Перелом

Выжидать смысла не было, и двадцать четвертого мы провели первую операцию уже "снаружи" — не ликвидируя прорвавшихся к нам, а, наоборот, вторгаясь к немцам. До этого параллельно с формированием частей мы решали и вопрос — куда наступать. Но он снялся сам собой — разведка сообщила, что через Орел на север шли резервы, которые должны были подтолкнуть заглохшее было немецкое наступление против РККА на северо-восток, в направлении на Тулу. Так что утром двадцать четвертого пехотный батальон по отработанной технологии взял ротный опорник немцев, и третья танковая рванула на юго-восток. Путь пролегал по так полюбившимся нам водоразделам — через леса и немногочисленные поля, по проселочным дорогам идущим почти параллельно шоссе Брянск-Орел. Колонна из шестисот гусеничных машин растянулась на двенадцать километров, да и то мы максимально уплотнили походные порядки, чтобы не растягивать "удовольствие", хотя и с таким уплотнением, когда последние машины выходили из районов сосредоточения, передовые части уже шли почти час — вытяжка колонн на маршруты — дело небыстрое.

Хорошо показала себя новая тактическая схема быстрого марша. Танковой дивизии были переданы три новых разведывательных машины — с противоснарядной броней, на гусеницах, они могли развивать скорость до пятидесяти километров в час и выдерживать попадания снарядов старых немецких зениток 88мм с расстояния в триста метров, причем — даже в бок. Такая снарядостойкость была достигнута большим наклоном не только лобовых, но и бортовых листов брони. И, так как сверху оставалось уже немного места, то и башня была гораздо меньше, чем на наших новых танках, причем ее броня тоже была установлена под большим наклоном — как лобовая, так и боковая. Так как нормальная пушка в такой башенке уже никак не помещалась, мы поставили туда двадцатитрехмиллиметровку. Но за счет только одной башни и пушки мы сэкономили почти десять тонн веса. Способности плавать машина от этого не получила, но и удельная мощность двигателя почти в тридцать лошадиных сил на тонну — это тоже немало, по сравнению с двадцатью, а то и пятнадцатью лошадями у других танков.

И такая конструкция была неспроста — машина разрабатывалась специально для рейдов по открытой местности. Мы предполагали, что немцы будут прикрывать свои тылы противотанковыми средствами, а нам ведь надо наступать. И чтобы выявить эти средства — по идее надо либо ломиться напропалую в надежде, что не подобьют или просто не нарвешься, либо осторожно проверять все участки, где они могут быть установлены. А таких участков может быть не один на километр, и подкрадываться к каждому — это огромная потеря времени, о быстрых рейдах по тылам противника можно будет забыть. А нарваться — это значит с высокой вероятностью быть подбитым. Риск очень велик. Поэтому мы и создали эту динамичную и одновременно устойчивую к противотанковым средствам машинку. Естественно, на платформе нового танка, различались только борта, башня, ну и крой и набор листов лобовой части и кормы учитывал бортовые скосы и наличие развитой надгусеничной полки.

Предполагалось, что немцы, завидя колонну таких машин, откроют огонь, обнаружат себя, и их можно будет подавить. Почти так и вышло. Мы дополнили эти машины еще пятью САУ с дополнительной навесной броней, сзади пристроили еще десяток вездеходов, чтобы было похоже на колонну. Разведчики шли впереди, а остальные — на расстоянии в триста-пятьсот метров. Достигнув очередного открытого места, разведчики рвали вперед — и по дороге, и по полю, имитируя атаку на "обнаруженную" позицию. Если мы угадывали, нервы у фрицев обычно не выдерживали и они открывали огонь. Их позиции после двух-трех выстрелов засекались, обозначались выстрелами с цветным дымом из мелкокалиберной пушки или просто трассерами крупняка, и по фрицам отрабатывала штурмовая авиация, что постоянно дежурила над передовой колонной. Получилось почти хорошо — пару раз начинали "атаку" не в том направлении, да еще в одной из правильно угаданных засад нервы у немцев все-таки оказались крепкими, не дождавшись стрельбы, мы "атаку" прекратили, и под раздачу попала уже основная колонна, в которой первыми же выстрелами было выбито пять танков. Нам еще повезло, что в засаде стояло всего два орудия, к тому же буксируемых, что по нынешним временам было уже атавизмом — иначе наша ударная сила серьезно бы пострадала. Но и то — за те тридцать километров, что мы прошли на юго-восток за пару часов, были подбиты все три машины — если их корпуса выдержали более семнадцати попаданий на всех, то ходовые были гораздо менее устойчивы, так что у одной машины пробили двигатель, а у двух остальных несколько раз меняли траки гусениц, опорные катки и ленивец. Причем, за счет скорости и маневренности им удалось избежать еще как минимум двадцати восьми попаданий — все-таки сложновато взять правильное упреждение по мечущейся цели.

Так что, почти не снижая хода, около десяти утра дивизия начала выходить из лесов в район деревень Займище и Морозовка, что располагались в пяти километрах юго-западнее древнего русского города Карачев. И, так как мы вместо шоссе шли по проселкам, мы мало того что не преодолевали более мощную оборону, так еще вышли к Карачеву с черного хода. Высотники докладывали, что крупных колонн вокруг не наблюдается. Можно было порезвиться.

Дивизия разбилась на две части — одна прошла дальше, и уже там начла вытягиваться на север, вторая, вытянувшись из лесов у Займища, повернула на северо-восток — длина колонн была примерно одинакова, так что моменты поворота совпали, поэтому никому не пришлось ждать, когда другая подтянет хвосты — оба "удава" синхронно ринулись на дичь. Так, двумя колоннами они и вошли в Карачев. Немцы привыкли, что с юга и юго-востока к ним приходят только свои. Поэтому блок-посты на въезде в город откровенно проморгали появление наших войск — мы уже были на расстоянии менее ста метров, когда фрицы заподозрили неладное, да еще нескольких фрицев удалось снять из оружия с глушаками, так что блок-посты были взяты хоть и со стрельбой, но почти мгновенно — могли бы и не перестраиваться перед Карачевым в предбоевые порядки, с занятием двух полос движения. Но тут уж лучше лишний раз перебдеть.

Сам Карачев и его железно-дорожную станцию взяли за полчаса — основные силы немцев находились ближе к Брянску, а в самом городе были тыловые и штабные части, да еще пехотный батальон, что собирался на фронт. Когда в штаб доложили о захваченных трофеях, мне сразу вспомнился сорок второй, Восточная Пруссия — настолько их было много. И это неудивительно — Карачев был тыловой базой для фронта в сто километров. А такому фронту и так-то требуется много, а тут еще, похоже, фрицы накапливали запасы для очередного наступления. Жаль, почти без дизельного топлива, зато бензина — хоть залейся, да и снаряды для ста пятидесяти миллиметров будут нелишними.

Следом за танковой дивизией по проторенной дороге через брянские леса шла мотопехота, поэтому, как только в городе появилась первая пехотная рота, он был сдан ей, а танки стали вытягиваться из города на восток. Построившись в три колонны, дивизия по трем параллельным дорогам за два часа хода прошла еще тридцать километров и заняла линию Хотынец-Маяки-Горки, проходившую с севера на юг. Здесь мы шли уже по тылам, опорников не было, так что нас замедляли лишь встреченные колонны и гарнизоны в населенных пунктах — их требовалось разбить с наскока, оприходовать матчасть, собрать и отправить в тыл пленных на их же грузовиках — небольшая и приятная работа. Даже немецкая танковая рота, что шла на запад по шоссе Орел-Брянск, была разбита за семь минут — да на пехоту и то времени уходило больше — разбежится по окрестностям, вылавливай их потом.

До Орла оставалось километров шестьдесят — три-четыре часа хода. И только тут нас заметили — над колонной пролетела пара немецких истребителей, причем они уже явно разведывали крупное, но неизвестное соединение в своем тылу — самолеты летели на высоте не более трехсот метров, причем, когда разглядели, кто тут шастает по их тылам, рванули столь резко, что наши зенитчики промахнулись, и фрицы полетели разносить страшную весть — "русские танки рвутся к Орлу!!!". А нам только этого и надо было, в смысле не рваться, а на счет вестей. Брать Орел, крупный перевалочный пункт чуть ли не трех немецких армий, мы не собирались. Так — внести сумятицу в немецкие планы, оттянуть на юг несколько дивизий, хотя бы на денек-другой — и нормально. Так что, похозяйничав пару часов по немецким тылам, мы стали оттягиваться на юго-запад. Первые немецкие части, что попытались нас остановить "встречной" (по их мнению) атакой, были сравнительно легко разбиты — видимо, немцы в панике собирали все, что было под рукой — никак иначе не объяснить появление саперного батальона при поддержке роты танков и десятка самоходок. Причем танки были тройками и две четверки, еще с коротким стволом — явно тыловое охранение. Вот самоходки были уже новенькими Хетцерами — пленные потом рассказали, что их чуть ли не на лету сняли с состава и направили на защиту Орла. Хетцеры мы уже не любили, поэтому немецкие танки некоторое время еще дергались по полю, пока мы добивали самоходки в огневом мешке, куда сходу угодила эта колонна, слишком спешившая "отбросить" нас на запад. Потом к немцам подошли более серьезные силы — танковый батальон, пехотный полк, сколько-то артиллерии — мы особо не вдавались в подробности, так как были заняты постепенным отходом, как обычно — с короткими засадами и фланговыми контрударами по зазевавшимся небольшим подразделениям, что слишком отбились от основной массы — нетребовательность к дорогам по-прежнему играла нам на руку.

Тем временем воздушная разведка донесла, что с юга, через Шаблыкино, идет танковая колонна протяженностью пять километров. Вот это было серьезно. Как минимум танковый батальон, но уж слишком глубоко в "нашем" тылу — чуть ли не в пятидесяти километрах на юго-запад. Видимо, они собирались зайти в тыл и отрезать нашу дивизию от основных сил — немецкие самолеты, гады такие, уже разведали, что больших сил здесь у нас нет. Пока та колонна подвергалась ударам высотников, что ее как минимум задержит, а то и уменьшит процентов на десять. Но ведь у немцев таких колонн должно быть много. Да и про пехоту нельзя забывать — займет позиции, прорывайся потом через нее — поддержка штурмовой авиации-то тут слабовата. Так что мы ускорили вытягивание хвостов. К счастью, примерно в том направлении также было три маршрута, поэтому не приходилось толпиться на одной дороге и ждать, когда более уязвимые тыловые и штабные машины, а также БМП и вездеходы втянутся на новую дорогу — ведь все это время пришлось бы удерживать позиции, чтобы фрицы не ударили по хвосту, да и потом их фиг с него стряхнешь — вцепятся и не отпустят — ведь чем длиннее колонна, тем больше может произойти задержек — слетевшая гусеница, заглохший двигатель — соответственно, тем меньше ее скорость движения, в отличие от атакующих частей, которые более компактны, а значит более подвижны — даже если кто и заглохнет — потом догонит.

Так что тремя юркими змейками мы втянулись в проселочные дороги и под прикрытием арьергардных заслонов пошли на юго-восток. Немецкая колонна как раз подходила к Навле (деревенька у истоков реки Навля, не путать с городом Навля ниже по течению), как мы, вынырнув из лесного массива, ударили в ее голову и хвост — наши истребители отогнали немецкие самолеты, поэтому фрицы на время потеряли нас из виду. Бой на дороге Молодовое-Навля продолжался почти три часа — в немецкой колонне было десять Тигров, которых еще надо постараться подбить, особенно когда они прячутся за деревьями — взрыватели наших кумулятивов были излишне чувствительны, и порой срабатывали даже от веток, не говоря уж про стволы деревьев. А бронебойными брать тигров в лоб — только стволы пачкать. Дело решили удары штурмовиков, которые счистили с Тигров их пехотное прикрытие, и уже затем наша пехота, пробравшись через лес, истыкала немецких зверей гранатометными выстрелами.

Так что пока все шло не то чтобы по плану, но неплохо. Как такового плана не было — максимально нашуметь и убраться обратно. И первая часть была выполнена неплохо — немцы начали оттягивать пехотные и танковые части даже с северного направления — завернули несколько колонн обратно на юг, к Орлу. Так что задача-минимум была выполнена. Но и задача-максимум — уничтожение живой силы и техники противника — тоже была еще далека от завершения.

Тем временем вокруг Карачева происходили свои процессы. С одной стороны, наша пехота ускоренными темпами закапывалась в землю, с другой — пехота при поддержке танков, САУ и штурмовиков методично перемалывала опорники, что еще оставались в промежутке между Брянском и Почепом. Так, само шоссе между этими городами было уже зачищено, и по нему на восток двигались колонны с техникой и подкреплениями — Карачев стоял как раз на выходе из Брянских лесов и был удобным пунктом, чтобы сковать побольше немецких сил — теперь им придется строить оборону в виде полукруга, а не просто закупорить узкий проход в лесах. Единственно что восточное направление от города было неудобным для обороны — оттуда приходили железная дорога и шоссе, и шли они по возвышенностям, разделявшим реки — по пресловутым водоразделам, на которых удобно действовать крупными танковыми силами. Поэтому первым, что мы пропихнули в Карачев даже еще до окончательной зачистки шоссе — это полсотни самоходок, которыми можно было бы сдержать довольно крупные танковые силы — там и был-то промежуток шириной в пять километров между истоками двух рек — как раз по сотне метров фронта на самоходку, а мы подтянем еще — у нас их много и будет еще больше. И высота 260 на левом фланге, вполне подходящая для обороны — слева овраги, с юга — река, с высоты видно далеко, за высотой можно укрыть от огня резервы. Удержим. Лишь бы отвлеклись на нас атаками, а не просто обложили бы войсками — уж слишком все было неоднозначно севернее.

Немцы продолжали там давить на Красную Армию. Ближе к нам был взят Белев, и, пройдясь вдоль Оки, немцы продавили оборону между Калугой и Тулой, взяв Алексин — по прямой до Москвы им оставалось менее ста пятидесяти километров, Тула уже находилась в полуокружении. Пожалуй, это был один из самых удачных моментов, чтобы ее взять. Причем немцы продолжали давить на север несмотря на то, что часть резервов им пришлось перебросить на наш фронт, а наши штурмовики, что мы бросили на поддержку РККА, наносили большой урон их колоннам. Но наши самолеты были выбиты за восемь дней, причем погибло 27 пилотов и стрелков, семнадцать попало в плен, и более сотни — раненных. Налеты на колонны и опорные пункты производились массово — по два-три десятка самолетов. А это большая сила. Один самолет несет двадцать кумулятивно-осколочных РС-60 или четырнадцать осколочных РС-82 или десять осколочно-фугасных РС-120. Двести патронов для пушки 23-мм, пятьсот крупнокалиберных 12,7 и две тысячи пулеметных 7,62. Штурмовики с РС-82 и 120 давили зенитные орудия ПВО прикрытия стрельбой с больших дистанций, а подлетавшие следом РС-60 гасили технику колонн — танки, САУ, автомобили. И все вместе — своим автоматическим оружием месили живую силу. В среднем налете в двадцать штурмовиков было примерно полсотни РС-120, семьдесят РС-82, двести РС-60, четыре тысячи снарядов 2Змм, десять тысяч патронов 12,7 и сорок тысяч 7,62. Этой силой можно было стереть в порошок полковую пехотную или батальонную танковую колонну — останется хорошо если треть, которую еще надо будет собрать по лесам и балкам, привести в чувство, сбить в новые подразделения. В день мы могли выполнить пятьдесят таких налетов — тысяча самолето-вылетов, по пять-шесть вылетов на самолет и по два-три — на экипаж из пилота и стрелка, с учетом пересменки экипажей на одном самолете. Это двадцать пять пехотных полков и двадцать пять танковых батальонов. В сутки. В идеале. Если будет колонна, если она будет замечена, если будет летная погода, если штурмовики в данном секторе не улетели на штурмовку другой колонны — факторов было много, как и колонн, поэтому некоторым удавалось и проскочить.

Но в среднем девять колонн в день мы громили. Не всегда они были полковыми или батальонными, но мы не брезговали и ротой танков и даже пехоты — чем меньше дойдет, тем меньше проблем. Немцы первый раз столкнулись с такой тактикой, так как впервые столь массово передвигали свои войска в доступности от нашей штурмовой авиации. Они активно задействовали истребительную авиацию, стараясь добраться до наших штурмовиков. В конце сражения у них тут было уже семьсот истребителей. Наши истребители — что наши, что РККА — прикрывали штурмовки. Но наших было всего сотня, РККА смогла выделить триста — и все сточились — у немцев было меньше потерь, так как они наваливались большими массами — по двадцать-тридцать истребителей, тогда как мы прикрывали свои штурмовые группы максимум десятком — сказывалась нехватка топлива, да и немцы, подтянув аэродромы севернее Орла, начали практиковать засадную тактику — отправить очередную наземную колонну и поднять в воздух пару десятков истребителей. Время подлета — пять минут — как раз мы только начнем штурмовку. А на аэродромах — еще несколько десятков в готовности десять минут подлета. И свои аэродромы немцы обложили мощной наземной обороной против наших ДРГ и зенитными ракетами против наших высотников, так что последним приходилось только вести наблюдение — пришлось выделить еще пять, чтобы они сообщали о взлете истребителей с аэродромов — немцы все чаще начинали летать низко, так что наши радиолокаторы становились слепыми.

Всего на операцию по перекрытию транспортных путей мы выделили десять высотных самолетов, которые постоянно отслеживали перемещение немецких колонн и отдельных машин. Немцы пытались создавать вдоль колонных путей и узлы ПВО — насыщенные зенитками разных калибров укрепления, которые прикрывали дефиле или переправы — лакомые места, где могла скопиться техника. Пришлось сначала выбивать эти узлы управляемыми бомбами высотников, а уже затем проводить штурмовку, как более эффективный и экономичный вариант.

Но и техника немцев не стояла на месте. Так, на поле боя появились ЗСУ-20-4 — бронированные, так что они были устойчивы к огню 23-мм пушек штурмовиков, подвижные, так что операторам высотников было трудно положить управляемые бомбы в юркую цель, опасные — четыре ствола создавали огонь высокой плотности, от которого было сложно уворачиваться — сравнительно легкая конструкция установки позволяла быстро переносить огонь. Приходилось много сил отвлекать на их уничтожение. Высотники стали применять крупнокалиберные бомбы — 100 или даже 250 килограмм. Даже если бомба падала в паре десятков метров, ее осколки могли поразить машину — разбить ходовую, перебить стволы, а то и пробить броню — с бортов она была двадцать миллиметров. Штурмовикам тоже приходилось разыгрывать целые сценарии, когда пара звеньев имитирует заход в атаку, а тем временем еще пара заходит с другого курса и садит по самоходным зениткам кумулятивными ракетами, полным залпом в двадцать штук — лишь бы быстрее поразить цель. Перерасход боеприпасов на одну цель бы просто огромным — даже по танкам столько не стреляли. Но ведь танки были беззащитны, тут же надо было ударить сразу и мощно, пока зенитка не пристрелялась. Это по танкам, выпустил тройку ракет — и смотришь как идут, пошли кривовато — добавил. По ЗСУ же надо лупить веером, а криво, косо — смотреть уже некогда. Только высокая плотность огня даст быстрый результат. В итоге на одну уничтоженную ЗСУ пришлось по одному штурмовику. Собственно, почти сотня штурмовиков и была уничтожена этими самоходками. К счастью, они скоро закончились у немцев — в Почепскую горловину ни одна так и не была введена — немцы потеряли их всех в Орловской горловине. Но и мы угробили на них массу времени и ресурсов.

Зато в Красной Армии обратили внимание на наше новое ракетное оружие. Так, средний расход ПТАБ у КА был порядка двухсот бомбочек на подбитый танк, тогда как у нас — пять ракет РС-60. Правда, у реактивных снарядов был недостаток — мы могли поразить следующую цель, только если она отстояла на полкилометра от первой — пока выровняешься, пока обнаружишь ее, пока прицелишься… Но и с ПТАБами стало не лучше, после того как немцы стали применять рассредоточенные порядки. Так что военспецы КА запросили у нас чертежи и технологические карты по производству РС-60 и пусковых установок, а также методички по их боевому применению и обслуживанию. Было приятно, ведь далеко не все вооружение было хотя бы рассмотрено. Те же АК-42 — "сложнее, чем ППШ и тем более ППС, патрон дороже" — ну и так далее — типа они и сами с усами. И порой так и было. Вот РПГ и СПГ понравились — легкое, простое и эффективное средство для борьбы с танками значительно улучшило устойчивость пехоты. Ну, хот так. Что будет дальше — неизвестно, ведь официально в СССР мы все еще именовались партизанскими соединениями, над чем порой похохатывали, правда, с примесью горечи — значит, еще предстоят разборки.

Так что мы под шумок решили сыграть очередную небольшую партию. Официальным наблюдателям Генштаба КА мы показали колонны, что шли на восток — "брать Орел". Но эти колонны, пройдя двадцать километров, сворачивали на юг — по нашим прикидкам, пока неофициальные "наблюдатели" донесут сигналы до своих кураторов из официальных, пока те сообразят что к чему — глядишь, и отожмем себе прокурорство.

Глава 16

С прокурорством была следующая проблема. Согласно Конституции, в СССР был прокурор СССР, который мало того, что следил за соблюдением законов, так еще назначал прокуроров союзных республик, то есть и нашей. А законы у нас уже не совсем соответствовали законам СССР, да и было опасение, что после войны против меня и моих соратников возбудят дела о незаконности наших действий. И нам такого было не надо — как минимум развалят все, что мы уже сделали, а то и перестреляют — про "Ленинградское дело" читал мельком, помнил, как там все нехорошо закончилось. Да и "дело авиаторов" тоже мелькало на задворках памяти — пока шла война, никого не трогали, а закончилась — многие "полетели", и не только с должностей. Так что ну нафиг. Не, у меня уже были пути отхода за границу, но еще придется вытаскивать минимум триста человек ближайших соратников, на ком держится республика, а с членами их семей наберется и две тысячи.

Но остальных уж точно придется бросить на съедение, а у нас ведь воевали и бывшие царские офицеры, что пробрались к нам из Европы и Америки, и воевали хорошо — пять комбатов и один комдив были именно из них, да и остальные были в общем патриотами — из прибывших к нам более чем пятнадцати тысяч воевавших в Гражданскую на стороне белых, а также членов их семей, мы пока выявили только семерых немецких шпионов, причем двое из них сразу заявили о вербовке, еще один пришел с признаниями в разведку чуть позже, трое согласились быть двойными агентами и лишь один оказался упертым. Может, кого еще и не выявили, но всех мы пропускали через самые горячие участки фронта — уж против "своих" мало кто будет воевать… хотя… ну, тут уж на все случаи не перестрахуешься. В общем, им тоже придется рвать с Родиной, причем уже во второй раз. А были еще вытащенные из лагерей, члены семей попавших в плен, самих бывших пленных красноармейцев и командиров. В общем, народу "в зоне риска" набиралась тьма, более пяти миллионов. А еще как отнесутся к остальным — тоже непонятно — многие побывали в оккупации, а это — минимум поражение в правах. Так что самым надежным было бы прикрыться законом. И для этого нам был нужен свой прокурор, неподотчетный генеральному прокурору СССР.

Для этого всего-то нужно было внести изменения в Конституцию, глава 9. "Всего-то" — потому что изменения в нее вносились частенько — например, в связи с территориальными изменениями границ республик — поправок было много. И прецеденты были — до тридцать третьего года прокуратура была в ведении исключительно республик, и генеральная прокуратура была введена тогда вообще постановлением ЦИК и СНК Союза. Мы даже не претендуем на то, чтобы и другим республикам тоже давали свою прокуратуру — можно провести такое под соусом "исключительных" обстоятельств — и этот соус будет не только и не столько для Сталина и Ко, сколько для остальных республик — чтобы не сильно завидовали. Наши юристы уже проработали эти моменты, и теперь дело было за козырями, которые можно было бы разменять на свою прокуратуру — чтобы что-то получить, надо что-то отдать — до определенного момента мы — сторонники компромиссов. И таким козырем нам виделся возврат "лишней" территории, что мы прихватим во время наступления. Не, если не выгорит и прокуратура останется "общей", можно будет попытаться убивать тех, кто будет возбуждать на нас дела. Но убивать придется много, и после первого же убийства возможна новая гражданская война, а пойдут ли на нее наши люди — большой вопрос. Так что это самая крайняя мера, и если она не прокатит — придется рвать когти не дожидаясь, когда за нами "придут".

Так что лишние территории нужны для будущей спокойной жизни. И этому мешал недостаток вооружения — сложность АК-42. А переходить обратно на пистолеты-пулеметы нам бы не хотелось — дополнительная огневая мощь промежуточного патрона лишней точно не будет. Тем более что с новыми технологиями металлообработки, что мы освоили к лету сорок третьего, трудоемкость нашего решения была ненамного выше, чем у того же ППК, что мы делали в сорок первом из винтовочных стволов чуть ли не в сараях. Овчинка не стоила выделки.

Про сложность АК мы и сами знали, поэтому стряхнули пыль с чертежей, что делали студенты на курсовых еще год назад, и стали делать по ним СКС — самозарядный карабин Семенова — простенькую версию нашего АК, без автоматического огня и с совершенно другими внутренностями — запирание затвора выполнялось перекосом, а не поворотом затвора. По сравнению с АК-42 он, конечно, выглядел хромой уткой. Питание — из встроенного неотъемного магазина, который заряжался десятью патронами. Длина ствола — тридцать сантиметров, для стрельбы метров на двести пятьдесят-триста, с дульной насадкой, которая дожигала несгоревший в таком коротком стволе порох. В общем — исключительно мобилизационное оружие. Естественно, чтобы у студентов был стимул к дальнейшему творчеству, мы тогда довели карабин до стадии полигонных испытаний, и за прошедший год несколько тысяч карабинов прошло через учебные части, постепенно избавляясь от косяков. Так что конструкция была в общем-то достаточно отработанной.

Мы пошли на этот шаг, потому что производство АК увеличивалось не такими быстрыми темпами, как того бы хотелось. Так, нам пока не удалось делать нарезку стволов протяжками в четыре ряда резцов, чтобы все нарезы изготовлялись за один раз — пришлось пока сделать протяжку только для одного ряда. Производительность удалось увеличить за счет механического поворота протяжки после каждого шага — рабочему не надо было делать это вручную, выверяя правильную установку угла на каждом нарезе — ему оставалось только проверять результат и при необходимости, если угол начинал сбиваться, подкручивать регулировочные винты. Но все-равно, на один ствол уходило четыре минуты, считая с установкой и снятием очередной заготовки. Стволы же СКС были короче, и у нас получилось нарезать их протяжкой за один ход — так как она была короче, то ее жесткости хватало для такой работы — тридцать секунд — и ствол нарезан. Более того, до этого в течение года мы разрабатывали для АК станки с механической установкой заготовки ствола из питателя на пятьдесят заготовок, и механическим высвобождением из зажимов, и механизм уже работал в опытном режиме более трех месяцев. Поэтому мы перевели его на стволы для СКС, на чем сэкономили целую минуту. Так что один такой станок мог делать в час как раз пятьдесят стволов, или — тысячу стволов в сутки — с учетом смены заготовок, режущего инструмента, техобслуживания и исправления поломок.

В начале июня, когда мы "внезапно" столкнулись с нехваткой оружия, таких станков было уже пять, и каждый день вводилось еще по два станка. В итоге к концу июня их работало уже тридцать штук — а это более тридцати тысяч стволов в сутки, или почти миллион в месяц — за июнь в их конструкцию и конструкцию протяжек было внесено более сотни улучшений, так что время простоев сократилось до полутора часов в сутки. Но нам требовалось три миллиона стволов — автоматов АК-42 у нас было всего полмиллиона, и они постепенно выходили из строя, то есть с трехмиллионной армией мы не сможем не то что настрогать их в нужном количестве, а просто восполнять их выбытие.

Так что все производства стрелкового оружия с середины июня были переведены на изготовление СКС. Прежде всего это касалось тех ста двадцати станков, что просверливали сам канал ствола. Мы даже прекратили выпуск крупняка, ручных пулеметов и снайперских винтовок — как пехотных 7,62, так и дальнобойных девятимиллиметровок. С таким маневром, да при цикле сверления тридцатисантиметрового ствола в пять минут, за один час мы стали получать почти полторы тысячи стволов — как раз тридцать тысяч в сутки, только-только чтобы загрузить нарезные станки.

Естественно, все термопрессы были переведены на изготовление твердосплавных металлокерамических пластин для инструмента, и инструментальщики только и делали, что постоянно правили пластины, подтачивали и при необходимости переставляли изношенные на другие позиции, где снималось уже меньше металла, и заменяли чистовые пластины пластинами прямиком из-под прессов — мы даже приостановили выпуск новых бронежилетов с керамическими вставками — настолько остро встал вопрос со стрелковым оружием. Да, тут мы не просчитали все сложности, пришлось даже вернуть более тысячи рабочих и технологов обратно на производство, несмотря на их возражения "Мы тоже хотим воевать!" — пусть сначала обеспечат оружием "себя и того парня", а уже потом и пойдут убивать немцев.

В изготовлении затворной группы мы применили новую технологию точного литья — такие небольшие заготовки уже получались близкими по размеру к конечной детали. По сравнению с вытачиванием их на фрезерных станках ускорение составляло чуть ли не двадцать раз — хотя подготовка форм, плавление металла, заливка и остывание требовали времени, но зато тех же затворов сразу изготовлялось по двадцать штук, а процессы штамповки форм, сушки, заливки металла шли непрерывно, почти как на конвейере. Да, детали еще имели великоватые допуски, но и тут мы массово применили протяжки и специализированные зажимы. Так что и с этой стороны к началу июля мы обеспечивали миллион карабинов в месяц. Да, пока эти карабины были слишком мобилизационным вариантом — те же стволы не проходили этапы полировки и тем более хромирования, но если выдержат хотя бы тысячу выстрелов — нас это устроит. Ведь это минимум триста придавленных на минуту к земле пехотинцев на один ствол, и из этого числа можно рассчитывать на двух-трех убитых и пяток раненных. Главное — на трехста метрах наша пехота по-прежнему сохраняла довольно плотный огонь.

В общем, к концу августа мы рассчитывали насытить войска ручным стрелковым оружием, а уже потом можно будет подумать и о повышении его качества, да и часть оборудования надо будет вернуть на производство "нормального" вооружения — АК, пулеметов, снайперских винтовок. Зато мы получили опыт перемобилизации наших производственных мощностей, так что в случае чего можно было надеяться, что мы сможем за сравнительно короткое время снова выдать на гора миллион-другой стрелковки. Тем более что войн и после победы будет предостаточно, и спрос на наше оружие будет немалым.

А пока эти СКС шли на вооружение мобилизационных пехотных батальонов. Из-за более слабого по нашим меркам вооружения и малого времени на слаживание их возможности были ограничены, поэтому эти части были предназначены прежде всего для демонстрации наличия сил на участках фронта. Так, снайперки были не в каждом отделении, как у мотопехоты или обычной пехоты, а только в роте, причем всего две снайперские пары, к тому же с трофейными немецкими винтовками ручной перезарядки. Ручные пулеметы — только во взводе, но не в отделении — по одной штуке на взвод. Но все пехотинцы были вооружены СКС, болтовые винтовки были у нас только в тылу и учебных частях. Гранатометчики — тоже во взводах, по одному расчету, а не в отделениях. В качестве средств усиления рота имела один 60мм миномет и один СПГ-9, чтобы не чувствовали себя совсем уж беззубыми на дистанциях четыреста метров и дальше. Передвигалась рота обычно на грузовиках, так что им требовались какие-то дороги. Да и то, если вставали в длительную оборону, грузовики временно передавались другим.

Батальон был основой, кирпичиком структур более высокого порядка. Три таких батальона подпирались мотопехотной ротой, но тоже "облегченного вида", только с одним БМП на взвод, остальные взвода передвигались на вездеходах. Главной задачей этой роты, помимо слаживания нового боевого подразделения, было купировать возможные прорывы и проводить контратаки. Еще была батарея минометов 82 миллиметра. В качестве более серьезных средств ПТО выступала батарея самоходок из четырех САУ-85 или -88. Прикрытием от самолетов были только крупнокалиберные пулеметы на вездеходах — их выделили по одному на мобилизационную роту, соответственно, был только один крупняк, который мог работать и по наземным средствам, то есть был дополнительным средством усиления обороны на дистанциях до километра — накрыть арткорректировщика или пулеметчиков, в общем, цели, которые надо уничтожать как только увидишь. Была и одна ЗСУ, но только в мотопехотной роте, являвшейся своеобразной пожарной командой.

Все вместе это называлось полковой группой. По меркам сорок третьего это были довольно нищие части, но свои задачи они выполняли нормально. И они не только прикрывали какие-то направления, но еще помогали слаживанию частей и, самое главное — тренировали комсостав. И комсоставу приходилось повертеться и хорошо подумать, чтобы обеспечить более-менее устойчивую оборону с таким куцым вооружением. Координационный штаб направления, конечно, старался нарезать оборонительные задачи на местности с одним, максимум двумя танкоопасными направлениями, чтобы группа могла обеспечить сносное количество противотанковых стволов на его километр, а где это не удавалось — придавали еще по паре-тройке САУ. Так что мы рассчитывали, что даже при массированной танковой атаке группа продержится минимум час, и за это время к месту атаки успеют подойти танковые роты, что мы держали в качестве мобильных противотанковых резервов по штуке на три полковые группы — предполагалось, что дополнительные десять стволов смогут остановить любой танковый прорыв — мы ведь собирались наступать, то есть у немцев не будет времени сосредоточить большие силы для контратаки, а небольшие — до танкового батальона в восемьдесят-сто машин при поддержке батальона-другого пехоты — мы остановим — если не подставлять борта, САУ сможет произвести двадцать-тридцать выстрелов, прежде чем немецкие танки приблизятся к нашим окопам, а четыре-шесть САУ — это около сотни выстрелов. Ну там уж в дело вступят пехотные СПГ и РПГ.

Итак, двадцать четвертого и двадцать пятого августа третья танковая, после демонстрации наступления на Орел, понемногу спускалась на юго-восток, попутно громя небольшие гарнизоны и колонны а, главное, собирая на себя немецкие части и подразделения — ведь ее движение можно было принять за попытку охвата Орла с юга, чтобы отрезать всю Орловскую группировку немцев. Ну да, что еще думать при таком стремительном броске. Причем такие мысли были не только у немцев, но и у наших — Сталин уже три раза спрашивал о наших дальнейших планах. Мы, естественно, "будем брать Орел" — и судя по долгим паузам после таких ответов, эта идея ему не нравилась все больше и больше. Ну, пусть зреет. Тем более что вслед за третьей танковой на юго-восток направлялись мотопехотные полки, следом за которыми тянулись уже обычные пехотные дивизии — двадцать пятого мы расчистили шоссе Брянск-Карачев. Наша третья танковая, пересекла Навлю, взобралась на водораздел между реками Водоча-Цон-Мох с северо-востока и Людская-Ястребинка-Ицка-Робка с юго-запада. Первые кроме реки Мох были притоками Навли, что впадала в Десну, вторые, а также Мох — притоками Оки или Кромы, что также впадала в Оку. И вот, разбившись на ротные и даже взводные группы, третья танковая шесть дней сдерживала напор немцев с востока и юго-востока. Ее поддерживали три мотопехотных полка и штурмовая дивизия в сотню самолетов — мы специально использовали такие мобильные силы, чтобы можно было их быстро выдернуть из-под удара. И под этим прикрытием наша пехота оборудовала позиции вдоль берегов Навли.

Но эта относительно успешная операция к юго-востоку от Брянска была лишь информационным и силовым прикрытием для более важного дела — броска на юг, к позиционным аэродромам, как немцы называли участки местности, где на площади десять-пятнадцать квадратных километров они группировали свои аэродромы и обкладывали их плотной обороной зенитными ракетами против наших высотников и опорными пунктами против действий наших ДРГ, так что подобраться к ним было сложновато, а взять небольшими силами и думать нечего. Основной целью они были потому, что уж очень сильно нам докучала их авиация — мало того что штурмовая и бомбардировочная, так немцы отладили разведку истребителями — летая на больших скоростях, на малой высоте метров в двести-пятьсот, эти проныры высматривали наши позиции и перемещение колонн, причем довольно эффективно. И высота-то поганая — наши РЛС их не видят, поэтому ракетчики отработать по целям не успевают, остается стрельба из ЗСУ-23 и крупнокалиберных пулеметов. А пока развернешь ствол, пока выберешь упреждение — он уже и усвистал. Приходилось возвращаться чуть ли не в каменный век ПВО — организовывать посты наблюдения, которые передавали дальше цель — курс, высоту, скорость. И держать на местности постоянные посты ПВО — зенитку или хотя бы крупнокалиберный пулемет, который был наготове встретить пролетавший истребитель. И дело постепенно налаживалось — только за последние пять дней таким образом мы обнаружили, выследили маршрут и сбили семнадцать истребителей, еще двадцать семь ушло с повреждениями, и около полусотни просто спугнули. Так что авиационная разведка фрицев резко просела, и под этим покровом мы и сосредоточили свои ударные части.

Сами аэродромы находились на расстоянии пятьдесят-сто километров от нашей линии обороны, так что были все шансы внезапным броском дойти до них за два-три дня и нарушить их работу хотя бы на время — даже если самолеты успеют сняться и улететь, то инфраструктура будет нарушена, да и плечо подлета увеличится — хотя бы минут на десять-пятнадцать, а это немало, если пересчитывать на время непосредственно боевой работы, авиации у немцев станет на четверть меньше. А там, пока подвезут и оборудуют позиции ЗРК, можно будет пару дней повыбивать высотниками их авиацию на аэродромах — десяток-другой самолетов уничтожим, и ладно — все в копилочку. Ну и пока немцы будут обустраивать свою авиацию, наша сможет действовать более безнаказанно, а это уже помощь наземным войскам, хотя бы и временная. Так что планы были такие — умеренно амбициозные и вроде бы выполнимые — все, как мы любим.

Двадцать шестого августа мы приступили к их выполнению.

На юг от Брянска полоса лесов и болот шла двадцать километров с севера на юг, по южной окраине которых немцы оборудовали сеть опорных пунктов, прикрытых рекой Ревна. Еще двадцать четвертого, по пробитому на юго-восток коридору вслед за ушедшей восточнее третьей танковой пошли танковые и мотопехотные батальоны, которые, выйдя из этого же лесного массива, стали заворачивать на юго-запад и брать с тыла опорник за опорником, или хотя бы блокировать немецкие укрепления. К вечеру двадцать пятого они дошли до железной дороги, идущей от Брянска ровно на юг, и параллельной ей обычной дороге, за ночь расчистили заграждения и минирование, и утром следующего дня по этому удобному пути ломанулись танковые и мотопехотные батальоны. Как я уже говорил, железные дороги стараются проложить по возвышенностям между рек, поэтому данные направления удобны не только для поездов, но и для перемещения крупных транспортных колонн. И таких колонн у нас было много. По бокам от железки еще сворачивали немецкую оборону, а на юг уже шли наши ударные части.

Впереди шли роты на немецкой технике и с немецким вооружением — мы снова начали широко применять старую тактику работы "под немцев". Эти "немцы" входили в населенный пункт, завязывали бой и блокировали гарнизон, минут через десять подходили части уже в нашей форме и добивали оставшихся, а наши "немцы" тем временем выбирались из боя и шли дальше. Двадцать километров после Ревны шли открытые пространства, затем — Навля — река и стоящий на ней город, потом еще двадцатикилометровая полоса леса, снова двадцать километров открытого пространства — и река Неруса. Между Навлей и Нерусой и были наши первые "клиенты".

Немцы не ожидали столь мощного наступления к югу от Брянска — "ведь там леса и болота", поэтому после жиденькой цепи опорных пунктов вдруг обнаружилось полупустое пространство — пехотный полк, батарея САУ, дивизион орудий ПТО, пара гаубичных батарей — и все. В принципе, против немцев этого бы хватило, но не против нас — тут стояли немецкие части, переброшенные из Франции и поэтому совершенно непуганые, хотя в их штабе мы и обнаружили приказ об оборудовании мощной сплошной полосы обороны. Но "французы" на это откровенно забили, к тому же неделю назад у них забрали часть пехоты, танковую роту, батарею гаубиц 105мм и бросили их почепскую горловину — то-то мы удивлялись разношерстному составу пленных.

Поэтому сейчас, сковав эти малоподвижные резервы, основные силы ломанулись на юг, сходу взяли Навлю, и, свернув на юго-восток, вломились внутрь аэродромных позиций. Их взводные опорные пункты предназначались для отражения атак максимум на легкобронированной технике, но никак не против "нормальных" танков и САУ. Поэтому, прорвав эти хлипкие заслоны, наши танковые и мотопехотные батальоны пошли гулять по беззащитным аэродромам — против нас немцы даже не держали знаменитых 88мм зениток — так, четыре батареи на площадь размером пять на семь километров — в качестве наземной ПТО несерьезно. Танки, САУ и БМП носились по аэродромам как угорелые, расстреливая любое шевеление и тем более стрельбу, пехота на вездеходах и БМП рвалась через перелески и речушки вперед, блокировала межаэродромные дороги, сковывая любое перемещение внутри позиции — уже через полчаса наши передовые части достигли ее противоположного конца и пошли гулять по казармам и позициям пушечным, пулеметным, автоматным огнем, выстрелами гранатометов и залпами ручных гранат. Первые пятнадцать минут немцы еще пытались сбить какие-то отряды и организовать сопротивление.

Но внутрь вливались все новые и новые роты и батальоны — наши колонны развили небывалую скорость под сорок километров в час, без сожаления бросая на дорогах вышедшую из строя технику — лишь бы скорее набить все пространство аэродромного узла и прекратить там всякое сопротивление. Хорошо еще мы вовремя тормознули их азарт в уничтожении немецких самолетов, а то бы и их разнесли. Удивительно, что еще склады остались целыми, но тут, скорее всего, наши сорви-головы просто понимали, что в этой неразберихе кого-то да заденет — не их, так их соратников, неудачно вынырнувших из-за угла ангара или постройки. За час в узел вошло пять батальонов — два танковых и три мотопехотных — их колонны в пятьдесят-семьдесят гусеничных машин сжимались до полукилометра, уменьшая расстояние между машинами чуть ли не до десятка метров. Хорошо хоть гнали по дорогам в шахматном порядке, так что видимое расстояние для каждого мехвода было минимум двадцать метров. Без аварий, конечно, не обходилось — и ухабы порой не замечали, вильнув на резко ушедшей из-под гусениц дороге, и зевали притормаживание передних машин или боковой маневр танка на соседней полосе, так что на три-пять-семь минут то тут, то там образовывались заторы и задержки — расцепить вездеход с танком, или просто сдвинуть их на обочину — и гнать, гнать, гнать, успеть до того, как немцы сорганизуются, как к ним подойдет подмога. Успели. Уже через полчаса после первых выстрелов территория аэродромного узла была перекрыта стволами пушек, так что ни о какой перегруппировке внутриаэродромных сил речи уже не шло. А еще через пятнадцать минут пошло дожимание тех, кто успел сбиться в группы и организовать какое-то сопротивление.

На аэродромном узле еще шли бои, о результатах мы пока даже не спрашивали — ясно, что все захватили и как минимум уничтожим, а у нас уже начинала болеть голова. Дело в том, что прорыв и захват аэродромов совершили части, которыми предполагалось только пробить дорогу к этому аэродромному узлу. На непосредственный захват и отражение контратак мы затачивали первую танковую дивизию, которая еще только вытягивалась из-под Брянска, на юго-восток, чтобы затем повернуть на юг. Но все произошло слишком быстро — захват произошел силами, недостаточными для отражения мощных контратак, а достаточные силы быстро не подойдут — часа через три минимум. И то, только если им расчистят дорогу вышедшие раньше — мы рассчитывали колонные пути исходя из совсем других скоростей операции, поэтому сейчас дороги были забиты техникой мотопехотных и пехотных батальонов, которые должны были обкладывать недобитых при прорыве немцев и занимать оборону на флангах. А еще передовые батальоны уже подистратили топливо и боекомплект, и их бы надо бы "подкормить", то есть даже если сдвигать с дороги пехоту, то вперед надо пускать не танковую дивизию, а колонны снабжения — иначе передовые части окажутся беззащитными. Но местность там была довольно открытая, и против мощной контратаки они тоже окажутся беззащитными — нужна бы танковая дивизия. Одного пути было явно маловато и, похоже, наступал очередной звездный час транспортной авиации.

Глава 17

Но первыми мы пропихнули на захваченный аэроузел штурмовую авиацию. В окрестностях аэродромов еще шла перестрелка, а штурмовики уже садились на аэродромы, заправлялись трофейным топливом и взлетали на задания. С захватом аэроузла наши аэродромы сдвинулись на юг на сто-сто пятьдесят километров, в самое сердце немецкого тыла — это как насыпать за шкирку пригоршню горячих угольков — не смертельно, но оч-ч-ч-ень неприятно. Сотня штурмовиков — почти что штурмовая авиадивизия — за час расстреляла по округе радиусом в сто километров боекомплект, что перевезла вместе с собой, но зато мы получили передышку от контратак — любое движение замерло. А к моменту их возвращения на аэродромы там уже ждали новые боекомплекты, подвезенные десятым транспортным авиаполком. Тридцать трехтонных транспортников привезли не только еще по одному б/к, но и авиаторов с авиатехниками, и они уже принимали на баланс захваченные немецкие самолеты. Всего нам на семи захваченных аэродромах достались восемьдесят девять бомбардировщиков, сто шестнадцать истребителей, восемнадцать пикировщиков, двадцать три транспортных самолета, шестнадцать связных. И это только те, что были готовы к эксплуатации, еще более семидесяти тушек разной степени сохранности ждали "приговора" техкомиссии — еще полетает или же на запчасти и в переплавку.

А полетать "немцам" сейчас придется много. От обилия вкусных целей кружилась голова. И, пока фрицы не прочухали, что их самолеты теперь наши, надо было воспользоваться ситуацией по полной — взятые в плен немецкие радисты отстучали противоречивые сообщения о "шуме" на аэроузле — взрыв складов, нападение партизан, попытка бомбежки — пока разберутся, пока добегут недобитки, пока разберутся в их словах, пока придумают как действовать, пока пройдут команды до исполнителей — есть пять часов. Не больше. Было бы заманчиво разбомбить соседний аэроузел, расположенный под Шосткой — до него было-то километров сто двадцать на юго-запад, и это отвечало нашим интересам — уничтожить немецкую авиацию, действовавшую против нашего фронта, было очень кстати. Но — общее наступление немцев на севере, в направлении Москвы, было все-таки более важным событием. И его надо было затормозить, для чего требовалось нарушить коммуникации и разгромить тыловые склады.

Поэтому в одиннадцать утра первые двадцать четыре бомбера начали взлетать с аэродромов и брать курс на Орел. Он находился уже достаточно близко что к нам, что к Красной армии, поэтому обладал мощной ПВО — крупнокалиберными зенитками и ракетными пусковыми установками. ПВО и стало главной целью первого удара. Примерные позиции были нам известны — мы постоянно держали недалеко от города высотные разведчики, чтобы с их помощью если и не бомбить, так хоть отслеживать передвижения грузов и колонн, заодно они срисовали и многоярусную систему ПВО из нескольких узлов. По ним-то и наносился первый удар.

Первейшими целями были позиции ЗРК. Их было двенадцать штук, как раз по два бомбера на одну позицию. "Наши" Ю-88 несли по три толстостенные фугасные бомбы SD-1000 — за счет сниженного запаса топлива они смогли их поднять — тут лететь-то сотню километров. Самолеты заходили на курс атаки красиво, как по линейке, и в полном молчании немцев — те даже вылезли поглазеть — чего это доблестные пилоты люфтваффе вздумали летать над городом. В штабах, конечно, возрастало смятение — на запросы поступали какие-то невразумительные ответы, кто-то уже брался за телефонную трубку, чтобы отдать приказ истребителям разобраться в чем дело. Не успел. Тяжелые бомбы уже шли вниз. Наши пилоты, конечно, проходили обучение работе с немецкой техникой — поводили и сами самолеты, и поработали с прицелами. Но это обучение шло "на всякий случай" — немецкая техника появлялась у нас эпизодически, а в последнее время оставшиеся экземпляры работали только в качестве учебных классов — для расширения кругозора наших пилотов и механиков. Но с высоты в пятьсот, а то и триста метров, да без противодействия ПВО, наши отработали на отлично и с такими невеликими навыками, тем более мы поддерживали их у тех из летчиков, у кого получалось лучше других — как раз набралось под двести человек. Тяжелые бомбы каждого самолета, со взрывателями, поставленными на замедленное действие, проделывали в грунте поблизости от позиций немецких ракетчиков по три воронки диаметром двадцать и глубиной шесть метров, попутно разрушая прошедшей через грунт ударной волной еще и земляные укрытия в радиусе семнадцати метров — земля в круге диаметром тридцать четыре метра мало того что потеряла способность защищать живое, так еще и погубила все, что там находилось. И таких кругов пришлось по шесть на каждую из позиций ЗРК, состоявших из трех пусковых. Немцы успели забетонировать только восемь из восемнадцати пусковых позиций, да и тем досталось — в одну было прямое попадание, распылившее и технику, и расчет, еще у двух взрывы бомб пришлись сравнительно недалеко, так что в одной было разрушение бетонной стенки, в другой стенка устояла, но все оборудование пришло в разбитое состояние.

А следом накатывала следующая двадцатка. Она прошлась уже более мелкими бомбами по позициям 88мм и 37мм зениток. Да и то — толстостенные фугасные бомбы SD-50 с взрывателем, установленным на малое замедление, при взрывах на дистанциях пять-семь метров от окопанных зениток вполне нормально выводили их из строя. А таких бомб на каждую позицию вываливали до сорока штук, да при небольшом рассеивании, так как высота бомбометания была не более трехсот метров — для бомб такого калибра уже можно было не опасаться задеть себя или другие самолеты осколками или взрывной волной. Позиции зенитчиков стирались в пыль. А сверху уже заходили наши высотники, чтобы надежно добить ЗРК, которые и мешали им раньше действовать над Орлом. Но и это еще не все — следом на и так уже не дышащие позиции зениток заходили штурмовики — мы тщательно выпалывали любую возможность сопротивления.

И уже затем на вокзал и склады ставшего беззащитным города стали сыпать обычные фугасные, осколочные и зажигательные бомбы остальные бомбардировщики, а над городом ходили штурмовики, поливая всякое движение. Буквально за полчаса Орел из крупной перевалочной базы превратился в пылающий обломок.

И мы продолжали рассылать по округе наших ангелов смерти. Одновременно с началом разгрома Орла на восток пошла вторая ударная группа из двадцати бомбардировщиков, всех пикировщиков, пятидесяти немецких истребителей, и уже следом, в пятнадцати минутах хода — семьдесят наших штурмовиков под прикрытием тридцати истребителей — мы шли уничтожать аэроузел у городка Долгое, расположенного в семидесяти километрах на восток от Орла и, соответственно, ста семидесяти от "нашего" аэроузла. Там немцы также еще не знали о захвате их самолетов, поэтому бомбардировщики, смахнув самую опасную часть ПВО, развернулись обратно на запад, а уже штурмовики и истребители стали зачищать узел от немецких самолетов, персонала и складских запасов — мы немного переиграли порядок работы по аэроузлам, оставив шосткинский на потом — к двенадцати дня начала вырисовываться возможность взять его наземными войсками. Вот до долговского узла мы по земле уже никак не доставали, поэтому было решено стереть его в пыль.

И вакханалия продолжалась. Захваченный нами брасовский узел (по названию городка и станции Брасово), наверное, никогда не видел такой кипучей деятельности. На него прибыла еще сотня штурмовиков, транспортные авиаполки постоянно забрасывали боеприпасы, людей, топливо, а штурмовики постоянно вылетали на задания. Возвращались, чтобы заправиться топливом и боеприпасами, и снова вылетали на свою нужную работу — даже со сменными экипажами у людей получилось по пять вылетов в день, чего мы всегда старались не допускать — два, максимум — три вылета в день — и отдых. Но уж больно удачно мы зашли в немецкий тыл — такое случается редко, и если случается, нельзя гневить удачу и использовать возникшие возможности наполовину. Да, эти возможности возникли благодаря нам, но мы все держали пальцы скрещенными, чтобы не сглазить, и одновременно обрабатывали сведения разведки и наблюдателей, планировали удары, перемещение людей, грузов и техники. Бомбардировщики сделали в этот день еще три рейса. Сто пятьдесят километров на юго-восток — Курск. Тоже крупный транспортный и складской узел. Но уже без такой мощной обороны ПВО — немцы считали, причем справедливо, что заслон из аэроузлов надежно защищает его от налетов советской авиации. Он был разгромлен в четыре часа дня.

Но еще в час была восстановлена железная дорога Брянск-Брасово — она была разрушена только в месте соприкосновения наших войск, и строительные части за четыре часа восстановили двести метров разрушенного полотна. Так что на юг пошли составы с припасами и подкреплениями, что позволило дать зеленый свет танковой дивизии — мы просто сдвинули транспортные колонны с дороги, чтобы они не мешали танкистам своими задержками и авариями — у танкистов и своих хватит, ведь они разогнались до скорости в тридцать километров в час. Шестьдесят километров до Брасово они прошли за два с половиной часа, потеряв по пути из-за аварий и поломок всего десять процентов техники — наши мехводы много тренировались в маршах на гусеничной технике, естественно, не на танках, а на учебной, поэтому сейчас не подкачали. Тем более что в экипаже было четыре мехвода — все его члены могли вести машину, так что в танках водители менялись каждые двадцать минут. С БМП была такая же ситуация. Сложнее было с транспортными вездеходами — там всего один водитель. Но и к ним подсадили пехотинцев из тех, кто получше водил гусеничную технику, так что смена была. Хотя и не такая опытная, как штатные мехводы. От Брасово прошли на юг еще сорок километров. Тут, как бы нам ни хотелось, пришлось сделать остановку на два часа — пока прилетели транспортные самолеты с дизтопливом, пока дозаправляли технику, пока люди обедали — в шесть вечера двинулись дальше. Сопротивление немцев отсутствовало — сначала их проредили штурмовики, затем подошли наши передовые танковые и мотопехотные батальоны, так что к моменту прохода танковой дивизии были только небольшие обстрелы колонны, от которых мы просто отмахивались очередями из крупняка. Поэтому-то мы и рвались вперед — надо было застолбить за собой ставшее на время ничейным пространство. До Льгова — пересечения нескольких шоссейных и железных дорог — дошли уже в десять вечера, при поддержке штурмовиков и на одной злости смахнули хлипкое прикрытие из пары пехотных батальонов и четырех еще стареньких самоходок и — все! — люди уже падали с ног. Кое-как заняв круговую оборону, танкисты под защитой чуть менее измотанных пехотинцев с их БМП валились спать кто где смог, им даже не мешал звук транспортных самолетов, что всю ночь завозили к городу подкрепления и грузы — Льгов мы решили сделать нашим новым передовым пунктом и отдавать не собирались, тем более что в шестидесяти километрах на восток лежал Курск — пусть немцы и Сталин думают, что мы собираемся брать его. Позднее этот пятнадцатичасовой марш в сто семьдесят километров изучали на военных кафедрах.

Еще интереснее была эпопея с шосткинским аэроузлом. В Навле, на станции Брасово и на промежуточных полустанках мы захватили в общей сложности семь составов, восемнадцать отдельных паровозов и около двухсот шестидесяти вагонов. Причем первые сообщения о захваченном железнодорожном транспорте начали поступать еще в восемь утра, когда на брасовском аэроузле шли бои. "Так…" — сказали мы — "информация у немцев сейчас скудная, нас глубоко в тылу не ждут. Тем более на поезде. А что если…" — и бойцы стали переодеваться в немецкую форму, кому хватило со складов и самих немцев, заводить на платформы бронетехнику, грузиться в вагоны… Первый состав отправился в половине десятого. Свернув от Навли на юго-восток, он пошел брать станции — Святое, Алтухово, Кокоревка, Холмечи — станции располагались в десяти-двенадцати километрах друг от друга. Заехать, высыпать из вагонов, разоружить или пострелять подвернувшихся немцев, взять под контроль станцию и телеграф — и через пятнадцать минут, оставив охранение, двигаться дальше. Первый состав "истаял" через восемьдесят километров, оставив на станциях и полустанках все шестьсот человек личного состава. Но следом шли уже другие, и второго состава хватило как раз до Шостки. Сто шестьдесят километров были проделаны за три с половиной часа, при трех убитых и семидесяти раненных. Причем больше всего потерь мы понесли от обстрелов своими же партизанами — еще бы — на немецких поездах, да в немецкой форме… у людей же рефлекс, выработанный двумя годами партизанщины.

Ведь рядом с Брасово — нашей первой целью — был и знаменитый Локоть — столица пресловутой Локотской республики. Конечно, после нашего взятия Брянска фрицы прикрыли эту лавочку, но в округе все-равно было немало этих фашистких прихвостней, которые потом немало попортили нам крови. Фактически, тут шла местная гражданская война между коллаборационистами, просоветсткими и антисоветскими партизанами. И в этой каше нам ранее уже довелось поучаствовать — сначала, в сорок втором, мы наладили связь с помощью самолетов, причем со вторыми и третьими установились контакты примерно поровну, особенно после того, как мы поучаствовали в отражении нескольких карательных рейдов. Правда, до нашего тут появления пролилось достаточно крови, так что народ был довольно злым, и пострелять что по немецкой, что по советской, что по русской форме был не прочь. Вот нам и доставалось — даже немцы с венграми тут были не так воинственны, как советские граждане, дорвавшиеся до оружия. Так что с этим еще предстояло долго разбираться, пока же мы кооптировали в свои ряды местное население — как шарившееся с оружием по лесам, так и сидевшее дома — требовалось много поработать. Пока третий и четвертый составы выгружали пехоту, пока она прорывалась внутрь периметра шосткинского аэроузла и завязывала бои внутри него, вокруг железнодорожных путей кипела работа — в чистом поле сооружались пандусы, а неподалеку разравнивалась посадочная полоса, которая, если повезет, позднее станет еще и взлетной.

Начавшись в десять часов утра, бои за шосткинский аэроузел продолжались до четырех дня — подтягивать сюда силы было сложнее, поэтому наши первые подразделения лишь блокировали возможность взлетать с аэродромов, да и то не со всех, так что немцы успели сорганизоваться, и лишь постепенное подтягивание техники по железной дороге в конце концов переломило ситуацию в нашу пользу. И пока было непонятно — надолго ли. Ведь вокруг были партизанские места, соответственно, в населенных пунктах стояли немецкие и венгерские гарнизоны. Постепенно они тоже подключались к боям, а сколько их в округе, мы не знали. К тому же, протащив к Шостке около семи батальонов пехоты, тридцати БМП и десятка САУ, мы лишились возможности делать это далее — какие-то ухари разбили наше охранение на одном из мостов и взорвали его. Ветка была разорвана. Но сама операция наступления "на паровозах" стала вторым событием этого дня, вошедшим в анналы военной науки. И теперь бы только не сгубить тех, кто свершил это событие.

Но разгром трех аэроузлов существенно облегчил работу штурмовой авиации и снизил вероятность воздушных ударов по нашим наступающим войскам. Так-то, мы отучили немецкие бомбардировщики летать над нашей территорией уже с полгода как, а вот над остальной территорией СССР они работали неплохо — ну еще бы, если порой авиационное командование требовало от наших истребителей держаться на высоте немецких бомбардировщиков — откуда, спрашивается, возьмется скорость для атаки и быстрого выхода из-под огня? Да и стрелять в бок сложнее — силуэт-то меньше… Вот и "прилетало" нашим. Так, перед летним наступлением — в мае и начале июня — немцы провели ряд стратегических бомбардировок нашей промышленности на Волге — завод номер 292 в Саратове потерял практически все производственные площади, и фронт лишился трехсот Як-1 в месяц, заодно сожгли хранилища ГСМ на тридцать тысяч тонн — а это неделя боев высокой интенсивности для всей Красной Армии. ГАЗ также был разбомблен в ноль — и тысяча Т-70 и СУ-76 в месяц — как корова языком.

И натиск бомбардировочной авиации немцев нарастал — раньше, после провала блицкрига, немцы перебазировали три четверти бомбардировочной авиации на другие участки — в Африку и Азию, где они расчищали путь своим сухопутным войскам и боролись с английским флотом. И вот теперь, разобравшись там с нашими союзниками, эти бомберы возвращались обратно. И до этого-то немцы активно перебрасывали бомбардировочные кулаки вдоль всего фронта, проламывая им оборону Красной Армии или, наоборот, купируя ее наступления, а сейчас немцы взялись и за стратегические операции. А, учитывая тот факт, что они не теряли бомбардировщики в налетах на Англию, да еще и проведя мобилизацию промышленности в сорок втором, я так думал, что тут их и до этого было почти как в моей истории, а уж с этими "южными" пополнениями…

В общем, военное руководство СССР резко заинтересовалось нашими зенитными ракетами. Раньше они тоже проявляли интерес, мы даже поставили им несколько комплексов и пару сотен ракет — для тренировок расчетов и взаимодействия с авиацией. Комплексы были поставлены на дежурство вокруг Москвы и Ленинграда, и даже поучаствовали в отражении нескольких атак. Но отношение было все-таки скептическим — по сравнению с истребителем маневренность огня была очень низкая — напомню, наши старые системы стреляли только вверх и с отклонением вбок на двадцать-тридцать градусов, то есть для перекрытия больших площадей таких комплексов потребовалось бы много, и военное руководство сочло, что уж лучше грамотных людей пустить на те же истребители.

В принципе, тоже вариант, представить в качестве доказательства свою паранойю и малообученность выпускавшихся тогда пилотов я не мог. С обученностью в сорок втором был полный швах — десять-двадцать часов налета в училище — и в бой. Даже у нас налет в школе был гораздо больше, да еще ступенчатое обучение, когда курсант последовательно проходил транспортную, штурмовую, и только затем истребительную авиацию… ну, я об этом уже рассказывал. В общем, на остальной территории СССР ракеты не прижились. Да и бомбардировщики не сказать чтобы лютовали над крупными объектами типа городов — они больше работали по полевым войскам. Это у нас они пытались бомбить по заводам и домам — и относительно близко к польским и прусским аэродромам, и войска были распылены по территориям, рассредоточены в глубину — кого бомбить-то? Да и прикрывали мы их плотнее — длина фронта у нас была все-таки не та, что у Красной Армии, а гораздо меньше — временами раз в пять. Да и бензин у нас был дефицитом, чтобы жечь его на каждый чих. Так что нам ракеты очень даже подходили.

Но, как бы то ни было, обученные ракетные расчеты у КА в сорок третьем уже были. Они-то и стали ядром, которое в последующие недели стало разрастаться как снежный ком — наша промышленность могла выпускать ракеты и пусковые установки старого образца уже сотнями и десятками в месяц — они-то и пошли на восток, прикрывать не только стратегические объекты типа крупных заводов, но и армейские штабы, склады, а то и критические участки фронта — Красная Армия ускоренными темпами училась экономить бензин. А не то, что раньше — размазать в патрулях истребительную авиацию — и отлично — "бойцы видят, им так спокойнее". А то, что сжигается ресурс и бензин, что малые патрули легко бьются немцами, а большие — это еще больший расход ресурса и бензина… тоже ведь не выход.

И, помимо того, что это спасет много жизней советских людей, в передаче этой техники я видел еще одну сторону — возникновение горизонтальных связей между военными двух армий — ведь красноармейцев тоже надо обучить, так что в некоторые месяцы среди наших ракетчиков их было до трети личного состава. И, надо заметить, они быстро схватывали не только саму стрельбу по самолетам, но и маневр — выбрать позицию, занять ее и замаскироваться, быстро и без потерь покинуть ее после того, как отстреляются — вся эта наука была не менее важна, чем собственно стрельбы. И, надо заметить, возвращались они от нас обычно "одухотворенные", причем не в лучшую для некоторых начальничков сторону. Оставалось надеяться, что им удастся себя сохранить — не слишком распустить язык и не нарваться на какого-либо излишне ретивого "святошу", который кроме лозунгов ничего не знает, но их-то знает на отлично, за счет чего и поднимается — и попробуй не продвигай такого "правильного" — сам окажешься под подозрением.

Мы же вовсю осваивали новые ракеты. У немцев в течение этих двух лет в каждый период было в среднем полторы тысячи истребителей на обе наши армии — когда чуть больше, когда чуть меньше, но порядок примерно такой. И занимались они в основном свободной охотой, так что и носа не высунешь без прикрытия. Ну и мы поддерживали численность в примерно в четыреста штук — больше и произвести не получалось — все уходило на штурмовую и транспортную авиацию — вот их было тысяча-полторы и триста-пятьсот соответственно. А это — если считать по возможностям штурмовой авиации — минус двести немецких танков, двадцать батарей и двести пехотных рот за один вылет всей армадой — как раз вынести за раз одну дивизию, точнее, эквивалент, если учитывать, что целиком одна дивизия точно не подставится под удар, и эти потери понесут разные части. По транспортной авиации возможности тоже были солидные — мы могли перенести полторы тысячи тонн груза на пятьсот километров за два часа — 15 000 бойцов с полным боекомплектом, или полторы тысячи боекомплектов для танков или штурмовиков, или пять тысяч заправок для танков и тех же штурмовиков. А все моя паранойя насчет крупного наземного наступления и транспортных проблем. Да что там говорить — даже высотников у нас было сто пятьдесят в лучшие времена, до появления у немцев высотных ракет, сейчас же мы только восполняли убыль — от поломок, подбитий, когда кто-то нарвется на новую позицию немецких зенитных ракет — где-то по высотнику в неделю. Все остальные производственные мощности с апреля сорок третьего шли на отработку и изготовление принципиально новой техники. У нас так и было — после освоения конструкции — резкий рост производства новой техники, отработка ее внезапности на тактическом уровне, и затем — только поддержание — появлялась новая техника, которую тоже надо было "отработать". А оборудование — в основном пресс-формы, изготовленные под обводы конкретного типа авиатехники — частично консервировалось, частично продолжало работать на восполнение убыли, но эксплуатировалось уже не так интенсивно — рабочие трудились на других пресс-формах, для новой техники. Тогда как старые ждали своего часа, если вдруг потребуется срочно нарастить выпуск тех же истребителей. Ну, печи-то и прессы были загружены по полной, вот только в каждый момент времени — на производство разной техники.

Так что мы своими четырехстами истребителями вполне успешно отражали атаки примерно шестисот немецких истребителей — остальные девятьсот они выделили на восточный фронт. Ведь за счет сменных пилотов количество самолето-вылетов у нас могло доходить до десяти в сутки без излишнего перенапряжения сил пилотов — на одного приходилось два, три редко — четыре вылета в сутки, когда натиск немецкой авиации был особенно сильным, что случалось нечасто, обычно — при больших наступления.

И эффективность этих вылетов также была выше, чем в Красной Армии — когда появились локаторы, мы практически всегда летали уже только по конкретной цели. В КА же в сорок первом, да и в сорок втором доходило до того, что девяносто процентов вылетов проходило без встреч с немцами, и только начиная со второй половины сорок второго ситуация стала исправляться — и служба ВНОС наконец научилась отслеживать небо, и радиолокаторы пошли во все больших количествах — что собственные, что наши, и на патрулирование стали меньше отвлекать самолетов, и концентрировать их на важных направлениях, а не размазывать по всей территории. Нет, у нас тоже были вылеты прикрытия штурмовиков и транспортников, но общий процент вылетов не по конкретным целям был не выше пятидесяти. А с появлением новых ракет ситуация стала кардинально меняться — немцам пришлось спуститься вниз, в зону, где наши локаторы их не видят. С одной стороны, это потребовало увеличить количество вылетов на патрулирование — ведь неизвестно, где тут пролетят фрицы, а допустить их до целей не хотелось бы. Тут мы в чем-то оказались в той же ситуации, что и Красная Армия. Но фрицам приходилось летать низко, и в этом было кардинальное различие. Если на восточном фронте они забирались на высоту и атаковали на большой скорости, наскоками, на вертикали, то на нашем фронте так поступали мы, и уже фрицы становились добычей, когда с первого удара мы выбивали у них от одного до трех самолетов, разваливая строй и обращая в бегство оставшихся, если они еще были. К сожалению, новые ракеты, что заставили прижаться немцев к земле, появились совсем недавно, и мы пока еще не отладили такую тактику — сложновато было разглядеть немецкие самолеты на фоне земли. Но и фрицы пока не сумели приспособиться к изменившимся условиям, так что на нашу территорию они если и залетали, то только в разведывательных целях — прошмыгнуть — и деру. Так что их истребители представляли опасность только для наших штурмовиков и транспортников. А тут, с разгромом аэроузлов, немцы временно лишились и такого прикрытия. Начиналась краткая пора нашего безраздельного доминирования в воздушном пространстве.

Глава 18

Двадцать седьмое августа начиналось просто замечательно. В три ночи нас разбудили сообщением от Сталина — советское руководство готово предоставить нам прокурора республики, неподконтрольному прокурору СССР. Нас немного удивила такая поспешность, но мы списали ее на удивление нашим успехам и боязнь того, что мы подомнем под себя Курск и Орел. Что ж, похоже, наш блеф сработал. Правда, после часовых переговоров он из блефа превратился в наши обязательства — наверное, Сталин и не был бы Сталиным, если бы не мог проворачивать такие штучки. Зато он пообещал принять все нужные законы до двенадцати часов этого же дня — благо обе палаты Верховного Совета — что Союза, что Национальностей — были в сборе и изменения в Конституции можно было сразу же оформить по всем правилам. Для меня это было особенно важно — чем большим количеством полноценных официальных бумаг мы обложимся, тем сложнее потом будет нас давить.

В общем, нам предстояло брать Курск и Орел, и потом передать их Красной Армии — граница между нашими республиками пройдет в двадцати километрах на запад от шоссе Курск-Орел. Ну что ж, по факту, нам оставались освобожденные на данный момент территории.

Чуть позже, часов в восемь утра, порадовал и правый фланг нашего фронта — они замкнули кольцо окружения и помогли шосткинской группе дозачистить аэроузел. В предыдущий день, одновременно с прорывом под Брянском, наши Четвертая и Пятая танковые дивизии прорвали фронт под Гомелем и Новозыбковым и, за два часа продвинувшись на тридцать-сорок километров, вышли в тылы немецкой обороны, охватив своими прорывами территорию пятьдесят на тридцать километров. Правда, прорывать фронт пришлось только под Новозыбковым, где против нас стояли немецкие части. Под Гомелем же стояла болгарская пехотная дивизия, что буквально за день до этого сменила тут немецкую. Немцы, правда, оставили в качестве поддержки данного участка части ПТО и танковую роту, но свою пехоту перекинули на восток, под Почеп, чтобы укрепить еще остававшуюся у них южную горловину. Правда, в своей истории я как-то не припомнил, чтобы болгары послали на наш фронт хоть одного солдата — вроде не воевали мы с ними. Видимо, тут история шла уже ну совсем по другому пути, раз немцы могли выкрутить руки болгарам и те отправили на фронт дивизию. Правда, болгары и тут воевать с нами не стали. Наши части, занимавшие оборону под Гомелем, отследили изменение характера огня со стороны немецких позиций — он стал меньше, причем к вечеру затих совсем, что было непривычно — перестрелки шли всегда. Разведгруппы, высланные в ночных сумерках в немецкий тыл, чтобы прояснить обстановку, вернулись очень быстро, причем не одни. Вместе с ними пришли несколько болгар, которые сказали, что если мы рванем в наступление сейчас, то они готовы пропустить русских через свои позиции. "Только чтобы вы потом еще взяли нас в свою армию" — добавили они единодушно. Так что ночь получилась очень напряженной — пока диверсионные группы просачивались вглубь немецкой обороны, пока вязали немногих офицеров и рядовых, что собирались служить немцам, пока совместными же усилиями снимали минные поля, мы в тылу спешно формировали колонны — танковая дивизия была еще не полностью сосредоточена для удара, да и части закрепления надо было подтягивать. Так что утром двадцать шестого шли хоть и не в полном составе, но бодро — снайпера ДРГ, расположившиеся неподалеку от позиций немецких ПТО, блокировали их работу, а три немецких САУ смогли подбить только один наш танк. В общем, преодолели оборону почти как на параде и резво рванулись на юго-восток.

Впрочем, наступление под Новозыбковым шло ненамного медленнее. Мы стянули сюда сто пятьдесят штурмовиков, и под прикрытием этой летающей артиллерии танки и БМП проломили немецкую оборону. Немцы не успели выстроить здесь многоэшелонные позиции, так что три полосы траншей, поддержанных семью противотанковыми опорными пунктами мы прогрызли за два часа — двадцать танковых стволов и десять штурмовиков на километр фронта проломят что угодно. Правда, на минных позициях, на полях — подбитыми немецкими ПТО, самоходками и гранатометчиками, мы оставили семьдесят пять танков и САУ — к сожалению, мы не успели перекинуть сюда новую технику, так что ремонтникам в ближайшие дни предстоит много работы — безвозвратно было уничтожено только пять танков и три САУ. Но эти семьдесят пять бронемашин принадлежали отдельным батальонам и пехотным полкам, так что танковая дивизия прошла в прорыв в полном составе и устремилась на юго-восток.

Быстрому пролому способствовало и то, что атака осуществлялась на двух участках, каждый фронтом по пять километров, с промежутком между ними три километра. Каждый из участков атаковали по три танковых батальона и три мотопехотных, под координацией временных штабов — мы пытались вылепить хотя бы еще пару танковых дивизий.

Широкие участки атаки давали возможность и.о. комдивов выполнять маневр на своих направлениях. Так, наткнувшись в одном месте на минное поле под прикрытием ПТО, комдив восточного участка притормозил наступление одного батальона, переведя его в режим подавления немецкой обороны, вывел из-за его спины другой танковый батальон, что до этого держал в резерве, и атаковал участок левее, тогда как третий батальон прикрывал левый фланг атаки, подавляя огонь в бок атакующим. Этот участок был менее защищен, так как находился в низинке, где ровное поле так и не позволило немцам установить минные заграждения — им мешали наши снайпера с ИК-прицелами, находившиеся на занятой нами возвышенности, а прикрытие небольшой речушкой усыпило немцев относительно танкопроходимости этого участка. Да, три танка застряло на болотистых берегах, но остальные двадцать под прикрытием штурмовиков прошли друг за другом за полчаса через два брода и ворвались на позиции ПТО и немецкой пехоты, сравнивая их гусеницами и огнем. Нашей пехоте было даже проще — их БМП могли пройти почти где угодно, поэтому пехота не отстала от танков, уничтожив пару гранатометчиков, что рискнули высунуться под плотным огнем танковых пулеметов и пушек. Ну а уже затем, вскрыв оборону в одном месте, остальные части стали перемещаться вбок и проходить через него, чтобы затем растечься вдоль немецкой обороны уже за ее спиной.

Помимо возможности маневра, широкий участок позволял атаковать нужные точки с разных направлений, ну или если и не атаковать, так усиленно подавлять огнем — повернув в нужную сторону стволы, танки и САУ начинали садить фланговым огнем по немецким окопам на участке двести-триста метров, пока между директрисами стрельбы в атаку шла танковая колонна. Группу прикрытия в свою очередь прикрывали другие группы, чтобы остававшиеся неохваченными нашим огнем позиции ПТО не вздумали вести стрельбу — получалась временная сверхконцентрация стволов на небольшом участке немецкой обороны. К тому же, широкий участок атаки уменьшал фланговый огонь соседних участков — до флангов дистанции были уже больше километра, поэтому наши атакующие части не попадали в перекрестный огонь прямой наводкой, что раньше порой останавливало наши атаки. Максимум, что им грозило — это фронтальный огонь и огонь с одного из флангов. А эта проблема решалась притормаживанием фланговых подразделений — они не столько шли вперед, сколько подавляли фланговый огонь и давали сердцевине двигаться вперед только против фронтального огня — а это существенно уменьшало возможности огневого воздействия немцев. Ну и штурмовики теперь могли сосредоточить свои усилия только по направлению основного удара и его флангам. Концентрация усилий значительно возрастала.

А оставленный неатакованным трехкилометровый промежуток между участками прорыва был слишком мал, чтобы там было много частей — они если и могли прийти на помощь соседям, то в очень ограниченном объеме, к тому же и сами попадали под раздачу, так что в скором времени подвергались уничтожению частями зачистки.

Таким образом, за сравнительно короткое время мы получили прорыв шириной уже десять километров — конструкцию, довольно устойчивую к артиллерийскому огню и уж тем более к контратакам. Немецкие корректировщики еще должны были пробраться внутрь прорыва, чтобы корректировать огонь своей артиллерии, а это не так и просто, когда через прорыв постоянно движутся все новые и новые части. Огонь же вслепую, по площадям, был неэффективен — снаряды если и падали, то довольно далеко от наших подразделений. А потом падать вообще перестали — раскрывшие себя батареи были атакованы штурмовиками, а парочку раздолбал один из трех высотников, что кружил в высоте на подхвате. Ну а для контратак еще надо определить само наличие прорыва, осознать его силу и направление, принять решение, сдвинуть с соседних участков части для контратаки — на участке прорыва эти части уже разбиты нашими войсками или находятся в процессе гибели. Так что за час-два, что немцы смогут организовать контратаку, мы уже плотно обложим фланги прорыва пехотой, и если немцы даже и смогут проломить нашу оборону, то успеют продвинуться от силы на километр-два, как на помощь придут уже наши контратакующие подразделения. Так что ширина прорыва обеспечивала его надежность — это мы усвоили в предыдущих наступлениях, когда некоторые прорывы немцам удавалось заткнуть, и приходилось тратить силы и время, чтобы высвободить наших, попавших во временное окружение.

Итак, в пробитую брешь устремилась танковая дивизия, а следом за ней в прорыв вытекали отдельные танковые батальоны, что сразу уходили вправо и влево, разворачивая края прорыва, а за ними шли мотопехотные части, которые проводили окончательную зачистку и занимали оборону на захваченных участках, укрепляя фланги и блокируя окруженные части. Ну а уж следом шли пехотные полки, которые принимали на свой "баланс" эти позиции — наша наступательная группировка напоминала таблетку растворимого аспирина, брошенную в содовую — настолько мощно колонны рванули вперед, заполняя и расширяя прорыв. За три часа через пробитый корридор шириной десять километров прошло более двухсот танков и САУ и около тридцати тысяч бойцов на БТР и вездеходах.

А танковая дивизия стремилась на юг. Сшибая промежуточные заслоны, громя колонны, захватывая городки и другие населенные пункты, за три часа она прошла более пятидесяти километров, до населенного пункта Семеновка, в котором сходилось несколько шоссейных дорог. Здесь находились крупные склады и много тыловых подразделений, к тому же почти одновременно к ней подошел танковый батальон, что немцы перекидывали с юга, еще до того, как получили сообщения о нападении на шосткинский аэроузел. Завязавшийся бой длился три часа. Одновременно с атакой Семеновки нашим танкистам пришлось выставлять оборону на север, против южного фаса почепской горловины, и на юг, против подходившего танкового батальона. К счастью, у этого батальона не было артиллерии, поэтому борьба свелась к танковой перестрелке — мы охватили Семеновку с юга, отрезав ее от подходивших танков и, пока те искали переправы, а потом обходили с востока лесной массивчик, мы уже вломились на западную окраину Семеновки. Там у немцев шансов выстоять уже не было, и они бежали на юго-восток, через Ревну. Но при этом взорвали мосты. Поэтому искать обход или брод пришлось уже нам — БМП пехоты переправились быстро и успели занять лесок на том берегу, а танкам пришлось идти в обход, к деревне Железный мост, перебираться там по мосту через Ревну, потом — через Устеж — и только тогда, через два часа, они смогли снова войти в соприкосновение со своими знакомыми. Те успели создать какую-то оборону, поэтому, пока подтягивали силы и готовили атаку, заодно запросили и штурмовку парой десятков самолетов. Под ее прикрытием и ворвались в наспех оборудованные позиции немцев. Задержка у Семеновки и необходимость обхода привели к тому, что к Новгород-Северскому походили уже около семи вечера. Зато эти сорок километров прошли всего за два часа и входили в практически незащищенный город — к началу боев за Семеновку уже шли и бои в шосткинском аэроузле, что находился в десятке километров на юг от Новгород-Северского, поэтому немцы собрали все силы с округи и бросили их на защиту аэродромов. Им-то в спину и вломилась уже порядком уставшая танковая дивизия, тем самым поставив точку в немецком сопротивлении — противотанковых средств у них было немного. Но дожимание очагов сопротивления шло весь остаток дня и ночь.

Итак, к вечеру двадцать шестого мы замкнули окружение, разрезав немецкий тыл вдоль двух железных дорог — идущей на юго-восток сто двадцать километров Новозыбков-Новгород-Северский-Шостка, и идущей на юго-запад сто шестьдесят километров Навля-Шостка. Еще предстояло плотно закупорить периметр окружения, поэтому вслед за частями прорыва шли части прикрытия, что занимали оборону фронтом как на север, так и на юг. К тому же западный фас окружения был прикрыт нашим наступлением на юго-запад от Гомеля, а восточный — захватом Льгова. Так что была надежда, что нам хватит сил и времени, чтобы уплотнить оборону и выстоять под градом контратак, что немцы наверняка предпримут, чтобы высвободить свои войска из окружения. По нашим подсчетам, к северу от Новгород-Северского было около ста тысяч немцев. Причем после прорыва три наших танковых батальона дополнительно рассекли образовывавшийся мешок, ударив в тыл немецкой обороне напротив Стародуба, так что к северу образовалось уже два мешка — один — в треугольнике Новозыбков-Клинцы-Унеча-Стародуб, где первые три города образовали гипотенузу треугольника со сторонами сорок на тридцать километров, второй мешок — почти правильный прямоугольник шириной сорок и высотой сто шестьдесят километров — та самая бывшая южная горловина немецкого июльского прорыва нашей обороны.

А западнее, под Гомелем, образовывался еще один мешок — за первый день Четвертая танковая почти парадным маршем шла на юго-восток, пройдя за день сто километров и захватив Щорс. И на следующий день Четвертая и Пятая танковые двинулись навстречу друг другу, за три часа прошли по сорок километров каждая и замкнули еще один котел, окружив немцев на площади примерно пятьдесят на сто километров — этот неровный параллелепипед шел на юго-восток от Гомеля и Новозыбкова, между которыми было пятьдесят километров, до Щорса и Новгород-Северского, между которыми было более сотни.

Но весь остаток дня подразделения обеих танковых дивизий мотались вдоль линий разрыва немецкого тыла, отбиваясь от контратак окруженцев и тех, кто их хотел разблокировать. К счастью, немцы еще не успели подтянуть существенные силы с юга, так что основной напор был именно из окруженных территорий — наружу рвались немецкие резервы, что стояли на удалении тридцать-сто километров от линии фронта.

И если бы не штурмовики и не транспортная авиация, нам было бы не выстоять. Транспортники весь день подкидывали боеприпасы, подкрепления и вывозили раненных. А штурмовики буквально висели над котлами, поливая огнем любое движение на земле. На западе мы оставили только сто пятьдесят штурмовиков, все остальное работало на юге и востоке. Да и то — за прошедшие два месяца их количество уменьшилось на триста штук — производство не поспевало восполнять убыль. И сейчас все явственнее ощущалась их нехватка. Двадцать шестого они работали только в направлении на юг от Брянска и над окруженными под линией Унеча-Гомель немецкими войсками — мы временно оставили без поддержки все восточное направление. Шестьсот штурмовиков совершили за сутки более десяти тысяч вылетов на штурмовку — из-за убыли самолетов в предыдущие два месяца у нас высвободилось порядка пятисот сменных экипажей, да еще часть перевели из транспортной и истребительной авиации, так что каждый из трех тысяч экипажей совершил всего по два-четыре вылета. А каждый вылет — это минимум десять убитых и столько же раненных немцев, то есть одна только штурмовая авиация выдрала из немецких войск как минимум сто тысяч человек.

Но немцы рвались на волю как бешенные. Как только железнодорожники еще двадцать шестого восстановили разрушенные части путей, вслед за танковыми прорывами на юг шли составы с войсками. К началу боев мы сумели передислоцировать на южное направление все семьдесят паровозов, оборудованных для действий в прифронтовой полосе. Они представляли собой мини-бронепоезда — обложенные двойными листами противопульной брони баки, турельная установка с крупнокалиберным пулеметом — против авиации и диверсантов, дымовая труба выходила в электростатический фильтр, а не прямо в атмосферу, это резко уменьшало дымность — твердые частицы задерживались в фильтре и не выдавали паровоз. Правда, фильтр надо было часто чистить — через каждый час работы, но половина паровозов уже была оборудована механизмами механической очистки, а на оставшиеся выделили отдельные наряды, чтобы снизить нагрузку на машинистов. Конечно, саму гусеницу поезда было трудно замаскировать, хотя крыши и боковины вагонов и были изукрашены деформирующей раскраской, но хотя бы издалека поезд не выдавал себя дымом. Правда, сейчас, после уничтожения ближайших немецких аэроузлов, актуальность такой маскировки несколько снизилась, но и против наземных немецких войск она тоже вполне работала — несколько раз немцы не успевали перехватить очередной состав, и он благополучно добирался до пункта назначения.

Составы постоянно перевозили по железным дорогам пехотные батальоны, выгружали их в чистом поле и те, отойдя от железки на пятьсот-семьсот метров, начинали окапываться. Батальоны завозились уже на дистанции тридцать и более километров от первоначальной линии фронта — более близкие участки постепенно закрывались танковыми и мотопехотными батальонами. Дальше они не успевали, поэтому-то мы и перевозили войска по железке, несмотря на больший риск — один наш батальон понес большие потери, когда немецкая группа из шести танков и более батальона пехоты вышла к железке как раз в момент прохождения состава. Уничтожив первым выстрелом паровоз, немцы начали расстреливать вагоны, из которых уже сыпались наши бойцы и под огнем занимали оборону за насыпью. От полного уничтожения спасли сначала выставленная дымовая завеса, потом — гранатометчики, и уже затем подошли штурмовики, которые хорошо прошлись по наступавшей немецкой цепи. Но все-равно потери были большими — одних убитых пятьдесят семь человек. В другой раз, наоборот, не повезло немецкой пехотной части наткнуться на эшелон с танками — те расстреляли и отогнали немецкую пехоту прямо с платформ.

Но постепенно направления вдоль железных дорог прикрывались все новыми и новыми батальонами. За двенадцать часов двадцать шестого августа мы перевезли по обеим веткам тридцать семь батальонов, двадцать два на одной и пятнадцать на другой, прикрыв ими шестьдесят и сорок километров соответственно. Немцы, конечно, периодически перерезали железнодорожное сообщение, но каждый такой случай быстро купировался штурмовкой и контратакой подошедших батальонов, к тому же этими разрозненными атаками немцы вскрывали свои подвижные резервы, расходовали их до сосредоточения в какой-то осмысленный кулак, так что к концу двадцать шестого атаки начали выдыхаться.

Так что двадцать шестого мы фактически сдвинули свой фронт на сто километров западнее Брянска и на сто пятьдесят — на юг от Брянска, при этом окружив значительные силы немцев. Ни мы, ни немцы оказались не готовы к нашему стремительному броску, и двадцать седьмое прошло в основном в подтягивании частей и перегруппировках — на западном участке мы постепенно наполняли линии прорывов пехотными частями, которые начинали окапываться. Танковые дивизии, мотавшиеся почти весь день в отражениях контратак, постепенно начинали вытягиваться из таких боев и группироваться для дальнейших действий монолитным кулаком. Единственной крупной операцией стало наступление Третьей танковой на Курск — там оставалось-то километров пятьдесят, и мы решили отработать свои обязательства — под Орлом это пока не получится, так как там близко основной фронт, соответственно, много немецких частей, а тут, в тылу, это должно было получиться. Ночью самолетами мы перекинули во Льгов вторые экипажи для танков, те приняли технику и с утра пошли в бой, а экипажи совершившие марши, снова завалились спать. Вторые экипажи отработали на отлично — уже к двенадцати дня дошли до Курска и завязали бои на окраинах — пора было подтягивать пехоту и выводить танковые части из городских боев. У них, конечно, тоже были пехотные части, но такую подвижную мощь можно было использовать более рационально.

Но как-то все перестало срастаться. Отправленные на восток пехотные части были остановлены непойми откуда взявшейся немецкой пехотой, да причем в таком количестве, что они сами пошли в атаку. Еще какой-то светлой отдушиной стало сообщение, что голосование прошло как надо, поправки в Конституцию приняты, подписанные документы уже отправлены — наши юристы все проверили по три раза. Эта, казалось бы радостная новость, быстро затерлась другими событиями. В три часа дня потоком пошли сообщения из-под Рославля — оказывается, запертая там группировка немцев не просто стойко сносила тяготы окружения, но готовилась к прорыву. Мы-то считали, что они если и будут прорываться, то по обратному маршруту — в направлении Брянска. Нет. Они ударили на юго-запад, вдоль северо-западного фаса клетского леса, из которого и начиналось наша операция по уничтожению прорвавшихся фрицев. Местность там была не слишком пересеченная — леса и болота встречались, но пройти можно было, а учитывая отсутствие там у нас глубоко эшелонированной обороны — им открывалась прямая дорога в тыл нашего фронта — при прямолинейном движении через восемьдесят километров они выйдут аккурат в тыл фронта, что удерживал мглинский котел с запада, еще сорок — и пойдут ближние тылы линии обороны против южных группировок, откуда мы начинали наступление. На Гомель они вряд ли пойдут — там более ста пятидесяти километров. Но если будут вскрыты мглинский и стародуб-новозыбковский котлы — нам мало не покажется. Но сообщения продолжали сыпаться, как будто где-то на Небесах прорвало мешок с неприятностями. В четыре часа дня наша Третья танковая оказалась отрезана на западных окраинах и в окрестностях Курска одной немецкой танковой и двумя мотопехотными дивизиями. Откуда они взялись — было непонятно. Правда, мы почти все высотники бросили на работу по территориям, где шло окружение немецких войск, но и за дальними подступами посматривали. Но оттуда не пришло ни одного сообщения. Более того, оба высотника молчали и не отвечали на запросы, что было совсем странно, я бы даже сказал — настораживающе. Я уже не удивился, когда в шесть вечера пришло сообщение, что немецкая танковая дивизия ударом с запада перерезала железную дорогу Гомель-Щорс, деблокировала часть немецких войск, и продолжает движение на северо-восток, в направлении Стародуба. А это означает, что они могут отсечь всю наш группировку, что ушла на юг. "Естественно", связь с высотниками на том направлении также была потеряна. Ну и вишенкой на торте стало сообщение о том, что Япония объявила войну СССР. Алес. Кирдык. Пипец. Причем это был уже наш прокол. Все силы разведки и аналитических групп мы бросили на отслеживание обстановки в районах наступления, и сообщения новостных агентств просто пропустили. Стала понятна та поспешность, с которой Сталин принял наши условия, да еще и навесил на нас Курск и Орел, а сообщение о войне с Японией придержал — ну раз мы сами не выкатывали этот довольно весомый аргумент, то он, естественно, его тоже не упоминал. Правда, поразмыслив, я понял, что мы тогда скорее всего вообще ничего бы не стали выкатывать — со своими так не поступают. Но вот теперь вставал вопрос — насколько своими он считает нас? И раньше-то мы были для него мягко говоря подозрительны, а тут… В общем, требовалось обмозговать такое отношение. Худшего дня я, пожалуй, и не припомню.

Глава 19

Ночь, видимо, предстояла не лучше. Было необходимо разобраться с обстановкой на фронте и с тем, кто, черт возьми, сбивает наши высотники. Немцы и так навострились от них прятаться — маскировка, ложные позиции и муляжи, задымление шашками и кострами, а тут нас еще начали сбивать — без глаз в небе будет совсем кисло, я уж молчу про ударные возможности, которыми мы пользовались и к которым, честно говоря, привыкли. Когда можно почти безнаказанно размочалить переправу, накрыть колонну, артиллерийские позиции — это дорогого стоит. Пусть даже в последние полгода немцы резко увеличили защиту зенитными ракетами важных объектов — мостов, крупных переправ, складов, штабов и аэродромов, да к тому же минимум половина ударов по оставшимся нам доступным целям приходилась на пустышки, но весь сорок второй мы чувствовали себя под прикрытием высотников почти как у Христа за пазухой. Да и сейчас — большие массы техники и пехоты не спрячешь, если только не проводить их скрытно, ночами и небольшими группами. Но это — существенное замедление скорости перемещения — даже не уничтожая технику и солдат, высотники все-таки уменьшали доступные немцам силы — они уже не могли быстро маневрировать без того, чтобы быть обнаруженными. И вот — мы лишались такой возможности, а немцы, наоборот, получали прирост своей ударной мощи на ровном месте, просто за счет того, что их танки могли сманеврировать быстрее, нанести удар, снова сманеврировать, снова ударить. Самое поганое — с захватом нескольких пусковых зенитных ракет мы немного подуспокоились — их возможности были нами преувеличены, и мы были в предвкушении новой волны массированного применения высотников по складам, аэродромам и местам дислокации сухопутных войск, которые до этого были нам недоступны из-за опасений этих самых ракет. И тут — эта напасть. Пока мы в качестве паллиатива просто запретили полеты над немецкой территорией, тем более что работы над котлами тоже хватало.

А с котлами предстояло разбираться. В штабе несколько больших столов были составлены вместе, застелены картами, и мы считали — расстояния, размещение и количество войск, проходимость направлений. И, как только появлялось решение по очередному участку, штабные офицеры тут же отправляли приказы на перемещение полков и батальонов. Самыми опасными мы посчитали прорыв немецкой танковой дивизии под Гомелем на восток и прорыв рославльской группировки на юго-запад.

У рославльской группировки было два возможных маршрута — строго на юго-запад, в тылы нашего фронта против мглинской группировки, или сначала на юго-запад, с последующим доворотом на запад, в сторону железной дороги, а затем удар на юг, навстречу танковой дивизии и одновременным выходом в те же тылы мглинского котла. Второй вариант нам казался опаснее, так как на железке держалось снабжение всего наступления в западной части южного фронта, поэтому мы стягивали туда любые силы — к десяти вечера мы смогли перебросить туда шесть пехотных и два танковых батальона, которые скорым маршем двинулись на Хотимск, расположенный в сорока километрах на восток от железки — местность, где немцы пробирались по нашим тылам, имела много болот и лесов, поэтому путей для прохода крупных сил было не так уж и много — и дороги быстро придут в негодность, и много дефиле между реками, лесами и болотами, где можно придержать крупные колонны, у которых к тому же не будет возможности маневра, чтобы обойти и сбить нашу оборону — а это запруживание и без того нешироких дорог — отличные цели для штурмовки. Так что для немцев захват Хотимска будет полезен в любом случае — это и узел нескольких дорог, и развитие наступления к железке, или прикрытие левого фланга в случае продвижения в сторону Мглина.

Первым в марш-бросок отправился пехотный батальон, что был расположен поблизости. Он даже не стал дожидаться разгрузки всей своей техники — на станции им выделили три десятка автомобилей и батальон пошел на северо-восток. Так-то, если все успеют, мы сможем подкрепить небольшой гарнизон Хотимска более чем четырьмя тысячами бойцов при шести десятках танков, восьми САУ, еще сотне стволов БМП, а пулеметы и минометы я уж и не считал — там и надо то было перекрыть три километра относительно проходимого пространства и еще выставить по флангам пулеметные завесы, а если успеем продвинуться на пять километров на восток — сможем перекрыть уже дефиле между болотами — тогда точно не о чем будет беспокоиться — немцев в рославльской группировке мы насчитывали где-то под восемьдесят тысяч человек — тех, что еще оставались живыми после своих атак и наших непрерывных контратак, штурмовок и обстрелов, из них тысяч двадцать они должны оставить в качестве прикрытия периметра, а оставшихся, принципе, хватило бы на продавливание нашей обороны в Хотимске, вот только надолго задерживаться им нельзя — фрицы не дураки, и понимают, что мы сейчас стягиваем со всех сторон войска, чтобы зажать и разгромить беглецов.

Собственно, наши атаки на периметр рославльского котла начались уже через полчаса после того, как немцы проломили нашу оборону на южном фасе, и кое-где мы продвинулись уже на километр-полтора — немцы оставили в заслонах много противотанковой артиллерии и пулеметов, поэтому бойцам приходилось буквально проползать все это расстояние — от оврага к оврагу, от леска к леску, просачиваясь между опорными пунктами, где засели немецкие части прикрытия. У нас в обороне там стояло много мобилизационных батальонов, они-то и начали это неспешное наступление. Так как у них было маловато бронетехники, то оно шло медленно, но тем не менее наши постепенно блокировали опорники, либо, если их гарнизон решал отступить, плотно повисали на хвосте, задерживали отход обстрелами арьергарда, обходами на вездеходах или БМП. И такая тактика не позволяла арьергардам оторваться от наседающих на них частей — два-три БМП, а то и вездехода, позволяли обогнать какую-нибудь роту и придержать ее, пока не подтянется пехотный батальон, который и начнет понемногу отстреливать и окружать таявшую часть — наши объятья были смертельны.

Так что лед тронулся — мы сдавливали стенки котла и одновременно выставляли заслоны на пути прорвавшихся частей. Но, несмотря на то, что мы начали принимать меры, пока еще прошло слишком мало времени, чтобы стало понятным основное направление движения рославльцев, так что приходилось мыслить логически. Так, продвижение этой группировки на северо-запад в сторону Кричева мы посчитали маловероятным — так они уйдут слишком далеко от своих территорий без каких-либо перспектив — вокруг них на сотни километров окажутся наши территории. В клетский лес они не сунутся — немцы не любят наш лес, там ДРГ и "партизаны".

Так… с западным направлением немного разобрались, дело пошло, теперь надо было прикрыть тыл мглинского фронта. Там было посложнее — с юга силы не снимешь — они убивали тех, кто оказался в свежесклепанных котлах. С северо-запада пути были забиты теми, кто шел к Хотимску, и больше там пока не протащишь — ни по железке, ни по дорогам. Оставались силы, что располагались в Гомеле, Новозыбкове, Клинцах и Унече. Оттуда тоже никого снимать не хотелось бы, но пока многие мобилизационные батальоны находились на севере — у Жлобина, того же Кричева — до этого мы держали их там на случай прорыва рославльских немцев на северо-запад, через Рославль к Смоленску — так что быстро на них рассчитывать не приходится — им ведь придется сняться с места, обогнать рославльских немцев, и затем довернуть на восток, чтобы встать у них на пути. Остальных пока можно было не рассматривать — они располагались далековато от железных дорог, и быстро выйти к местам погрузки не смогут, а счет шел на часы — до выхода в наш мглинский тыл немцам оставалось часов десять пешего шага, а если сформируют мобильную группу — то три. На этот случай по более-менее проходимым дорогам дежурили несколько пар штурмовиков — и в качестве разведки, и в качестве первой противонемецкой помощи.

Но тем не менее вся территория пришла в движение — из Унечи и Клинцов на север были отправлены по железной дороге по одному мобилизационному батальону — час на погрузку, час по железке и два часа на северо-восток вдоль Ипути — немцам идти туда часов шесть, должны успеть. Из Новозыбкова никого не трогали — им предстоит разбираться с танковой дивизией, а вот из Гомеля спешно снимали девять мобилизационных, мотопехотный и танковый батальоны, причем бронированным частям дали зеленый свет везде — и на погрузке, и на железной дороге, так что, погрузившись за полтора часа, в десять вечера шесть эшелонов друг за другом двинулись сначала на восток, а затем на север, с расчетным временем прибытия на предполагаемые позиции где-то к полуночи — на пару часов позже, чем туда прибудут мобилизационные батальоны из Унечи и Клинцов. А с севера страгивалась в сторону Гомеля масса мобилизационных батальонов, чтобы залатать бреши в нашем фронте и укрепить стенки образовавшихся котлов — немцы уже начинали рыпаться в направлении своей танковой дивизии. Но за всеми этими перемещениями следили уже штабные офицеры, а мы продолжали планировать по другим участкам.

С немецкими танкистами ситуация немного прояснилась в девять вечера. От деревни Репки, расположенной в восьмидесяти километрах к югу от Гомеля, они прошли сорок километров на восток и у Городни разбили наш мобилизационный батальон, перерезали железную дорогу и стали вливаться внутрь образовавшегося было котла, попутно оттесняя остальные наши батальоны на юг и на север — расширяли пробитый коридор. Попытки частью сил атаковать Щорс, расположенный в двадцати километрах к югу, были остановлены нашими мотопехотными батальонами, танковой ротой и заболоченными берегами Турчанки — там уже действовали наши танковые дивизии и мотопехотные батальоны, что шли в прорыв с самого начала, поэтому разбить нашу южную группировку с наскока у немцев не получилось. Немцы, похоже, не очень и пытались — потеряв три танка, они быстренько уступили позиции подошедшей пехоте, а сами направились догонять основные силы танковой дивизии, что шла на северо-восток. Ну, так мы предполагали — местность к югу от железной дороги Гомель — Новозыбков имела довольно плотную дорожную сеть, но вот сама дорога была прикрыта лесным массивом и реками с заболоченными берегами, где танкам будет не развернуться. Поэтому им и пришлось пилить еще шестьдесят километров на восток. В этот день они дойти не смогли — еще бы — получалось более сотни километров — не те дистанции, чтобы проходить на Пантерах за день. Были бы у них четверки — все было бы нормально — их отработанная конструкция была почти что эталоном. Сыроватые же Пантеры ломались слишком часто, чтобы обеспечить нормальную подвижность, сравнимую хотя бы с нашими танковыми частями. И в этой дивизии Пантер было половина — не бросят же они на дороге шестьдесят процентов своей ударной мощи. А к ночи мы уже довольно сильно укрепили оборону западнее железной дороги на участке Климово-Ропск, что в тридцати километрах на юго-восток от Новозыбкова — именно там был наиболее удобный проход на восток для крупных танковых сил — несколько параллельных дорог позволяли распараллелить продвижение дивизии, одновременно выйти к нашей обороне и слитно атаковать на всем участке, так что резервов нам может и не хватить, да еще эти дороги давали немцам возможность поменять направление атаки некоторых рот — просто идеальные условия для подвижных соединений. К сожалению, железная дорога проходила западнее реки Ирпы, поэтому нам не удавалось прикрыться ее берегами и вместе с тем сохранить под контролем дорогу, а она нам нужна. Пришлось строить оборону из расчета того, что будем отражать атаку танковой дивизии и неизвестного числа пехоты практически в чистом поле — на холмах и перелесках.

Но чем плохи танковые дивизии врага — он может быстро перебрасывать их в любом проходимом направлении, тогда как ты должен держать на всех возможных направлениях силы, достаточные для отражения мощной атаки. И особенно сильно это усугубляется, когда ты держишь внешний периметр, а враг действует изнутри, по коротким коммуникациям. С этой дивизией и была такая проблема — немцы не пошли на восток, а, пока отвлекали наше внимание атакой на юг в направлении Щорса, завернули основные силы на север, прошли двадцать километров за спиной своих войск, державших западную сторону котла, и ударили в направлении обратно на запад, перерезав железную дорогу у Воздвиженского. Но на этом они в этот день не остановились, а прошли еще двадцать километров на север и снова перерезали железную дорогу в районе Тереховки. Наша сплошная оборона вдоль железки, что до этого удерживала внешний западный фронт и внутренний восточный фронт котла, превратилась в набор стежков длиной пять-семь километров и шириной километр-два от силы. К этому моменту оборону там держали уже пехотные или даже мобилизационные батальоны, поэтому-то немецким танкам удалось продавить их оборону. А в промежутки между стежками сразу пошли немецкие пехотные батальоны, закрепляя коридоры внутрь самого большого котла Гомель-Новозыбков-Шостка-Щорс. Занятые прежде всего проталкиванием на юг подвижных соединений, мы не успели как следует закрепить его стенки, чем немцы и воспользовались. Самое поганое, вместе с танковой дивизией шло чуть ли не тридцать бронированных ЗСУ-20-4, поэтому штурмовики не смогли как следует отработать по танковым колоннам и атакующим порядкам, и удар пришлось отражать пехотным батальонам — хорошо если обычным пехотным, но были и мобилизационные. И немцам это удалось в том числе и потому, что мы их просто потеряли. Фрицы сбили под Гомелем еще два наших высотника, штурмовики были отогнаны бронированными зенитками, и в дополнение ко всему, немцы смогли заглушить на несколько часов наши радиостанции. Быстро учатся, гады. Так что пехота некоторое время сражалась практически в одиночку. И неплохо себя показали даже мобилизационные батальоны, которые мы уже начали называть легкими пехотными — все-таки они существуют уже три месяца, пора называть их уже по взрослому.