигло и наших позиций — довольно свежий ветер с востока быстро нагнал его на наши окопы. Тут уж немцы стали видны и невооруженным взглядом — ведь граница облака частично отражает свет наружу, соответственно, этот свет дополнительно ослепляет наблюдателя и повышает маскирующие свойства белесых дымов (еще одно их преимущество по сравнению с черными, которые свет практически не отражают, соответственно, от них нет и ослепления). И, когда граница облака прошла через наши позиции, этот эффект пропал — он и так-то был не особо большим из-за неудачного для немцев положения солнца, а тут…

В общем, через пять минут немецкое наступление окончательно захлебнулось — пехота залегла, а все четыре самоходки и одна четверка задымили черными клубами. Но немцам выбраться с поля боя не дали. Сначала одно отделение, до того заходившее во фланг по заросшей ложбинке, выбралось на поле и придавило несколько метров пехотной цепи, потом в виде длинного щупальца рота выбросила вглубь поля боя взвод, который мощным рывком, под прикрытием пулеметов, бивших с флангов сосредоточенным веером, сблизился перекатами с немецкой пехотой, гранатной атакой вломился в ее залегшие ряды, и прошел быстрым фланговым ударом через весь центр, расстреливая сбоку и со спины залегших пехотинцев, чье внимание было сосредоточено лишь на фронт. Ну а за этим взводом шел второй, который прошел уже в другую сторону. За десять минут все оставшиеся немцы были "готовы" — либо в виде трупов, либо в виде пленных. А до немецких позиций оставалось рукой подать, поэтому мы подновили немецкую дымовую завесу уже своими дымовыми шашками и под ее прикрытием ворвались уже в их окопы — как раз сейчас солнце было на нашей стороне, отлично подсвечивая фронтальную часть завесы, обращенной к немцам, тем самым ослепляя их и скрывая за этим рассеянным светом наших бойцов. Да и сами немцы максимум чего ожидали с той стороны, так это своих товарищей, возвращавшихся из атаки, но никак не русскую пехоту. Поэтому даже когда дымовую завесу уже почти снесло с немецких окопов, они не были готовы к гранатной атаке и последующей жесткой зачистке окопов. В первой линии не осталось даже пленных, и лишь в тылу мы смогли взять несколько человек, которые рассказали нашим о том, какие силы у немцев находятся дальше.

Дальше у немцев никаких сил не было. Они рассчитывали на небольшое сопротивление легкой пехоты, ослабленной предыдущими боями, поэтому не подперли свою атаку никакими резервами — все свои подразделения они ускоренными маршами гнали на север, чтобы закрепить стенки пробитого коридора. С такими известиями, да окрыленные победой, наши вошли в раж. Бойцы хоть и не воевали последний год, но все-таки были хоть немного да пообстрелянные, да и по два получасовых учебных боя с краскострелами каждую неделю в течение последних семи месяцев, как мы наклепали около ста тысяч этих пневматических краскострелов как раз для обучения войск в тылу (я удачно вспомнил про страйкбол), приучили их не выпячивать филейные части тела, отслеживать обстановку боковым зрением, держать в голове примерное положение "своих" и стрелять на любое движение со стороны противника. Так что на поле боя, да после недели реальных боев, они чувствовали себя уже уверенно, а прописанное в наших уставах "Делать чуть больше, чем требуется" (честно списанное у немцев) гнало их дальше вглубь немецкого тыла.

За два часа батальон почти весь втянулся в прорыв, оставив по фронту старой линии обороны лишь небольшое прикрытие — только чтобы фрицы слышали на нашей стороне шевеление. Две роты фланговыми ударами расширили его, а одна вышла на дорогу, по которой непрерывными колоннами шли на север грузовые автомобили, бронетехника и пехотные колонны, подготовила позиции и установки для стрельбы, и за две минуты смахнула километр дороги вместе с находившимися на них немцами. Единственная оставшаяся самоходка и шесть СПГ прогвоздили борта танковой роты, еще три СПГ и десять гранатометов разнесли в возникшем заторе около двадцати грузовиков, а крупнокалиберные и обычные пулеметы, наши и трофейные минометы размесили немецкую пехоту. Да, давненько мы уже не устраивали таких огневых засад. Две пехотные роты, танковая рота, батарея противотанковых пушек — за пять минут вся эта мощь была превращена в кровавую труху. Правда, мы не стали выбираться на дорогу, чтобы добить раненных и уцелевших — выжили — и хрен с ними — будет кому рассказать, как связываться с русскими. Но и устроенного разгрома было более чем достаточно. Поэтому рота стала откатываться под давлением уже спешивших на помощь немецких подразделений, что находились на шоссе уже за или еще до места засады. Естественно, немцев мы сдерживали короткими арьергардными боями, но те особо и не стремились нас преследовать — так, отогнали на полтора километра от дороги, но дальше не пошли — ведь у них приказ двигаться на север, тем более что наши еще опасались вступать в решительное столкновение — дали немцам по мордасам, показали клыки — и отступили. А больше пока и не нужно — не наседают — и ладно. Да и поиздержались мы изрядно — за эти четыре часа батальон израсходовал три четверти боеприпасов, что им закинули вместе с пополнениями ночными транспортниками, поэтому еще два часа ему потребовалось на то, чтобы как-то распределить трофеи между боевыми группами. Но уж после этого батальон снова вышел на большую дорогу, устроив к вечеру еще одну засаду — немцы почему-то так и не удосужились проверить, что там вообще происходит — все гнали и гнали войска на север. Из них-то еще раз, чуть южнее, и выдрали пару пехотных рот. Ходят тут всякие… Так что неудачная дымовая завеса дорого обошлась немцам.

И этот опыт с дымами не был забыт, более того, он был применен тем же днем комбатом соседнего участка, правда, немного в ином ключе — когда немцы так же под прикрытием дымовой завесы пошли на его позиции, он приказал подсветить с тыла дымовуху осветительными выстрелами. Конечно, это не сравнить с подсветкой солнцем, но все-равно посветлевший фон позволил открыть огонь из оружия с оптикой с дистанций более двухсот метров, с последующей атакой с таким же результатом.

Так что группа из двух относительно целых и разрозненных частей еще пяти легкопехотных батальонов, что находились в окружении между Городней и Воздвиженским, к вечеру двадцать восьмого фактически ликвидировала три из пяти километров восточного фаса немецкой обороны, что прикрывала дорогу на север. Вот только кроме блокирования этой шоссейной дороги это ничего им не дало — дальше на восток были тоже открытые пространства, и немцы не попытались вернуть утерянные территории только потому, что в пяти километрах к востоку шла еще одна дорога, и общий путь увеличивался на пять километров максимум — так, выставили пехотные заслоны против засад — и все. Не ожидали они, что у нас тут есть большие силы, поэтому и не стали тратить время. И правильно делали. Так что какого-либо улучшения в конфигурации фронта наши окруженцы не получили. Ну — не они выбирали, где немцы начнут их атаковать, так что как вышло — так и вышло — грех жаловаться — все-таки смахнули с театра военных действий более тысячи фрицев — тоже неплохо. Наши-то, наоборот, собирались провести ночную атаку в сторону запада, пока немцы не установили там минные поля и колючку, и их атака с востока лишь раздраконила нашу легкую пехоту — на СПГ оставалось по два-три выстрела, да и со стрелковкой было не лучше. Да, добавили фашистам трупов, но исход все-равно был безрадостным. Оттого-то и зашкаливала борзота наших окруженных батальонов, что они считали себя уже мертвыми, и своими действиями они просто сами справляли по себе тризну. Самураи с их готовностью к смерти? Да не смешите! Многие русские песни готовят к этому с раннего возраста, причем не какую-то отдельную касту, а весь народ. С такими соседями по другому никак. Так что нам своими психологическими методиками оставалось лишь развить это чувство "ты уже умер, поэтому бояться нечего".

Естественно, батальоны не спешили хоронить себя бездействием. К полудню двадцать восьмого августа они уже сорганизовались в полковую группу с выбранным из трех оставшихся комбатов командиром и набранным из офицеров полковым штабом. До вечера шли локальные перестрелки, чтобы держать фрицев в тонусе, а основные силы были направлены на подготовку ночной атаки. Для нее был выбран участок заболоченной местности. Его главным преимуществом, как это ни парадоксально, была его открытость — это давало надежду на то, что немцы не будут ждать тут атаки. Еще некоторым преимуществом было то, что на стоявших на той стороне холмах и возвышенностях были высокие деревья, которые, выделяясь на фоне ночного неба, дадут хорошие ориентиры в ночной темноте — едва ли не самое главное условие для успешных действий. К девяти вечера на участке атаки были собраны семь штурмовых групп с наиболее подготовленными бойцами, пять ПНВ, которые выдавались каждому легкопехотному батальону по одной штуке — чисто на всякий случай, и группы пошли вперед под звуковым прикрытием редкой стрельбы и "шарманок" — механических устройств, которые издавали звуки рытья окопов — тоже еще одной придумки студентов, которые обучались на конструкторов и технологов — сделали их под тысячу штук, тоже чисто на всякий случай, и вот — пригодилось. Ну и менее чем в километре справа и слева порыкивали двигателями три самоходки — и не напротив атакуемого участка, чтобы не насторожить немцев, и вместе с тем не далеко, чтобы звук был еще достаточно сильным и хоть как-то заглушал продвижение наших штурмовых групп.

Те же, замирая в траве и небольших неровностях после каждой выпущенной осветительной ракеты, за два часа преодолели осторожным ползком более трехсот метров, по-тихому вырезали немецкие пикеты, обнаруженные через ПНВ, и стали вливаться в траншеи. Глухие удары ножей вскоре стали сменяться выстрелами и взрывами гранат. Бой постепенно разгорался. Точнее — избиение. Гранаты в блиндажи, пулеметные очереди вдоль окопов, саперной лопаткой по горлу — и вот опорный пункт в наших руках. А следом уже шла основная часть пехоты — почти два батальона — полковая группа готовила себе более тепленькое местечко в лесном массиве, а то она очень неуютно себя чувствовала на довольно безлесной местности, где ее скрывали только небольшие лощинки, заросшие кустарником, да редкие перелески.

И наше продвижение разворачивалось как отпущенная пружина. В двух километрах к северу от взятого опорного пункта находились Дроздовицы — большая деревня, где находился немецкий гарнизон. Но он был занят отражением "атаки" с фронта, которую демонстрировали части отвлечения, поэтому удар с тыла, прошедший буквально через полчаса после взятия опорного пункта, оказался фатальным. Дальше было проще. В деревне находился какой-никакой транспорт, поэтому наши, частично переодевшись в немецкую форму, организовали пять подвижных групп из трех-пяти транспортных единиц, и пошли гулять по немецким тылам — вырезать гарнизоны населенных пунктов и организовывать прикрытие немногочисленных дорог, ведущих в лесной массив. К утру лесной массив площадью сорок на десять километров был наш. Точнее, нашими были немногочисленные дороги, но по другим путям немцы большими силами и не сунутся, а малые не страшны. Заодно оказалась перерезанной и железная дорога Репки-Гомель. Ну и уже в качестве заключительного аккорда этой бурной ночи наши зашли в Добрянку, в пяти километрах к северу от Дроздовиц, уничтожили небольшой гарнизон и начали процесс вывоза немецких складов — прежде всего оружия, боеприпасов, топлива и продовольствия. Транспортных средств уже хватало, поэтому подвижная группа на пяти Ганомагах и двадцати грузовиках метнулась на двадцать километров на северо-восток, с ходу овладела опорником и установила связь с такими же окруженцами, но уже между Воздвиженским и Тереховкой. Правда, тем было проще, так как на их территории изначально было больше леса, и они в принципе никуда не спешили. Но и возникшей оказии были рады. Уже совместной операцией к семи утра немцы были окружены в самом Воздвиженском, до того разделявшим два котла, а к двенадцати двадцать девятого были добиты последние очаги сопротивления — оба котла слились в один, что высвободило почти тысячу человек, ранее удерживавших внешние стенки коридора в районе Воздвиженского. И только сейчас немцы стали задаваться вопросом "А что это там происходит?". Занятые продвижением на север, они как-то упустили, что наши легкопехотные батальоны хотя и окружены, но зубасты — по рассказам пленных, немцы считали эти батальоны малообученым ополчением, и, раз уж мы сами ставили их в иерархии на последнее место, не придавали им особого значения.

А эти "ополченцы" словно вспомнили сорок первый год. Прицепив к Ганомагам, а то и грузовикам, захваченные пушки и гаубицы, они разошлись в разные стороны и стали проводить короткие обстрелы окружающих дорог. И сматываться. Целью их жизни стало расстрелять по немцам весь захваченный боезапас прежде, чем расстреляют их. Хотя последнее было непросто — два года подвижных боев приучили нас подлавливать немцев во время их движения чуть ли не на уровне рефлексов. Немецкие группы, высылаемые вслед нашим кочующим орудиям, попадали в подготовленные засады — немцы явно запаниковали, раз отправляли на преследование даже гарнизонные взводы, да к тому же даже не на грузовиках, а на подводах — пара таких "боевых частей" задрала руки после первых же выстрелов из окружающего леса. А оставшиеся практически без присмотра деревни становились легкой добычей наших подвижных отрядов. Но и это не все. Еще утром двадцать девятого была восстановлена радиосвязь с большой землей, поэтому оттуда пошли транспортные самолеты с войсками, которые стали уплотнять оборону на освобожденной территории — прежде всего дороги, а по другому немецким танкам никак и не пройти. Отсутствие немецкой авиации развязало нам руки, и к часу дня в немецкий тыл самолетами было переброшено уже три пехотных батальона, разве что без бронетехники. К трем часам дня эти батальоны на трофейных колесах вышли в тылы немецкой обороны под Гомелем, быстро и грубо ее взломали, и немецкий фронт южнее Гомеля рухнул — все резервы, что были здесь, немцы направили на восток и потом на север, чтобы удержать коридор к мглинской группировке. Восстановить положение им было нечем.

Глава 23

И мы продолжали курочить их тылы. За два часа железнодорожники восстановили разрушенный участок пути, и мы пустили следовавшие с севера к Гомелю эшелоны прямиком на юг — к пяти часам дня мы контролировали уже шестьдесят километров железной дороги. За два часа первый эшелон с пехотным батальоном добрался до злополучных Репок, высыпал на платформы и сходу завязал бой за станцию и сам город. А с севера подходили и подходили эшелоны. Еще два пехотных и один танковый батальон мы выгружали в Репках, когда там еще шли бои. И лишь высвободив пути и перроны от бронетехники, мы смогли подогнать туда еще два танковых батальона и следом — два мотопехотных, иначе просто не сгрузить технику. К этому моменту мы расширили свою территорию вокруг Репок на пять километров, а передовые танковые роты с мотопехотой выкинули свои щупальца уже на двадцать километров, и их остановила только ночь и отрыв от основных сил — не хотелось вляпаться в очередное окружение. Но, похоже, у немцев тут просто не осталось сил — большинство резервов ушло на север, высвобождать свои окруженные между Брянском и Гомелем части.

Ранним утром тридцатого танковые и мотопехотные роты вошли на окраины Чернигова, взяли станцию, и в восемь утра на ней уже разгружались два пехотных батальона, и на подходе был еще танковый батальон — от Репок до Чернигова было сорок километров, от Гомеля — сто двадцать, поэтому мы гнали войска по железной дороге — мы рисковали, но неизвестно, сколько еще продлится такая пруха, и надо было использовать отсутствие крупных немецких частей по полной. Поэтому вал наших частей скатывался и скатывался на юг. В десять утра на аэродроме около Чернигова уже обживалась штурмовая дивизия из сотни самолетов. В одиннадцать на юго-восток, вдоль железной дороги, ушли очередные эшелоны с пехотой и танками — они шли за передовыми отрядами, которые проникали все глубже в немецкий тыл своим ходом. Шли они и на юг, вдоль шоссе, практически не встречая сопротивления — несмотря на то, что мы шли на своей технике, она не вызывала первоначально у немецких гарнизонов ничего, кроме изумления — "куда это так массово движутся немецкие танки?". И лишь когда раздавались автоматные очереди и еще более грозный русский мат, немцы начинали понимать, что это никакие не панцерваффе, но было уже поздно — так глубоко в тылу русских никто не ждал. А русские плотно паковали мелкие гарнизоны в эшелоны и отправляли на север, откуда постоянно шли все новые и новые составы — за ночь и первую половину тридцатого августа наши железнодорожники совершили маленький подвиг, пропихнув на юг более девяноста составов.

В три часа дня мы входили в Нежин, расположенный в восьмидесяти километрах на юго-восток от Чернигова, в пять завязались бои за Бахмач, расположенный в семидесяти километрах на восток от Нежина, а с севера, от Щорса, шли на юг танковая дивизия и мотопехотные батальоны — мы замыкали очередное полукольцо размером сто на сорок километров. Щорсовская группировка, получив по воздуху за предыдущие дни пополнения людьми и боеприпасами, прошла на юго-запад тридцать километров и с боями взяла Березовку — узел шоссейных и местных дорог, а навстречу ей от Чернигова на восток прошла такие же тридцать километров другая группа из танкового батальона и пехоты, посаженной на грузовики — с этого направления мы не ожидали встретить сопротивления, потому что нас отсюда еще не ждали. Мы снова нарезали окруженную территорию на части. Но основной напор от Чернигова был направлен на юг и юго-восток — мы зачищали лесисто-болотистое междуречье Днепра и Десны, расположенное к юго-западу от Чернигова, и более проходимое Остер-Десна к югу от Чернигова — надо было обезопасить коммуникации по железной дороге, максимально отодвинув границы освобожденной территории на юг, чтобы на дольше хватило этих территорий для гибкой обороны, предполагавшей в том числе и отступления — нам была важна не сама по себе территория, а то количество немцев, что мы сможем на ней убить. Без необходимости стоять насмерть — если есть куда отступить, сманеврировать, зайти во фланг, ударить с тыла — можно и повоевать.

И если в заболоченном лесном междуречье Днепра и Десны с зачисткой отлично справлялись пехотные части на БМП и вездеходах, при поддержке одного танкового батальона, то между Десной и Остером приходилось действовать гораздо осторожнее. Но, похоже, немцы еще не прочувствовали, что в их муравейник вогнали огромный лом и шурудят им со всей дури — на шоссе Чернигов-Козелец наши танковые батальоны разгромили во встречных боях несколько танковых и пехотных колонн, направлявшихся на север, причем не в Чернигов, нет — они все еще шли под Гомель! Нас явно не ждали. Это при том, что мы орудовали в немецких тылах уже более суток, причем очень серьезными силами — к вечеру тридцатого к Чернигову и южнее мы протолкнули уже семь танковых батальонов, двенадцать мотопехотных батальонов и семь пехотных полков, а это пятьсот танков и самоходок, две тысячи БМП, тридцать пять тысяч человек. Пока мы прорвались еще только по направлениям, вытянувшись в нитку вдоль дорог, без образования внешних и внутренних фронтов, и эти силы приходились на двести сорок километров — в среднем по два танка, четыре БМП и сто пятьдесят солдат на километр. Естественно, все они не были размазаны тонким слоем, а действовали подвижными подразделениями, стараясь охватить как можно больше территорий и населенных пунктов — зашли, выбили гарнизон, ушли. Немецкие гарнизоны были в основном мелкие, малобоеспособные, без тяжелого оружия, поэтому, как правило, они просто сдавались в плен, кроме тех, кто замарал себя жестоким обращением с местным населением, поэтому не надеялись на милость — такие уж дрались до последнего и гибли под ударами танковых пушек. Мы даже не везде оставляли большие гарнизоны — так, оставим БМП с вездеходом и взвод бойцов — и двигаем дальше. Сейчас главное — это вычистить всю мелочь, пока она не разбежалась или не собралась в более крупные соединения, да перекрыть территорию, затруднить перемещение тем, кто сможет ускользнуть от наших передовых частей. Поэтому мы оставляли дозоры примерно такого же состава и на возвышенностях, с которых можно было контролировать большие участки местности, разве что им придавались танки или самоходки, чтобы своими дальнобойными пушками они смогли поражать обнаруженные цели на больших дистанциях.

Так что местность вправо и влево от основных дорог постепенно покрывалась сеткой таких блок-постов, между которыми было километр-полтора, ну два от силы. Так, в треугольнике Чернигов-Нежин-Козелец, со сторонами по шестьдесят километров, было более пятидесяти населенных пунктов, если считать и те, что находились на его гранях, и он один впитал в себя более сотни взводов — две тысячи человек, пятьдесят БМП, тридцать вездеходов и двадцать танков. И каждый наш гарнизон или блок-пост был вполне зубастым соединением — танковая или минометная пушка, минимум один крупнокалиберный пулемет, СПГ, пара РПГ, два-четыре ручных пулемета, пяток самозарядных снайперских винтовок, более десятка автоматов — они могли отразить атаку до роты немецкой пехоты, если бы она тут откуда-то появилась. Ведь только осколочных получалось сорок выстрелов БМП, десять — СПГ и десять — от РПГ — почти по выстрелу на пару немцев. Но немцам "везло" — и мы передовыми частями хорошо прошерстили местность, и самих их тут было немного — тысяч пять-семь, так что их группы не превышали десяти-пятнадцати человек, поэтому они не рисковали атаковать потерянные населенные пункты, а пробирались по неудобьям на юг — то тут, то там возникали перестрелки, когда очередная такая группа была замечена с какого-либо блок-поста — мы добирали остатки. А на случай, если вдруг появится кто-то посерьезнее, мы оставили в этом треугольнике три ротные группы с танками — мало ли что…