Перелом

Теперь же ситуация изменялась — в наступление переходили уже мы. И немцы, видимо, собирались использовать нашу же тактику засад на колонны, да и на поле боя вероятность подставить под выстрел борт у атакующего в разы выше, чем у обороняющегося — начиная с того, что атакующему надо двигаться, то есть он заметен почти сразу с начала боя, тогда как обороняющийся может быть неподвижным до первого выстрела и даже после третьего — поди еще отыщи в этом дыму и пыли — откуда кто стреляет. А Штуги, заразы такие, были машинками невысокими — около двух метров. То есть их замаскировать было довольно легко. Это танки у немцев были излишне высоковаты, а вот САУ вышли очень удачными…

А тут получалось, что по нам работала техника уже следующего поколения. Мало того что с лобовой броней в сто миллиметров, так еще и наклоненной под углом шестьдесят градусов — фактически, это наши же САУ-26-75 или -85/88. Правда, от этих "-26" к сорок третьему остался только корпус да некоторые детали, а лобовой лист и начинка были уже давно нашего собственного изготовления — двигатель, трансмиссия, торсионная подвеска, даже катки и гусеницы были уже нашими. Ну, по другим танкам, доставшимся нам от Красной армии и немцев было примерно то же самое — мы бережно сохраняли корпуса, усиливая их лобовую часть, но безжалостно курочили начинку, благо нам удалось добиться высокой степени унификации — на экс-Т-26, БТ, немецкие тройки и наши БМП шли половинки двигателя, что мы ставили на Т-34, Т-IV, а также танки и САУ уже нашей собственной конструкции. То же и с КПП — пусть для техники на основе легких танков и БМП она была и излишней, зато унификация позволяла ее клепать в больших количествах — широкий спектр оснастки и жестко настроенные станки-автоматы обеспечивали выпуск более тысячи коробок и трех тысяч ремонтных комплектов в месяц — мы наконец начали выходить по топливу на уровень "вполне хватает", поэтому в ближайшем будущем предполагался большой расход моторесурса и прочей механики. Это еще без учета того, что многое из собранного ранее проходило капитальный ремонт и, восстановленное сваркой, напылением и шлифовкой, возвращалось в строй. Катки, гусеницы, органы управления, наблюдения и прицеливания также были одинаковы уже на всей нашей технике. Причем три четверти нашей техники были самоходками, а не танками — они и проще в производстве, и устойчивее в обороне, так как на них можно поставить более толстую броню и более мощную пушку — башней-то можно не вертеть, так что перед конструкторами не ставилась задача вращать большими массами и удерживать их при отдаче.

И, похоже, немцы шли по нашему пути — у них все больше становилось именно САУ. Так, помимо уже давно нам известного StuG-III на базе тройки, недавно мы встретились со StuG-B1, построенной на базе французского тяжелого танка B1-bis. Французы по заказу немцев убрали башню и надстройку, немного приподняли орудие, и вот — пожалуйста — получилась отличная самоходка высотой меньше двух метров и с орудиями от семидесяти пяти до ста пяти миллиметров. А теперь еще и чехи с их Хетцерами. Мы уже давно сталкивались с орудиями чешского и французского производства — пушками и гаубицами, теперь добавилась и бронетехника. Ну, чехи-то свою бронетехнику поставляли фрицам и ранее, но теперь еще и французы туда же. Видимо, в дополнение к бельгийцам, что стали поставлять немцам свои самозарядные винтовки под немецкий патрон, но на базе нашей СВТ — огневая мощь немецкой пехоты стала существенно повышаться, так что нашим передовым подразделениям, что шли в атаки, приходилось либо брать все более тяжелые броники, либо вертеться как уж в надежде увернуться от многочисленных выстрелов винтовочными патронами. Но тут виделся свет в конце туннеля — в войска уже шли новые бронеплиты для броников, в которых между стальными пластинами стояли ряды очень твердых керамических цилиндров диаметром сантиметр, да еще зажатые в смоле — они-то и брали на себя основной удар. К началу июля мы успели поставить около тысячи стандартных бронепластин размером двадцать на двадцать сантиметров — пока только для тех, кто участвовал в атаках, причем после атаки пластины сдавались для передачи другим частям, что пойдут в атаку в другом месте — под это дело мы специально выделили три транспортных самолета. Но каждый день фабрики выдавали еще по сотне пластин, с постепенным наращиванием выпуска, так что в скором времени полки смогут держать постоянный комплект в сотню пластин для бойцов первых линий. Нарастить выпуск еще больше пока не получалось — были проблемы с термопрессовым оборудованием, уж слишком много приходилось делать сменных режущих пластин для металлообработки, да и их номенклатура постоянно росла, что было обратной стороной механизации и автоматизации производства — хочешь быстро делать сложные поверхности на деталях — будь добр обеспечить такие поверхности на специнструменте.

В общем, шло непрерывное соревнование между промышленностями СССР и "Евросоюза", которое приводило к постоянному появлению новой техники. Вот и на новых САУ были орудия того же калибра семьдесят пять миллиметров, но длина ствола была не сорок восемь калибров, как на старых пушках KwK40, а уже семьдесят. Соответственно, пробиваемость повысилась примерно на треть. А мы ведь наращивали броню наших САУ против старых пушек, как самых опасных в плане сочетания мощи и маневренности. Ну, как оказалось впоследствии, и старую лобовую двухслойную общей толщиной сто миллиметров, да с наклоном в шестьдесят градусов, с километра мало что брало, даже новым пушкам это удавалось в десяти попаданиях из ста — просто в той засаде был неудачный наклон местности, и угол встречи снаряда с броней оказался меньше. Правда, на меньших дистанциях броня уже перестала быть непробиваемой и для новых семидесятипяток. Но мы ведь еще наращивали и борта — наварили тридцать миллиметров брони с наклоном градусов двадцать по бокам боевого отделения и двигательного отсека, да еще на время боевого выхода экипажи закрепляли под еще большим углом навесные экраны толщиной тоже тридцать миллиметров и размером полтора метра на семьдесят сантиметров по бокам боевого отделения и полметра на метр — у двигательного. Да, оставались промежутки и между этими экранами, и сверху-снизу от них, но вероятность поражения все-равно снижалась, да и самые важные части САУ — экипаж и двигатель — получали дополнительную защиту. Так вот в этом бою САУ подбивались при каждом попадании в борт даже с установленными экранами, хотя раньше попадания в них такого калибра к пробитию приводили далеко не всегда. А уж пробитие лобовой брони для нас стало вообще неприятной неожиданностью — привыкли к относительной неуязвимости, в том числе и я сам, хотя я же постоянно и твердил, что "немец не стоит на месте, надо работать на упреждение!". И вот — в соревновании нашей брони и немецкого снаряда мы начали отставать.

В захваченных документах немцы указали пробиваемость с километра более ста миллиметров даже бронебойно-фугасным, а уж подкалиберным — так вообще сто пятьдесят. Но все это — при попадании под углом в шестьдесят градусов, да, как они обычно указывали, при вероятности пробития пятьдесят процентов, а не семьдесят пять, как считали у нас. Но у наших-то САУ общая толщина была все-равно меньше, хотя угол лобовой и больше, но если бронебойный она может и выдержит, то подкалиберный — точно нет. А точность орудий за счет более высокой скорости просто поражала — промахов было очень мало. В общем, мы получили очень серьезного соперника нашей старой технике, да и новая была не застрахована от пробитий. Так что по результатам первого боестолкновения с новой техникой немцев наши аналитики засели за разработку новых методов ведения боя с учетом присутствия новых САУ — подвижных, скрытных и с высокой мощностью.

А остатки 4й Штурмовой Бригады окапывались на холме. Тут стояло немало разбитой немецкой техники, что фрицы оставили, когда пытались штурмовать Дятьковский УР. Хотя он и находился в пяти километрах на запад, за Болвой, но немцы попытались было установить тут свою артиллерию. Ее-то и накрыл мощный налет сначала высотников, а затем и более трех десятков штурмовиков, так что вершина холма и его склоны были заставлены сожженными автомобилями, бронетранспортерами, зенитками и гаубицами, хотя трупы фрицы собрали и похоронили неподалеку в братской могиле. И на том спасибо. Сейчас холм был важен для дальнейшего продвижения на восток, чтобы ударить в спину немецким войскам, заходящим в тылы Красной Армии, и, заодно, чтобы немцам было сложнее прорывать коридор к своим полуокруженным за линией Дятьково-Людиново войскам. Мелькали лопаты, ревели двигатели бронемашин, оснащенных бульдозерными ножами, периодически доносились команды "Воздух", и тогда народ тихарился в вырытых ямках, а ЗСУ-23 и крупнокалиберные пулеметы, установленные на всей технике, поливали падающие на холм пикировщики.

Но окопаться как следует не успели — немцы подтянули новые силы и пошли в атаку. Атака шла с востока и севера — пара десятков танков при поддержке САУ и под прикрытием пехоты стали продвигаться перекатами к холму, посыпая его защитников градом снарядов и пуль. Наши не оставались в долгу. Тем более, хоть и недостаточно закопанные в землю, они все-равно представляли собой трудные цели, а стрельба с холма вниз давала отличные результаты. Так что, потыркавшись более часа, немцы стали отходить — на поле от обзора и обстрела сверху особо было не спрятаться, а небольшое количество ложбинок, которые позволяли это сделать, тщательно обрабатывались тремя минометами — одним 82 и двумя шестидесятками. Правда, порывистый ветер мешал точной стрельбе, и расчетам минометов приходилось дожидаться отсутствия порывов, отчего они внимательно следили за травой в районе цели. Так что первые полчаса немцы были в относительной безопасности. Затем из тыла приволокли АГС, и дело пошло веселее — его снарядики летели по значительно более настильной траектории и отлично засыпали дальние края ложбинок, так что доставалось всему объему импровизированных укрытий. Немцы вытерпели только десять минут и начали отходить — им не удалось подбить АГС выстрелами из танковых пушек, так как он сменял позицию после каждой очереди в десяток-другой снарядов — гранатометчики постоянно мотались вправо-влево по западному склону холма и под прикрытием его вершины, а пехотинцы с удовольствием помогали им перетаскивать оружие и боеприпасы, благо у атакующих пока не было минометов — с ними без окопов особо уже не побегаешь.

Командование же спешно перебрасывало новые части, чтобы сменить штурмовую бригаду, которой, вообще-то, надо бы вести маневренные бои, а не сидеть на холме, иначе фрицы сами выберут место удара. А нам такого не надо — высокая концентрация сил в конечном итоге пробивает любую оборону. К вечеру бригада наконец была сменена пехотным полком и вышла в лесной массив к северу, чтобы при случае контратаковать во фланг наступающим — на большее она была неспособна. Но уже на следующий день бригада получила замену подбитой бронетехнике и выбывшим бойцам и командирам, и длинным крюком пошла на север и затем на восток, в обход немецких позиций.

Но на полпути ей встретились передовые части аж, по рассказам пленных, целой танковой дивизии, и наши семьдесят противотанковых стволов смотрелись как-то жидковато против более двухсот немецких — немцы решили пробить корридор к своим полуокруженным войскам.

В холмах и перелесках завязалась карусель из коротких танковых боев. И мы, и немцы старались занять выгодную фланговую позицию, выждать прохода танков противника и ударить им во фланг. Ну, это наступать мы пока особо не умели, а уж вести такую игру — да мы почти только этим два года и занимались, в отличие от немцев. Правда, в немецкой дивизии было более пятидесяти Пантер, но, как ни странно, против выстрелов кумулятивными снарядами в борта они оказались даже более уязвимы, чем те же тройки, которые немцы еще применяли во вполне заметных количествах. Дело в том, что Пантеры были почему-то без экранов, поэтому их сорокамиллиметровая бортовая броня, даже наклоненная под углом сорок градусов, вполне пробивалась кумулятивами калибра восемьдесят и выше — уж кому попадет на зуб. А еще в подбашенных нишах была часть боеукладки — две "поленницы" снарядов с правого борта и три — с левого. К началу августа мы уже успели захватить семь целых танков и еще уволокли к себе более трех десятков разной степени подбитости, так что конструктора и военные сейчас лазали по этим железякам и прикидывали — и как с ними бороться, и к чему можно было бы приспособить эти стальные коробки, и что такого новенького придумали немцы в плане оптики и механизмов. В общем, шла обычная работа. Именно по первым результатам обследований были выданы рекомендации стрелять по местам боекуладки. Поэтому сейчас Пантеры с особым старанием детонировали своим боекомплектом. Вот лобовая в восемьдесят миллиметров с наклоном почти шестьдесят градусов могла и устоять, ну или заброневое действие было совсем уж небольшим — некоторые танки продолжали действовать даже после нескольких попаданий. Поэтому тройки, с их стальными экранами во все борта, оказались даже более крепким орешком — кумулятивная струя, возникшая при ударе снаряда об экран, к моменту ее подлета к борту, уже порядком рассеивалась. А толщина борта у тройки ненамного ниже, чем у Пантеры — тридцать миллиметров. Поэтому два сильно разнесенных листа брони — экрана и борта — хорошо так ослабляли заброневое действие кумулятивов. Уж про сорокамиллиметровые кумулятивы подствольных гранатометов можно не говорить — те и обычную броню не всегда пробивали. Тут и кумулятивы в восемьдесят два миллиметра — что БМП, что РПГ — порой были бесполезны. Там чуть по-кривее сделаешь облицовку кумулятивной воронки, и струя изначально будет недосформированной. А ведь это — основное противотанковое оружие пехоты — что обычной, что моторизованной. Доходило до смешного — "пушки" БМП отлично справлялись с Пантерами, но не могли взять тройки, если только в бок башни, но ее проекция составляла не более четверти от всей площади. В лоб-то тройки брались на ура, но если стреляешь в лоб, значит, и танк скорее всего тебя видит. А нам этого не надо, мы лучше по-тихому, из засад.

И БМП все-равно отлично показывали себя в такой маневренной войне. Пройдя по труднодоступным местам, они замирали, завидев открытую танкопроходимую местность, и ждали. Когда немцы проходили мимо на дистанциях до восьмисот метров, БМП стреляла пару-тройку раз и скрывалась за деревьями — на таких дистанциях еще можно было говорить о приемлемой точности стрельбы прямой наводкой. Так что БМП стали основным элементом нашей засадной тактики. Ее пушка-миномет по применяемым боеприпасам была унифицирована и с обычным минометом, и с РПГ-7, то есть она могла применять оба типа боеприпасов. А еще у нее были и свои типы — канал ствола имел нарезы, и боеприпасы с готовыми нарезами давали и повышенную точность, и были мощнее, так как в них мы помещали больше взрывчатки.

Но такие укусы лишь немного ослабляли мощь немецких войск. Да и нас постепенно выдавливали из лесов, хотя немцы и теряли на этом много солдат. Так что в треугольнике Людиново-Жиздра-Дятьково развернулись маневренные бои. От расположенной на востоке Жиздры к двум другим городам шли нормальные дороги, а сам треугольник был заполнен лесными массивами и полями, где тоже были дороги — и вполне приличные, и совсем хиленькие. И немцы, продвигаясь вдоль этих дорог, постоянно попадая в засады и натыкаясь на оборонительные позиции, все-таки охватами или лобовыми атаками постепенно вытесняли нас из этого треугольника, тут же обрамляя пехотой очередной отжатый кусок территории. Уже на третий день после нашего "знакомства" с Хетцерами нам пришлось выводить части на западный берег Болвы. Там тоже шли бои. Западная относительно Болвы группировка немцев проводила ряд последовательных ударов на восток, навстречу пробивавшейся к ним восточной. Неожиданно второстепенное направление стало приобретать важное значение. Наши и немецкие подразделения окапывались, держали оборону, проводили контратаки, маневры, постоянно окружали друг друга и вырывались из окружений, так что порой было трудно понять — а кто же кого окружил? "Спорили" до последней капли крови.

А с юга все дальше на север продирались немецкие части, пробившие нашу оборону, что мы организовали вдоль дороги Брянск-Гомель. В ряде мест эта южная группировка уже установила связь с частями, прорвавшимися ранее между Людиново и Дятьково. Эдак скоро могло оказаться, что вся система Брянского и прилегающих к нему УРов окажется в окружении. А потом немцы займут оборону и будут постепенно брать наши укрепления — у них были и радиоуправляемые танкетки, которые они уже смогли применить в ряде мест для подрыва ДОТов, и САУ для отражения наших атак, и танки для контратак и новых окружений.

Так что пришлось раньше времени звать "лесника" — пятьдесят батальонов, что мы держали в ста километрах на север от Людиново, общей численностью за сорок тысяч — считай, армия. Восемнадцать из них были сведены в три дивизии, еще двенадцать — в четыре отдельных полка, а остальные пока были "сами по себе" — не хватало старших командиров. И это только ближайшие части, что проходили слаживание в глубине нашей территории. В июле мы многих призвали обратно в армию, и сейчас ее размер достиг трех миллионов человек, считай, каждый десятый из нашего населения, так что даже не на всех хватало оружия. И, похоже, мы несколько перестраховались насчет летнего наступления — уж очень нехорошие были сообщения разведки, да и я помнил Курскую дугу.

К сожалению, идея штурмовых бригад пока не блистала. После первых успехов они увязли в маневренной войне в лесах к востоку и западу от Болвы, но ведь для этого хватит и обычных ДРГ и даже пехотных частей, естественно, со средствами усиления в виде САУ и БМП, ну и при поддержке штурмовой авиации. А штурмовые бригады надо выводить из этой возни, пусть и не все сразу. Тем более все-равно их надо пересаживать на новую технику, а высвобождающейся усилить пехотные полки и дивизии.

Так что, стронувшись с севера десятого августа, эти новые части поставили точку в попытках немцев восстановить коридор между восточной и западной группировками — за три дня из лесов между Дятьково и Людиново были выдавлены или уничтожены немецкие подразделения, что смогли туда прорваться — мы восстановили оборону уже нашего коридора, а восточной группе, точнее, их попыткам переправиться через Болву, был показан большой кукиш — после разрушения высотниками нескольких переправ немцы прекратили попытки перебраться через реку. Мы даже провели серию атак на том берегу, чтобы утянуть к себе подбитую технику — сходили за металлоломом, а заодно нанесли какой-то урон уже и так потрепанной немецкой танковой дивизии и одной пехотной — против всепроходимых БМП с противотанковым оружием, да при недостатке собственных сил, чтобы плотно перекрыть всю местность и создать сплошной фронт они ничего не могли противопоставить. Хотя и нам на открытые участки лучше было не соваться. Ну да мы, потеряв от новых дальнобойных пушек еще полтора десятка БМП, быстро прочухали этот момент. Да и не больно-то надо — балок и перелесков чтобы спрятаться тут хватало, а если там и сидели немцы, то их стрелковое оружие и гранатометы были бессильны против стрелявших настильно пушек БМП, которые были прикрыты пехотой.

К тому же мы снова смогли использовать штурмовики — новые ЗРК всерьез напугали фрицев, так что они на два дня прекратили всяческие полеты. Но, надо заметить, сейчас они оправились гораздо быстрее, чем в сорок втором — тогда полеты прекратились почти на месяц. Но и за эти два дня штурмовики сумели подбить около сорока танков и сжечь более двухсот грузовых машин, а, самое главное, наконец-то поймали батарею САУ с гаубицами сто пятьдесят миллиметров. А то она уж очень нам досаждала — высокая подвижность позволяла ей быстро смотаться после стрельб с засвеченной позиции, так что высотники теряли ее раз за разом в густых лесах, а даже когда и застукивали за стрельбой, не всегда удавалось ее даже подавить — видимо, броня у САУ была достаточно толстая, чтобы выдержать близкие разрывы десятикилограммовых управляемых бомб, а добиться прямого попадания было не так то просто — несмотря на новые гироскопы, которые держали бомбу более цепко, отклонения составляли до пяти метров, и на таком расстоянии осколки уже не могли пробить броню. Это для открыто стоящих орудий нормально, а для окопанных, а уж тем более забронированных… Но в этот раз высотники так и не успели разобраться с этой батареей, раньше до нее добрались штурмовики, но на будущее высотникам пришлось таскать с собой по паре соток, чтобы даже если и не попасть, так хотя бы более мощными осколками повредить ходовую, а может и пробить броню — это новое оружие нам еще не попадалось, поэтому о его характеристиках мы ничего кроме калибра пока не знали.

Но дальше на восток мы продвинуться не смогли — немцы подтянули две пехотные дивизии, которые встали в оборону. Зато и мы не пустили немцев севернее, остановив их на берегах Западной Жиздры и прикрыв Сухиничи и Козельск. Находившийся в тридцати километрах юго-восточнее Белева защищала уже Красная Армия при поддержке нашей штурмовой авиации и небольших ударов по коммуникациям немцев.

Глава 12

Так что к десятому августа нам удалось закрепить свой коридор от Людиново до Брянска, по которому мы начали накачивать войсками район вокруг Брянска. К северу от шоссе Брянск-Гомель, идущего на запад, было такое же рыхлое образование из наших и немецких частей вперемешку — немцы, прорвавшиеся через нашу оборону на фронте в двести километров, ломились на север, на соединение со своей Дятьковской группировкой, а мы всячески этому мешали — засады, обстрелы, оборона на удобных рубежах — все это замедляло продвижение немецких дивизий а, главное, выбивало их технику. Правда, местность, особенно по центру прорыва, была более открытой, лесов меньше, поэтому нам чаще приходилось пускать в бой тяжелую бронетехнику с дальнобойными пушками. Но ситуация сложилась вообще парадоксальная — на наши почти две тысячи установленных на танки и САУ противотанковых стволов — а это почти три танковые армии, наступало чуть более пятисот единиц бронетехники фрицев, причем начиная еще от двоек. И это если считать только нашу технику с противоснарядной броней. А ведь еще было и под тысячу БМП, которые тоже могли подбивать танки, правда, из засад или окопанных позиций. Но и немцев все прибывало. В начале наступления мы вообще насчитали у них не более двухсот единиц бронетехники, и только появление все новых и новых частей постепенно раскрывал нам масштаб немецкого наступления. Но бояться было уже поздно, оставалось только продолжать бить немцев, тем более что они, похоже, также не знали, сколько у нас бронетехники и войск — пленные все чаще упоминали про наши "неисчислимые орды". Ага, мы такие — на каждый орднунг отвечаем дружной ордой.

И такое хорошее соотношение позволяло нам довольно плотно прикрыть все танкодоступные направления и устраивать огневые мешки, когда немецкая рота или даже батальон, находящиеся на марше или в атаке с открытыми флангами, попадают в перекрестный огонь и там и погибают. Главное — не спугнуть раньше времени. Поэтому стенки мешка сдвигались не сразу с началом атаки, а немного погодя, когда немцы уже конкретно увязнут на поле боя в попытках приблизиться к нашим окопам. И на это еще накладывалось то, что авиационная поддержка у фрицев ослабла. Как раньше они оттеснили наши аэродромы от линии опорников и УРов, так и теперь эти оставшиеся недодавленными опорники и УРы не позволяли им приблизить аэродромы к наступающим войскам — плечо полета увеличилось до двухсот километров.

Так что немцы, неся большие потери, продолжали отдавливать нашу теперь уже мобильную оборону на север — мы по-прежнему не рисковали вступать с ними в тяжелые бои на неподготовленных позициях. Но, отходя посередине на север, мы начали сдавливать этот огромный мешок с юга, постепенно затягивая его горловину. Еще пятого августа с востока от Брянска и с запада от Гомеля мы пошли пехотными соединениями при поддержке танков вдоль этого шоссе и стали вытеснять фрицев из его окрестностей, попутно деблокируя окруженные УРы и опорники. Шестьдесят километров от Брянска до Почепа на запад и сороковник — от Новозыбкова до Унечи на восток мы прошли сравнительно легко — немцы выставили тут только заслоны из ротных или батальонных опорных пунктов, и мы неплохо на них потренировались. Причем основной ударной силой стали штурмовики. Они группами по пятнадцать-двадцать самолетов зависали над опорником, поливая всякое движение на земле из автоматических пушек и засыпая немцев реактивными снарядами. Отработав пятнадцать минут над целью, группа улетала на аэродром, а ей на смену приходила другая. И так по пять-семь налетов — на некоторые опорники мы выделяли до сотни штурмовиков и до двух сотен самолето-вылетов. А по земле тем временем вперед шли танки, за ними — пехота на БМП, и всех их поддерживали еще и две цепи САУ, двигавшихся перекатами на расстоянии двести-триста метров — немцам и так-то было не до САУ, поэтому те и могли в относительно спокойной обстановке расстреливать обнаруженные цели. Правда, после работы штурмовиков для САУ оставалось мало целей, да и большое облако пыли и дыма, что поднималось над немецкими позициями уже через пять-семь минут после начала первой штурмовки, мешало что-то разглядеть. Поэтому основной задачей САУ скоро стала защита флангов от возможных контратак. Танки же, маневрируя по полю, в основном шли вперед, лишь изредка останавливаясь для выстрела по обнаруженной цели — орудию или пулемету. Но после работы штурмовиков таких целей оставалось немного — реактивные снаряды, что мы сделали на основе мин калибра сто двадцать миллиметров, буквально вырубали из немецкой обороны куски грунта вместе с находившимися на этих кусках окопами, укреплениями, тяжелым оружием и самими немцами. Боевая часть этих реактивных снарядов своими четырьмя килограммами взрывчатки создавала воронки диаметром три метра и глубиной метр-полтора — как раз пулеметный расчет, позиция противотанкового орудия, укрытие на отделение, легкий ДОТ — даже если попадание было непрямым, но все-таки достаточно близким, контузии, ранения были обеспечены. Да и откопаться из обвалившихся окопов тоже требовалось время, и все это время огневая точка молчала, а наши ведь не сидели на месте, а подбирались к ней, чтобы окончательно добить уцелевших.

Надо сказать, что эта технология взятия немецких укреплений сложилась спонтанно — просто надо было идти вперед, пока немцы не зарылись по самую макушку, поэтому мы собрали все, что смогли, в ударный кулак, перебросили сотню штурмовиков и пару десятков истребителей — и пошли. И взятие первого же ротного опорника очень впечатлило наших бойцов — немецкая рота была разгромлена полностью, а у нас — пятеро раненных и два подбитых танка, которых залатали в тот же день. И все. Наши солдаты, ворвавшись на немецкие позиции, даже практически не стреляли, лишь собирая по окопам оглушенных немцев.

Нащупанная нами новая тактика требовала осмысления. Ведь мы собирались проламывать немецкие позиции массированными танковыми атаками, по пятьдесят-сто машин на километр — как раз пара-тройка десятков метров фронта на ствол, так, чтобы несколько групп из одной-двух бригад проламывали оборону в двух-трех местах, и затем в эти проломы устремлялись бы такие же группы окружения, чтобы взять в кольцо немецкие части, остававшиеся в промежутках между прорывами. А тут оказывалось, что сотню танков вполне заменяют сотня штурмовиков, при их несравнимой маневренности. А уж эффективность стрельбы штурмовиков просто зашкаливала — у танка точно не получилось бы запулить снаряд внутрь окопа, а штурмовик, положив три-четыре 23-мм снарядика, уничтожал открыто расположенный пулеметный расчет или расчет орудия — вскоре штурмовики уже научились экономить более дефицитные РС-120, применяя их только по укрытиям и для подавления зениток. Так что получалась большая экономия в танках — при такой мощной штурмовке их требовалось от силы пара десятков на километр прорыва — больше чтобы помочь пехоте зачистить расстрелянные с воздуха позиции — додавить недодавленный пулемет, подбить проснувшееся орудие или выехавший откуда-то танк — в общем, прибраться.

Итак, мы снова оказались на перепутье — у нас вдруг оказалось две тактики проламывания обороны, причем одну мы долго продумывали и выверяли в штабных играх, но она еще толком не была опробовала в деле, а вторая родилась спонтанно, показала хорошие результаты, но все действия пока были больше по наитию, чем исходя из взвешенных расчетов. И какую из них выбрать?

Ну, пока наши штурмовые танковые бригады выдирались из боев в районе Дятькова, пока они восстанавливали матчасть и численность — пройдет пара недель, так что ввиду отсутствия свободных крупных танковых соединений конкретно сейчас выбора особо и не было, только хватило бы штурмовиков. Потери были небольшие — один-два самолета на один взятый рубеж, но вот расход элементов конструкции был великоват. Их четыре крыла — два верхних и два нижних — позволяли сносно выдерживать нашим штурмовикам огонь с земли. Нижние крылья служили защитой для верхних крыльев и моторов, поэтому расход нижних был в три раза выше — их приходилось полностью менять в среднем по одному крылу на каждые пятнадцать вылетов, тогда как для верхних расход — по крылу на сорок вылетов. Пришлось срочно переключать рабочих на производство дополнительных матриц, прежде всего для нижних крыльев. Да и количество печей требовалось нарастить, что было уже не таким быстрым делом — пока будут построены, пока просохнут… А новые, металлические печи, мы еще осваивали, точнее — осваивали крупное литье металлов в сложные формы и футеровку. Но, пока штурмовики были в наличии, а немцы еще не успели выработать противоядия, стоило воспользоваться моментом по максимуму. Мы даже снова начали широко использовать мимикрию — сажали на немецкую технику наших солдат в трофейной форме и шли через села, превращенные немцами в опорники. Так нам удалось захватить три ротных и один батальонный опорный пункт. Правда, с этой тактикой был риск попасть под дружественный огонь — штурмовики, высотники, ДРГ — все шакалили по дорогам в поисках немецких колонн на марше. Но обошлось — в штабе направления выделили дополнительно пятерых координаторов, которые только и делали, что отслеживали положение наших "немецких" колонн, положение наших охотников на колонны и гасили излишний азарт последних. Хорошо хоть, сейчас группы охотников были уже приучены прежде всего докладывать в штаб, а уже потом стрелять. Так что нередки были диалоги типа:

— Вижу немчуру, квадрат семь-двадцать, азимут двести, длина триста метров, десять коробочек.

— Отставить, это свои.

— Вот блин!

А то раньше заходили в атаку или начинали обстрелы даже не спросясь у старших — во многом именно поэтому на время пришлось отказаться от работы "под немцев" — уж слишком все было хаотично.

Как бы то ни было, шестьдесят километров от Брянска до еще сражавшегося с немцами Почепского УРа прошли за пять дней, и за ним уперлись в оборону, что немцы смогли организовать по заболоченным берегам Судости и Костры. А с запада точно так же дошли до нашего укрепрайона Унеча-Стародуб-Клинцы. Правда, к десятому августа он уже был рассечен фрицами на несколько разрозненных позиций, но сами города оставались еще нашими, и целостность УРа мы восстановили сравнительно быстро. А вот между Унечей и Почепом была дыра в тридцать километров, через которую немцы продолжали проталкивать войска и боеприпасы на северо-восток, вдоль западного берега Судости. Они заполонили все свободное от лесов пространство. На западе крайней точкой их продвижения стал Мглин, что был в тридцати километрах севернее Унечи. От Мглина их территория шла на северо-восток, по краю Клетненского лесного массива — в его центре стоял город Клеть. Пройдя по краю этого массива их территория соединялась с территориями вдоль и по бокам идущей на северо-запад дороги на Рославль, ну и на востоке упиралась в наш корридор Людиново-Дятьково, идущий с севера на юг. Общий периметр составлял более четырехсот километров — мы вдруг снова получили большую протяженность фронта.

И к двенадцатому августа в это пространство влезло уже более четырехсот тысяч фрицев. Конечно, они влезали туда постепенно, выдавливая наши подвижные бронегруппы и ДРГ, так что наконец смогли снова соединиться с группировкой, остановленной нами на пути к Рославлю — все-таки мы не успели ее уничтожить — перерубленный восточный коридор был скомпенсирован южным новоборазованием. И, надо заметить, конфигурация территорий была нестабильной, причем в обе стороны. Один кусок — южный — кривоватый прямоугольник размером девяносто на сорок километров, протянувшийся от Унечи на северо-восток до Десны — он сообщался с остальной оккупированной территорией через правый-нижний угол, находившийся на юго-востоке между Унечей и Почепом. Второй кусок располагался к северо-западу от его левого верхнего угла в виде треугольника, длинная сторона которого тянулась вдоль шоссе Брянск-Рославль на шестьдесят километров, а восточная и северная стороны были длиной по сорок километров. И соединял эти области узкий коридор в районе Жуковки, расположенной на шоссе Брянск-Рославль, между Десной с севера и Клетненским массивом с юша, шириной пятнадцать и длиной двадцать километров. Немцы считали занятые ими территории плацдармом для дальнейшего наступления, мы — потенциальным мешком. И предстоящие дни должны были показать — кто из нас прав.

Наиболее вероятными местами наших ударов были горловины — южная, на участке вдоль шоссе Почеп-Унеча, и северная — в районе Жуковки. Немцы считали так же, поэтому наиболее быстро цементировали своими войсками именно эти участки. Мы же, уперевшись после Почепа в их дивизионные опорники, начали порыкивать двигателями и демонстрировать атаки — лишь бы только они не сняли часть сил с этих участков. А так, наступление на немецкую оборону с обустроенными полевыми укреплениями, насыщенными войсками и техникой, с находящимися поблизости подвижными резервами, для нас пока было не по силам. Наверное. Но проверять предположения мы пока и не думали. Так что южная горловина отпадала. Наступать от линии Почеп-Брянск на северо-запад через Судость или из Дятьковского лесного массива на юго-запад через Десну — тоже увольте — форсирование рек под огнем — не наш конек. Точнее, мы это еще не проверяли и пока также проверять не собирались. Был еще вариант наступать от Брянска вдоль шоссе на Рославль — как раз получалось ровно на северо-запад, вдоль южного берега Десны. Но немцы от нас этого тоже, наверное, ждали. К тому же это получался самый длинный вектор наступления — пришлось бы пройти вдоль всей территории, занятой немцами. Это почти как строить мост вдоль реки. Да и дороги позволяли немцам маневрировать своими силами — мы теряли преимущества в своей подвижности на бездорожье. А вот запечатать тридцатикилометровый промежуток между Стародубом и Погаром, километрах в тридцати к югу от шоссе Брянск-Гомель — было бы очень даже неплохо. Ну или еще чуть южнее — так-то города находились на одной широте — Стародуб — западнее, Погар — южнее, но вот опять же атаковать укрепления не хотелось, хотя там они были пока слабее. И, чтобы отвлечь немцев от того направления, мы стали атаковать оттуда, откуда они и не ждали — из массива лесов и болот, раскинувшихся вокруг Клетни. Этот город находился в шестидесяти километрах на запад от Брянска и в тридцати — на юго-запад от Жуковки, ну или в десяти километрах от северной горловины. А почему немцы не ждали нашего наступления с той стороны? Да потому, что железных дорог туда не было. Точнее, дорога вела от занятой немцами Жуковки, и была фактически тупиком — ее хвосты еще выходили из города дальше — на север и на юг километров на пятнадцать-двадцать — а и все — потом — только грунтовка — не успели протянуть дальше до войны. Поэтому больших сил там скопить невозможно. Ну, по немецким представлениям. А по нашим — очень даже возможно.

Нам и надо-то немного.

Ну, это мы так думали поначалу, когда еще более-менее успешно сдерживали фрицев. А они все перли и перли. Выкатывали орудия и лупили по нашим позициям прямой наводкой. Под прикрытием этого огня их пехота подтягивалась к нашим окопам, и лишь насыщенность автоматическим оружием позволяла купировать их порывы, а то и переходить в контратаки, когда на флангах выныривали из укрытий БМП и начинали садить вдоль фронта из пулеметов, а уж если нашу пехоту поддерживали пара-тройка САУ — вообще было хорошо — те выходили и начинали прямой наводкой гасить немецкие орудия — выстрел здесь, снаряд там — и немецкий ствол затыкается — на время или навсегда. Но немцы перли с собой, казалось, неисчислимое количество стволов ПТО — буксировали машинами, танками, ганомагами, мотоциклами, конскими упряжками — да чуть ли не тащили на руках. А еще их танки и САУ. Так что, несмотря на ответную стрельбу, штурмовки с воздуха, минометные обстрелы, немцы как правило прорывали нашу полевую оборону и шли дальше. Мы, правда, не стояли насмерть, а организовывали ее только чтобы притормозить немецкое продвижение, так что за все несколько дней боев мы потеряли целиком только три роты.

Так что немцы нас постепенно выдавливали из безлесного пространства — на север, за Десну, на восток — за Судость, на запад — в Клетские леса. Ну а мы не только отходили, но и подтягивали из глубины нашей территории новые батальоны и полки, что мы начали формировать с началом всеобщей мобилизации, объявленной в июне. Как правило, это были свежесколоченные части, с костяком, взятым из уже довольно много повоевавших подразделений. Конечно, призванные по новой мобилизации далеко не все были новичками. Более половины успело повоевать в сорок первом и сорок втором, и уже затем они были демобилизованы на разворачивающиеся стройки и заводы, чтобы поднять промышленность на новый уровень. Остальных тоже нельзя было назвать новичками — в течение минимум года все они в рамках республиканской программы подготовки резервов проходили КМБ, сержантские курсы, курсы вождения гусеничной и колесной техники, курсы артиллерийской стрельбы — по два-три часа, ежедневно, после работы. Так что пострелять, побегать и попланировать тактику отделений и взводов они все успели — кто-то менее, кто-то более успешно, но вопросом владело большинство. Как и навыками сколачивания коллективов — мы много времени потратили на разработку методик, позволявших притереться незнакомым людям, научиться понимать друг друга с полуслова, гасить конфликты, которые просто неизбежны в первое время, так что порой начавшийся конфликт переходил в дружный смех, когда кто-нибудь вспоминал, что он подпадает под одну из типовых ситуаций, приведенных в наших методичках. И тогда кто-то сквозь смех кричал "Шестьдесят восьмая страница!!!". А потом народ начинал ржать еще сильнее, потому что тут же все вспоминали и анекдот про поручика Ржевского. Так что пополнения, брошенные в питательную среду костяков из постоянно воевавших бойцов и командиров, оказались отличными дрожжами, на которых вскоре поднялись многочисленные взводы и роты. А батальоны и полки сколачивали уже по ходу боевых действий — там уже был важен подбор командиров, чтобы они быстро находили взаимопонимание и общий язык. Так чтопо мере какого-то сколачивания этих подразделений они отправлялись в бой — пока была возможность, мы старались обкатать их в реальных боях против небольших по численности немецких частей. Поэтому, повоевав, отразив или придержав пару-тройку атак, батальон выводился в тыл, на пополнение и краткий отдых, а на его место заступал другой, чтобы тоже понюхать пороху, пройти слаживание в боевой обстановке, стать монолитнее и наработать здоровую агрессию. Немцы думали, что мы их заваливаем солдатами, тогда как мы просто прикрывали направления, а били одновременно небольшим числом батальонов, но сменяли их часто.

В итоге, выдавив нас из "ополья", расположенного к западу от Брянска, немцы получили довольно плотный периметр из наших войск, причем он проходил уже по неудобьям, через которые не так-то просто было атаковать. К этому моменту в этих полуокружениях (или, с немецкой точки зрения — плацдармах для дальнейшего наступления) были более пятидесяти гитлеровских дивизий разной степени комплектности и боеготовности, почти четыреста тысяч человек. И еще пара сотен тысяч находилась с юга от этого огромного мешка, "удерживая" наш южный фронт. Мы, правда, пока туда не рвались, а начинали понемногу щупать фрицев, что залезли на нашу территорию.

Ведь во время наступления в первую очередь мы выбивали у немцев тяжелую артиллерию и танки. А сообщение с "большой землей" проходило у них через узкую горловину шириной в тридцать километров, причем ее пересекали несколько рек, а дороги были не так уж и хороши — все магистральные пути мы удержали во время первого удара. Вдоль этой узкой горловины немцы и старались пропихнуть грузы, технику и подкрепления. Ну а что такое тридцать километров? Да они простреливаются даже из гаубиц — как раз по пятнадцать километров с западной и пятнадцать — с восточной стороны. Ну, посередине оставалась полоса шириной километров в десять — гаубицы ведь не поставишь на самой передовой — вмиг выбьют. Но у нас были еще и штурмовики — недаром я, одержимый опасностью танковых клиньев, эти два года настаивал прежде всего на их строительстве, даже в ущерб истребителям. На их строительстве и на строительстве транспортных самолетов — о проблемах доставки боеприпасов и топлива оторвавшимся от тылов частям я тоже помнил хорошо. Так что теперь штурмовики, что постоянно висели над этой дорогой смерти, собирали богатый урожай. Немцы пытались укрепить свою ПВО, но ведь зенитки для нее тоже надо довезти. А еще и высотники постоянно разрушали переправы. В общем, у немцев начал намечаться голод — пока только снарядный и топливный, но это было первой ласточкой, что все не так просто. Тем более что мы перекинули к западу от Брянска, в район Почепа три установки новых ЗРК — с пусковыми уже на четыре ракеты, да прикрыли их ствольными зенитками и ЗРК ближнего радиуса действия. И эти новые ЗРК хорошо так напугали фрицев, когда те за пять минут потеряли более десятка истребителей и три бомбардировщика. После этого немцы если и летали, то на больших высотах — выше семи километров, где новыми ЗРК мы их уже не доставали, а старым не хватало дальности по горизонтали. Но при любых попытках спуститься ниже над горловиной по ним сразу же начинали стрельбу новые ЗРК, и порой фриц не успевал отвернуть обратно ввысь, как ракета настигала его в его последнем полете. Так что чем дальше, тем реже истребительная авиация немцев пыталась атаковать наши штурмовики, поэтому они лютовали над горловиной в относительно комфортных условиях. Уже через пять дней все дороги горловины на протяжении пятнадцати километров были испещрены сотнями сожженных грузовиков и разбитых повозок, десятками танков, бронетранспортеров и орудий.

Наконец остановив продвижение немцев, уже мы начали давить их. К этому моменту немцы были довольно плотно обложены нашими частями. И основой обороны стали прежде всего мобильные части, посаженные на БМП и вездеходы. Всего на операцию было выделено более двух тысяч БМП и пять тысяч вездеходов — за прошедший год мы наклепали много этого добра — опять сказывалась моя паранойя по поводу отстающей от танков пехоты, хотя пока мы использовали их для увеличения мобильности ДРГ и вот для таких купирований прорывов.

Две тысячи БМП мы свели в сотню мобильных групп по двадцать машин в каждой. Из своих минометных пушек калибра восемьдесят два миллиметра эти машинки могли стрелять по танкам кумулятивными снарядами от РПГ и по пехоте — оперенными минами — получилось очень универсальное оружие. К тому же каждая машина перевозила десант в шесть человек, причем — по бездорожью, она даже плавала! И дополнительно в каждой такой группе придавалось еще по пятьдесят вездеходов, каждый из которых мог перевозить по десять человек со всеми нужными причиндалами — минометом, РПГ, пулеметом, СПГ — кому что достанется по разнарядке.

Получалось, что в этой операции мы могли перебрасывать более шестидесяти тысяч человек со средствами усиления и легким противотанковым оружием, которым можно было стрелять на полкилометра. И все эти сто мобильных групп были распределены по периметру полумешка в двести сорок километров — как раз по два с половиной километра на одну группу. Напомню, в составе более шестисот человек и минимум двух десятков легких противотанковых стволов. А шестьдесят тысяч — это фактически армия. Посаженная на гусеницы. Меня, честно говоря, малость перло от таких возможностей. Больше такого не мог никто. Наверное, даже американцы с их промышленностью. И ведь это благодаря моим усилиям.

И все эти силы пока предназначались только для парирования немецких ударов — только для подкидывания резервов и отражения атак, ну может еще контратак. Так-то периметр мешка держали роты, по мере сил и времени зарывшиеся в землю. Причем на роту отводилось не более километра, то есть периметр держало еще двести пятьдесят рот — двадцать пять тысяч человек — еще полармии. И каждая рота тоже имела средства усиления — две САУ, четыре СПГ, по двести пятьдесят метров на каждый — как раз для стрельбы по бортам, причем с запасом по дальности, то есть с перекрытием секторов, десять РПГ — тут уже по пятьдесят метров фронта на каждый, два миномета восемьдесят два миллиметра и четыре миномета-шестидесятки. Всего — пятьсот САУ, тысяча СПГ, две с половиной тысячи РПГ, пятьсот минометов-восьмидесяток и тысяча шестидесяток. Пулеметы, снайперские винтовки, автоматы были еще в больших количествах. И все это — на двести пятьдесят километров. Я чуть ли не с обожанием рассматривал эту ведомость наличных сил и средств на данном театре — с такими силами можно сдержать любую атаку. Конечно, если немцы не будут бить гаубицами и пикировщиками. Но, как я неоднократно говорил, это были первоочередные цели для всех.

Но и этим ротам не был приказа стоять насмерть — у нас еще оставался запас территории, куда можно было отойти — километр туда, километр сюда — при таких плотностях мобильных групп это роли не играло. Так что роты предназначались только для того, чтобы выявить, с каким видом наступления мы столкнулись на данном участке — это проверка боем или же полномасштабное наступление? В любом случае, как только получали первые сигналы о том, что у немцев начинается какое-то движение, мобильные группы на соседних участках приходили в готовность номер один. И руководил всем оркестром прежде всего ротный — как мобильные группы были еще и учебным полигоном для будущих командиров танковых бригад и полков, так эти роты были "экзаменационной" для будущих пехотных комбатов — ведь в рамках ротного опорного пункта им приходилось управлять разнородными средствами поражения.

Те же минометы — при скорострельности десять выстрелов в минуту (с учетом пристрелки, переноса огня) один миномет за минуту перекроет сто пятьдесят метров фронта — атакующая рота заляжет только так, а это — и потери личного состава, и времени, которое ротный может использовать для дополнительной оценки обстановки. Перенесли огонь на соседний участок — положили другую роту. А бежать им минут десять минимум, а, как правило, и больше — наши и немецкие позиции находились на расстояниях до километра. То есть по два-три раза смогут накрыть, пока немцы не забегут в мертвую зону восьмидесятых минометов. И ротному надо правильно определить несколько вещей: само наличие атаки — немцы могли просто брать на испуг, ее направление — куда именно направляются основные группы немецкой пехоты, выдать указания минометчикам и затем отслеживать результаты стрельбы и общую обстановку. И, как довольно мощное против бегущей пехоты оружие, восьмидесятки были инструментом именно ротного.

А для шестидесяток, чтобы не перегружать ротного управлением боя, просто выделялись участки постоянного дежурства по двести пятьдесят метров, и они садили по всякому движению — по своему усмотрению — что увидели — по тому и стреляют. Эти минометы были менее ресурсоемкими, поэтому их можно было пустить в "свободное плавание", и ротный переключал их огонь только в случаях особо массового скопления немцев на каких-то участках.

Ну а там уж, если атака оказывалась все-таки настоящей атакой, а не разведкой, ротный подключал группы усиления — те же мобильные группы, а еще штурмовую авиацию. На периметр мы выделили двести штурмовиков — чуть более чем километр на машину. Немцы ведь не могут пойти на всем участке фронта одновременно и внезапно — большие скопления мы могли отследить с высотников, и тогда уж на данный участок перекидывались дополнительные силы, в том числе и штурмовики. А так — один штурмовик может положить на землю роту, с потерями у немцев в десять процентов от одного захода — для отражения атак штурмовики вооружались РС-60, которые в основном использовались по бронетехнике, а по пехоте их основным оружием были пушки 23 мм и пулеметы. И при среднем времени подлета пятнадцать минут — как раз фрицы пройдут половину поля и попадут под раздачу наших соколов. Но ротный должен был правильно выбрать момент вызова штурмовой авиации. Ведь взывать ее сразу, как только появятся фрицы, нельзя — это будет перерасход топлива и моторесурса. Поэтому ротному надо крепко думать — это настоящая атака или же просто проба данного участка, от которой можно отбиться своими силами? Отличная для общевойскового боя школа, да еще в тепличных условиях. Естественно, мы дули на воду и подстраховывали ротных дежурными звеньями штурмовиков — в воздухе постоянно находилось пять звеньев, которые дежурили над своими участками по пятьдесят километров — вдруг немцы пойдут на рывок — тогда звенья, дежурящие на аэродромах, просто не успеют. А время прохода дежурным звеном своего участка — десять минут. То есть в воздухе всегда была помощь со средним временем подхода в пять минут, могли прилететь и с соседнего участка, чтобы помочь нашим в начале крупного немецкого наступления — придержать его, пока с аэродромов поднимутся звенья, а то и эскадрильи. То есть главное, на что мы затачивали все эти силы — это положить атакующих немцев, придержать их, чтобы сообразить — что происходит, и при необходимости подтянуть дополнительные наземные и воздушные силы.

Глава 13

Но прорывы случались постоянно. Немцы славились своим умением быстро перебрасывать части с одного участка фронта на другой, поэтому первые дни они постоянно атаковали наши позиции. К тому же немцы стали массово применять задымление — как штатными средствами, так и многочисленными кострами. Пленные рассказывали, что в последнее время к ним стало поступать много дымовых шашек разных калибров, вплоть до того, что каждому пехотинцу выдавалось по две ручных шашки. Нашей ударной и разведывательной авиации стало труднее работать, а немцы, наоборот, приободрились. И наши пехотные роты, что сдерживали атаки, это прочувствовали — при появлении штурмовиков над полем боя оно быстро заволакивалось многочисленными дымами от ручных шашек, да и огонь артиллерии по нашим позициям стал плотнее — немецкие батареи так же стали прятаться за дымом. Правда, дымы мешали и самим артиллеристам — их корректировщики уже не могли наблюдать цели с дальних дистанций, а на близких они были очень уязвимы — со своими приборами наблюдения, рациями или катушками с проводами — пехотные снайпера, что были в каждом отделении на передовой, специально высматривали группы из двух-трех человек с таким барахлом, и если и не уничтожали их полностью, то прижимали к земле так, что тем было не до корректировки артогня. Да и наши ротные скоро стали оборачивать повышенное задымление себе на пользу — немецкие самоходки уже не всегда могли разглядеть нашу технику на поле боя, поэтому наши танки, САУ и даже БМП могли вылезать из укрытий на большее время и сделать больше выстрелов по немецкой пехоте и бронетехнике, прежде чем те определят, откуда по ним ведется пушечный огонь. Да и гранатометчики действовали более решительно — когда везде стоит дымовуха, с одной позиции можно сделать и пару выстрелов, ну, или уж с рядом расположенных — пока засекут, пока начнут поливать позицию пулями и снарядами — а танк уже горит. Да что там говорить — на третий день ротные уже сами устраивали краткие контратаки, когда БМП выезжали из укрытий и при поддержке пехоты быстренько слизывали пару сотен метров немецкой цепи, залегшей под огнем из наших окопов и с воздуха — немецкие танки и артиллерия-то нифига не видят, что там происходит на поле боя. Тут главное было скоординировать действия со штурмовиками, чтобы те перенесли свои удары подальше от наших окопов.

Так что, уменьшив ущерб от штурмовиков, немцы вдруг столкнулись с контратаками и неподавленным плотным огнем на дистанциях триста и менее метров от наших позиций. Ну еще бы — поголовное вооружение автоматическим оружием — пулеметы, снайперские винтовки, автоматы, да еще с многочисленным осколочным вооружением — АГС, подствольниками, РПГ — давало большую плотность поражающих элементов — пуль и осколков — на этих дистанциях. Хотя ручные гранаты тоже приходилось применять. Немцы иногда все-таки добегали до наших окопов, и тогда, после обмена залпами ручных гранат, в окопах разгорались жаркие поединки, представлявшие собой рукопашные схватки, где выстрелы из огнестрельного оружия были всего-лишь еще одним приемом рукопашного боя. Но тут уже немцев ждал совсем облом — нашему бойцу надо было дострелять оставшийся рожок автомата, затем расстрелять пятнадцать патронов из своего пистолета, который становился штатным оружием даже у рядовых, и уж тогда очередной фриц мог добраться до нашего бойца, но и тут немца мог поджидать облом. Если он с автоматом — еще куда ни шло — мог очередью попасть в незащищенные части тела, но с винтовкой — труба — патрона в патроннике у фрица к тому моменту уже наверняка не было — выстрелил до этого, а перезарядить ему никто не даст, колоть штыком в бронежилет бесполезно, а в любое другое место — даже если удачно попадет в ногу или руку, все-равно получит в ответ, бить прикладом… в броник — нет смысла, на голове у нашего бойца — каска, которая своей многослойной конструкцией отлично демпфировала всякие удары. Оставался нож, которым еще надо было попасть в горло. Так и у нашего был нож, а броник у фрица если и был, то защищал гораздо меньшую поверхность — немцы все еще применяли однослойные стальные пластины, с которыми много не защитишь, если не хочешь таскать на себе пуд железа, да и на близких дистанциях они пробивались даже из пистолетов. Наших, 7,62х25. В общем, даже добравшись до наших окопов, немцы не всегда могли пройти дальше.

Да и добраться удавалось далеко не всегда. Ротам было приказано только придерживать немцев, но не стоять насмерть и в случае прорыва — выходить из-под удара в стороны. Но при такой плотности огня, что мы смогли обеспечить автоматическим и осколочным оружием, даже если немцы и прорывали где-то линии наших окопов, они попадали в огневые мешки, созданные отсечными позициями — когда два окопа шли под углом к основному сзади него на расстоянии сто-двести метров, и, войдя в створ между ними, враг попадал под сосредоточенный перекрестный огонь подтянувшихся резервов. Тут главное было не дать ему прорваться вдоль одного из таких окопов вглубь, но на то и создавались такие многочисленные фланкирующие позиции, с которых было удобно расстреливать атакующих в бок. Хватило бы бойцов.

Бойцов хватало. В отражении первого натиска участвовало не более трети личного состава, остальные сидели в отсечных окопах и ждали своей очереди. К тому же, обнаружив серьезность атаки, ротный вызывал мобильные подкрепления на БТР и вездеходах, так что через двадцать-двадцать пять минут после получения сигнала на опорный пункт начинали прибывать первые взводы — как раз время на то, чтобы немцам приблизиться к нашим окопам на сто-сто пятьдесят метров. А когда они все-таки чуть ли не по трупам добирались до первой линии окопов, их встречал сосредоточенный огонь не только оборонявшейся роты, но и подошедшей мобильной роты, что дежурила на этот раз. Потом, где-то через полчаса, начинали подтягиваться остальные взводы и роты мобильного батальона, и тут уж у ротного и комбата возникала мысль "А не сходить ли нам до немца?". Запрашивалась авиаподдержка, формировались колонны, минометами задымляли немецкие позиции, чтобы затруднить работу корректировщиков — и рывком, на БМП в первой линии и на вездеходах во второй, под прикрытием САУ и штурмовиков пересекали нейтралку, вламывались уже в немецкие окопы, и начиналась бойня. ПТО немцев к тому моменту обычно была уже подавлена штурмовиками, но они все-равно устраивали в рассеивающемся задымлении настоящую охоту за немецкими САУ, а наша пехота шарилась по окопам в поисках немецких солдат. АГС и крупнокалиберные пулеметы, установленные для такого случая по бортам БМП и вездеходов, позволяли придавить ответный огонь немцев, а то и загасить возникавшие очаги сопротивления — вездеход или БМП с откинутыми люками крыши десантного отделения медленно продвигались вдоль окопов, а один или два бойца всаживали за повороты, поверх брустверов, вдоль ходов сообщений короткие очереди из двух-трех осколочных гранат или трех-пяти патронов калибра 12,7. Даже получив рядом несколько таких "гвоздей", любой здравомыслящий немец старался стать как можно меньше, так что у остальных бойцов отделения, двигавшихся рядом с боевой машиной, была возможность подобраться к фрицам, закидать гранатами тех, кто не успевал поднять приклады над брустверами, а оставшихся в живых собрать во взводные колонны и отконвоировать через нейтралку вглубь нашей территории.

В первые дни таких контратак было немного — и немец силен, и его ПТО еще недостаточно была подавлена, и мы еще не нашли, как можно было бы воспользоваться немецкими тактическими находками, так что удачными были только отдельные контратаки, когда БМП проходили по закрытым местам, умудрившись не подставиться под немецкие орудия и САУ, и тогда уж пройти огнем пулеметов и АГС вдоль немецких окопов, пока остальные подразделения шустро чешут через нейтралку, пользуясь тем, что немцы отвлечены на уничтожение прорвавшейся группы из пяти-семи машин. Вот первых подбивали половину, если не больше, зато вторые проскакивали поле почти без потерь — если только какая-то недобитая штурмовиками САУ вынырнет из-за деревьев, или если немцы успеют выставить минные заграждения — в первые дни они мин практически не ставили, рассчитывали все время идти в наступление, да и не подвезли еще достаточного количества. Но потом контратака с захватом исходных немецких позиций стала обыденным явлением — этим заканчивалась чуть ли не каждая вторая немецкая атака.

Так что немцы, потыркавшись почти по всему периметру, постепенно начинали переходить к обороне. Сначала они прекратили попытки форсировать Судость на юго-восток в направлении Брянска. Затем, через пару дней плюнули на северо-восточное направление, где они пытались форсировать Десну и, снова пробив коридор между Дятьково и Людиново, соединиться с восточной группировкой. Затем немцы оставили в покое северо-западный фас — Клетский лес — ну не место там их танкам. Самый большой нажим был в сторону Рославля, но там у нас было самое короткое плечо подвоза боеприпасов и подкреплений, а у немцев — наоборот, самое длинное, а их авиация вообще дотуда если и доставала, то время действия было очень ограниченным. У нас, соответственно, наоборот. Поэтому пятнадцатого августа наступление встало и там. Самого большого успеха фрицы достигли на южном участке к западу от Мглина. Местность там была сравнительно открытая, до южного коридора было недалеко, поэтому вскоре немцы стали заворачивать всю артиллерию налево, так как поняли, что пройти под постоянными ударами с неба почти сто километров до рославльской группировки она просто не сможет — если танки и САУ еще как-то могли протиснуться по второстепенным дорогам, под прикрытием дымовых завес, да быстро уйти под деревья, да прошмыгнуть в промежутки между летной погодой, то гаубицам на автомобильной тяге этот фокус был не по зубам. А до Мглина — и ближе, и маскировку можно сделать плотнее, поэтому-то в направлении на запад от Мглина немцы получили неплохую артиллерийскую поддержку крупными калибрами. Тем более что зажигаемые фрицами повсюду дымовые шашки, а то и обычные дымные костры неплохо маскировали пороховые выстрелы, так что отследить позиции артиллерии через ИК-технику стало гораздо сложнее — приходилось пролетать буквально над головами, чтобы разглядеть, что вот то нагромождение кустов — на самом деле не кусты, а ветки, навязанные на закрытый маскировочной сеткой каркас из стальных трубок — немцы начали массово выпускать такие конструкции, и мы уже успели с ними ознакомиться. Неплохая штука, только сильно колышется от выстрелов, ну да это и понятно — все-таки не железобетон. Но все-равно и такие ухищрения снизили вероятность обнаружения немецких батарей, к тому же и для их авиации тут было ближе лететь, так что штурмовики не могли так уж безнаказанно ходить над головами фрицев. И вот там-то, прорываясь через наши позиции на холмах и в населенных пунктах, немцы с помощью крупнокалиберной артиллерии и прошли за десять дней десять километров на запад от Мглина почти до Суража, в конце концов уперевшись в лесной массив и реку Ипуть — со странным названием, но зато обрывистыми берегами и множеством небольших болот. На север был уже Клетский лес, а на юг у них просто не хватило сил, чтобы прорваться к шоссе Брянск-Гомель через наши позиции и контратаки.

На один день все встало, замерло, и затем покатилось вспять. К этому времени местность вокруг Клети стараниями наших строительных батальонов превратилась из Клетского леса в Клетский плацдарм. Двадцать шесть бульдозеров, восемнадцать экскаваторов, двенадцать грейдеров, семьдесят восемь пятитонных самосвалов, сорок шесть гусеничных тракторов и сто двенадцать бензопил "Дружба" днями и ночами валили лес, разравнивали бугры, корчевали пни, гатили топкие места и засыпали все песком и щебнем, но проложили-таки более сотни километров лесных дорог, по которым мы и стали напитывать лес войсками. Немцы готовили мешки для нас, мы — для них. Посмотрим, чья мешковина окажется крепче.

Но первой ласточкой грядущего перелома стал танковый батальон, который ушел в атаку с Клетского плацдарма на восток и не вернулся. Стальным ломом сквозь тонкий лед он прорвал немецкую оборону на всю ее небольшую глубину и булькнул там, затерявшись напрочь — на пару дней установилась нелетная погода, да еще штурман батальона периодически путался в расчетах, а батальонную дальнобойную рацию повредило еще в самом начале наступления — штабной вездеход попал под раздачу пропущенного орудия, которое, к счастью, выжидало танк, поэтому проткнуло его бронебойной болванкой, а не осколочным, так что никого не убило, но рацию и ремкомлекты разнесло в щепы — заметили это только когда отъехали на пару километров — так резко мехвод рванул зигзагами с опасного места.

Потом, судя по журналу боевых действий, героический рейд по немецким тылам напоминал броуновское движение мелкой частицы. Вот только танковый батальон был не мелкой частицей — тридцать один танк, четыре САУ, сорок БМП, четыре ЗСУ-23-2, пять штабных и двадцать обозных вездеходов и, как вишенка на торте — самолет-разведчик. Поэтому при встрече с ним от фрицев отлетали существенные куски, так что на своих гусеницах он оставил не только километры дорог и полей, но еще десятки немецких грузовиков и сотни фашистов. Правда, и сам батальон нес потери, так что вышел он уже изрядно побитым, но и на последнем издыхании умудрился заработать для комбата звезду Героя Советского Союза, следующее звание, ну и остальным тоже перепало.

Утром семнадцатого августа наши части, державшие оборону по восточному берегу Судости, услышали со стороны немцев сильную пальбу из орудий. Приняв ее за начало артподготовки, ротный поднял бойцов в ружье, сообщил "наверх" и стал ждать падения немецких снарядов. Снарядов не было. Да и стрельба на том берегу понемногу стихала, все больше переходя с мощного баса орудийных стволов в несолидную трескотню стрелковки. А через полчаса в рации заговорил незнакомый голос:

— Вы по нашему холмику особо не стреляйте, а то еще попадете…

— По какому по "вашему"?

— А вот же — напротив вас.

Разобрались минут за пятнадцать.

— Ух… ты ж… бл-л-л-лин… — только и сказало командование участка и начало спешно стягивать части и наводить понтонные переправы.

Оказалось, что батальон ударом с тыла захватил опорный пункт немцев, расположенный на высоте 187 у деревни Макарово, в пятидесяти километрах на северо-восток от Почепа и в семидесяти на запад от Брянска. Все эти дни мы накапливали между Почепом и Брянском войска, собираясь штурмовать южную горловину. И сейчас половина этих частей пошли по направлению к проделанному разрыву в немецком фронте. За день там было наведено шесть понтонных переправ, но уже первые переправившиеся на западный берег батальоны пошли расширять плацдарм и сворачивать опорные пункты немцев вдоль реки — прежде всего в юго-западном направлении, выставив пока на северо-восток только заслоны — чем меньше немцев останется на юге, тем сложнее будет "северянам" пробиваться обратно. Но третья из наведенных переправ была сначала отдана героическому батальону, который прошел по тылам немцев с боями более ста километров, хотя по прямой между западной и восточной линиями было не более пятидесяти, потерял половину танков, десять БМП, но вывез не только всех своих раненных, но и все пятнадцать убитых, да к тому же пригнал табун из почти полутора тысяч немцев, которые были посажены на семьдесят захваченных грузовиков, причем водителями были сами немцы.

Так что формирование мешка для немцев началось немного не там, где мы планировали. На Клетском плацдарме мы накопили ударную группировку более чем из ста тысяч человек, двухсот танков и САУ и пятисот БМП — это еще без учета тех, что держали там оборону до этого. Туда же были переброшены комбаты, так успешно прошедшие от Брянска до Почепа и от Гомеля до Унечи. Они оставили свои батальоны на заместителей, а сами в срочном порядке передавали свои навыки в нащупанной ими тактике другим комбатам. Сначала это были семинары, проводившиеся группами по десять комбатов, затем — штабные игры, и уже затем комбаты-первопроходцы должны были присутствовать в первых двух-трех операциях в качестве консультантов.

Главной ударной силой стали штурмовики. Два-три захода пары групп по десять самолетов — и ротный опорный пункт падал к нам в руки. Ну еще бы. Немецкий РОП состояли из трех взводных ОП, каждый размером примерно триста метров по фронту и двести в глубину. Шесть гектаров. Для подавления одного ВОП артиллерия Красной Армии предполагала расход в сто пятьдесят снарядов калибра сто двадцать два миллиметра на гектар, то есть всего — девятьсот снарядов. На один ВОП. Это количество приходилось на пятьдесят человек взвода, то есть по восемнадцать снарядов на одного человека. И это не уничтожить, а только подавить. Чудовищный расход, который к тому же пока никак не выдерживался.

Штурмовики и стали для нас такой артиллерией, только гораздо более точной, а оттого опасной. Одна мина калибра сто двадцать миллиметров вырывала из обороны более четырех погонных метров окопов. Или одну пулеметную ячейку. Или средненький ДЗОТ в два наката. Или позицию противотанкового орудия вместе с самим орудием и его расчетом. Соответственно, десять штурмовиков, несущий каждый по двенадцать РС-120, то есть всего сто двадцать РС-120, при условии точного попадания мог стереть почти полкилометра окопов. Так как обрушение стенок и контузия могли получиться и при непрямом попадании, то диаметр поражения увеличивался до шести метров, так что мины можно было класть и неплотно, через восемь, а то и десять метров, а это уже тысяча двести метров — собственно, это уже длина окопов нормально оборудованного взводного опорника. Отклонение по дальности для РС-120 составляло полпроцента, то есть при стрельбе с трехсот метров — полтора метра, а это почти что в окоп. Ну, с учетом ошибок прицеливания где-то треть не наносила окопам никакого урона, но это все-равно давало восемьсот погонных метров уничтоженных окопов и огневых точек. Понятно, что от самого взвода тоже мало что оставалось. Экономия была существенной — 120 мин вместо 900 снарядов, единственная сложность — риск для самолетов от наземного огня. Так что взрыватели двух РС-120 ставились на осколочное действие, чтобы быстро подавить проявившуюся зенитку, а уж остальные десять — на фугасное, чтобы стереть окопы вместе с находившейся в них живой силой.

Правда, вскоре тактика еще больше усовершенствовалась. Когда мы заняли первые опорники, атакованные таким способом, выяснилось, что достаточно стрельбы по стрелковым ячейкам, пулеметным гнездам — в общем, по неровностям, нарушающим линии окопов, где немецкие пехотинцы могли укрыться от огня вдоль окопов. Полностью обваленные траншеи, конечно, радовали глаз, но были в общем бесполезны — солдат все-равно было меньше, к тому же после обстрела РСами штурмовики еще водили вдоль окопов очередями из 23-мм пушек, окончательно прекращая в них не то чтобы движение, а саму жизнь. Даже если после таких налетов кто-то и оставался, то он уже мало думал о сопротивлении — мы собрали несколько сотен сошедших с ума немцев.

Так что налеты стали делаться более экономно — четверка штурмовиков шла вдоль окопов друг за другом и давила "неровности", за ней следом шла вторая четверка и достреливала оставленное — на трехста метрах взводного опорника один пилот мог прицельно выстрелить только в одну цель. А сверху их подстраховывала пара штурмовиков, которая давила зенитки, если таковые оказывались на ротном опорнике — такое случалось не всегда, и немцы порой пытались стрелять по штурмовикам из пулеметов, хотя им давно было известно, что их даже зенитки не всякий раз возьмут — даже если смогут нащупать очередью, штурмовик может выдержать и прямое попадание снарядов в двадцать миллиметров — на то и рассчитан. Да и магазины емкостью двадцать патронов не позволяли немецким зениткам вести плотный огонь — только раскрывали себя — и все дела.

Так что проход по одному взводному опорнику, проход по второму, возврат к первому — сделав два-три круга, десятка штурмовиков сдавала вахту следующей, а уже та давила опорники в глубине обороны и достреливала то, что еще шевелилось. И под этим прикрытием БМП и танки врывались на позиции — уж делать рывок через нейтралку на бронетехнике мы более-менее научились еще во время проведения контратак, и сейчас закрепляли навыки да давали потренироваться тем, кто такого еще не делал. А следом, уже на вездеходах, шли группы закрепления. Вырвать кусок обороны размером с роту — и закрепиться. И ждать контратаки. Весь захват — от начала штурмовки до начала обживания частями закрепления проходил минут за десять, максимум — пятнадцать — немцы просто не успевали среагировать резервами, да порой они не успевали просто узнать, что их очередной опорник пал.

Правда, были опорники, которые успевали выставить дымовую завесу, и тогда удар штурмовиков был менее эффективен. Но тут уж наши наземные части под прикрытием немецкой дымовухи все-равно делали бросок и врывались на позиции, где ссаживали пехоту и уже та зачищала окопы по известной методике — АГС, крупняк и гранаты. Правда, тут уже потери были побольше — до пяти убитых и двадцати раненных на один ротный опорный пункт. С опорниками, находившимися под прикрытием деревьев, также было сложнее — расход РС-120 был выше — приходилось стрелять чуть ли не по площадям. Но в этом случае штурмовики сначала обрабатывали передний край, а уж затем, когда мотопехота входила в лес, переносили штурмовки вглубь массива, чтобы фрицы не успели перегруппироваться на направление атаки. С опорниками, расположенными в поселениях, было даже проще — снаряд — и дом разрушен — местных жителей тут уже не было — мы успели всех эвакуировать с началом немецкого наступления, вместе со скотом и даже вещами.

Так что с помощью новой тактики мы начали щелкать опорники как орехи. Вначале еще осторожничали, вырвав из немецкой обороны только два участка по два километра — нам все не верилось, что все так просто. Просто и не было — немцы оперативно перекинули резервы и попытались контратаковать. Но так как места атак мы подстраховывали танковыми батальонами, то немецкие атаки силами до батальона пехоты и пары-тройки десятков танков мы спокойно купировали — в каждом танковом батальоне был взвод новых танков с новыми же гладкоствольными пушками, и перед их кумулятивными снарядами не могла устоять ни одна броня. Поэтому, потеряв минут за десять до двух десятков танков, немцы откатывались обратно. Что их больше всего шокировало, так это то, что их танки, даже новейшие Тигры, подбивались в лоб — мы даже не особо пытались организовать классические огневые мешки, когда идет стрельба с флангов по бортам. А зачем? При бронепробиваемости более двухсот миллиметров нашими кумулятивами калибра девяносто миллиметров любой танк брался в лоб. По триста метров фронта на один наш танк — и километр перекрыт. А шире полей для танковой атаки здесь почти что и не было — или перелески, или овраги, или речушки — немцам особо и не разгуляться. Ну, по флангам подстрахует и старая техника, с нарезными пушками и бронебойными снарядами.

Сделав таким образом в первый день четыре опорника, в следующий день мы взяли уже двенадцать. Причем, не наблюдая массированных контратак, мы осмелели и просунули вглубь немецкой территории шесть танковых батальонов — прогуляться километров на двадцать. Они и прогулялись, только не на двадцать, а на все сорок — попадавшиеся колонны резервов или перегруппировок они брали на зуб и раскатывали по дорогам или из засад, а введенные в штат каждого такого батальона небольшие самолеты-разведчики — Аисты — были их глазами. В дополнение к высотным разведчикам.

В общем, так уж оказалось, что к вечеру восемнадцатого августа мы вырубили большой кусок немецкой обороны вдоль восточной опушки Клетского леса и влезли вглубь немецкой территории на двадцать километров с запада. А на восточном фронте вдоль Судости мы почти дошли до Почепа, заодно взяв и почти все немецкие опорники вдоль этой реки. Причем, похоже, немцы на время утратили контроль над обстановкой и потеряли управление — наши танковые батальоны не раз натыкались на колонны, спокойно шедшие по своим делам и не ожидая встречи с наземным противником. О том же говорили захваченные в этот день штабы — пять полковых и два дивизионных. То есть развал немецкого фронта посередине их территории был просто катастрофический. И мы этим воспользовались по полной.

Глава 14

Как я уже писал, местность между Судостью и Клетненским лесным массивом была почти безлесная. И на расстоянии пяти-пятнадцати километров от юго-восточной опушки клетненского леса проходил водораздел — реки западнее него текли через лес на запад, в реку Ипуть, а реки восточнее — на восток и юго-восток — в Судость. И последние представляли для нас некоторую преграду — их берега были хоть и не заболочены, как берега Судости, но довольно круты — перепады высот достигали двадцати метров на какой-то сотне метров от берега, к тому же в эти реки впадали небольшие ручейки и овраги, и все эти локальные понижения поросли кустами и деревьями. Отличные места, чтобы держать оборону или прятаться, но плохие — чтобы через них передвигаться. И на этом пространстве размером пятьдесят на сто километров, то есть пять тысяч квадратных километров, находилось, по нашим прикидкам, сто тысяч немцев — по двадцать человек на квадратный километр. Естественно, они не были размазаны по территории равномерным слоем, а находились в селениях, опорных пунктах или в дороге на север. Причем, при взятии их линии опорных пунктов вдоль клетненского леса, мы уже уничтожили или взяли в плен порядка десяти тысяч человек — в самих опорниках и при отражении контратак. Прошедшиеся вдоль Судости изъяли еще столько же немецких войск. И вот, вскрыв оборону вдоль клетненского леса, наши танковые батальоны пошли нарезать немецкую территорию на изолированные участки — медведь выбрался из леса и превратился в волка.

Одна группа батальонов, выйдя из леса в районе деревеньки Познань (да, Познань есть не только в Польше), пошла почти на восток, до Десны, как раз по этому водоразделу. Требовалось спешить. Двадцать километров она прошила за два часа, попутно сбивая хлипкие заслоны, что немцы расставили на территории больше для полицейских функций, чем для нормальной обороны. Но и то, мы потеряли подбитыми шестнадцать танков, причем два — безвозвратно — немецкие самоходки и противотанковые орудия стреляли из самых неожиданных мест. Страдали в основном передовые дозоры, которые мы рассылали по окрестностям, чтобы проверить и обезопасить колонные пути — собственно, о засадах мы и узнавали, когда подбивался очередной танк или БМП — немцы довольно грамотно перекрыли все направления небольшим числом противотанковых стволов — видимо, озаботились этим еще в начале наших атак. У нас не было времени, чтобы продвигаться в режиме осторожной разведки, когда дозор двигается перекатами, да еще в направлениях, с которых врагу неудобно было бы стрелять с дальних дистанций. Поэтому, выставив пару-тройку стволов в начале очередного открытого участка, остальные силы максимально скорым маршем втапливали почти по прямой, а надежде, что либо не окажется немцев, либо высокая скорость движения не позволит взять нужное упреждение. Ну, на проселочных дорогах скорость особо не наберешь, а уж при движении в лоб упреждение брать гораздо легче, если оно вообще требуется. Так что на открытых участках наши потери стали быстро расти.

Но на скорости продвижения основных сил эти засады практически не сказывались — ведь такая ускоренная разведка дозорами и была направлена на то, чтобы выявить засады заранее, чтобы было время на их подавление до подхода основных колонн, которым можно было бы не снижать скорости — чем больше мы прошьем тылы немецкой обороны, тем сложнее будет фрицам восстановить их целостность. Тут время — не деньги, время — жизни. Так что после обнаружения засады дозорные группы из двух-трех танков и пяти-шести БМП сразу же завязывали бой. Постреливая и маневрируя под прикрытием неровностей местности, они старались сблизиться с немцами, чтобы только прижать их и, дождавшись подхода пары звеньев штурмовиков, потом дособрать остатки засады, расстрелянной с воздуха. К тому же наша авиация отучила немцев постоянно находится на безлесых возвышенностях, так что они сидели в низинках, у рек, тем более что там находились и деревеньки, которых можно было разместиться с относительным комфортом. Так что, несмотря на то, что зачастую водораздел сужался до пятисот метров, основная колонна была как правило недосягаема для огня — снизу вверх ее закрывали выпуклости земли, а со стороны — расстояние или холмы. Правда, с новыми немецкими орудиями опасное расстояние увеличилось почти до полутора километров, так что иногда по нам стреляли через реки и балки, причем удачно. Но в таких случаях оставалось только дать целеуказание дежурному звену штурмовиков, чтобы те если и не уничтожили, то хотя бы подавили немца, до которого другим способом быстро не дотянуться — не устраивать же из-за каждой самоходки или вообще буксируемого орудия операцию по переправе через овраги и речушки.

Но все-равно приходилось вертеться. Колонна не только шла на восток, и но выбрасывала отростки на юго-восток, вдоль хребтов, что разделяли реки, текущие в Судость — мы безопасили основной путь и одновременно расчленяли немецкую территорию. Большая проблема возникла у Березовичей, в которых сходилось несколько местных дорог. Мы наткнулись там на колонну пехотного полка и дивизион самоходок, поэтому, выставив против нее заслон из десятка танков и батальона мотопехоты, пока пошли дальше — надо было перерубить рокадную дорогу вдоль Десны. Оставшиеся до нее пять километров прошли менее чем за час — нас задержали рота пехоты и батарея буксируемых орудий — пока зашли с флангов на БМП, пока подошли штурмовики, пока задавили последнее орудие — прошло полчаса. Зато потом с ходу взяли тыловую базу немцев, расположенную в Песочне, что была на самом шоссе, и начали обустраивать на холмах вокруг нее опорник. А танки и пехота двигались дальше. Танковый батальон и два батальона пехоты на грузовиках прошли еще пять километров вдоль шоссе на северо-запад, дошли до речки Угость, что текла поперек шоссе, и стали закрепляться — мы влезли уже в северную горловину, и немцы этого не потерпят. Основными же силами мы пошли на юго-запад, в сторону Брянска — тут оставалось-то километров пятьдесят. И попутно отрезали немецкие опорники, что находились севернее, между шоссе и Десной. Овстуговский взять не удалось, но следующий — у Речицы, и еще через один — у Кабаличей — взяли за час боя — на каждый выделили по роте-другой танков и батальону пехоты при поддержке пары-тройки звеньев штурмовиков — с тыла этих сил более чем хватало — немцы пока еще не успели обустроить полноценную круговую оборону, так что мы шли по их "задним дворам".

Но до Брянска не дошли километров двадцать — слишком много сил пришлось отвлекать на прикрытие флангов, так что к вечеру девятнадцатого августа, пройдя за день до пятидесяти километров, эти сто семнадцать танков и САУ, триста девять БМП и более трех тысяч бойцов растеклись по немецким тылам замысловатой кляксой, повторявшей возвышенности между реками и оврагами. Теперь надо было зачищать промежутки между "выбросами" на юго-восток, чтобы высвободить подвижные силы для новых рейдов.

Заслоны были еще хлипкими, в среднем по три танка и паре взводов на километр нового периметра, но остальные силы тоже не считали ворон, а активно втягивались в эту "кляксу", так что, пока немцы не вполне осознали очередное коренное изменение обстановки, мы старались законопатить периметр пехотными батальонами, что перекидывали на вездеходах и даже грузовиках — на этом работало более двух сотен транспортных средств. А высвобожденные мобильные бронетанковые подразделения снова принимались за свою основную работу — пробивать и обгонять.

Так, уже к концу того же дня мы вытеснили немецкий пехотный полк из Березовичей — затащили батарею буксируемых трофейных 150-мм гаубиц на высоту 217, что располагалась в двух километрах на восток от Березовичей, и стали гвоздить ею деревеньку Свобода, что находилась в километре южнее этой высоты. Под прикрытием гаубичного огня танковая рота с пятью БМП взяла Свободу, переправилась через Добротовку на восточный берег и таким образом зашла в тыл березовичской группировке. А за этой передовой ротой уже шли другие части. Немцы могли наблюдать пыльные столбы к западу от себя, а, так как были не дураки, сделали правильные выводы. По усилившемуся со стороны Березовичей огню наши поняли, что противник отходит — немцы всегда усиливали огонь, чтобы создать видимость больших сил. Ну как дети. Поэтому, заказав штурмовку северной окраины, наши под этим прикрытием ворвались в село и застали хвосты уходившей колонны. Мосты через речку были взорваны, поэтому преследовать немцев непосредственно через захваченную Березовку не было возможности. Но колонна далеко не ушла. В двух километрах к северу располагалась высота 216, на склонах которой были истоки Судости и Добротовки. Судость текла на восток, Добротовка — сначала на юго-запад и затем после Березовичей поворачивала на юг. И эту высоту, являвшуюся удобным проходом шириной метров триста между речными оврагами, успела оседлать наша танковая рота с пехотой на БМП, сбив передовой отряд отходившей немецкой колонны. Пройти через огонь десяти танковых пушек, двадцати пушек БМП, сорока пулеметов и более двухсот автоматов немцы даже и не пытались, тут же повернув на юг — они все еще не хотели бросать имущество и раненных. Но там, в трех километрах, в междуречье уже втягивались пехотные соединения, что были переброшены на вездеходах и даже автомобилях. Окружение вокруг полка затягивалось. Тогда они пошли на восток, вдоль верховьев Судости. В расположенных ближе Новоселках их встретили сильным огнем с противоположного берега, поэтому они пошли дальше — к Шапкино, что находилась еще в километре к юго-востоку.

Но в соревновании ног и гусениц закономерно победили гусеницы — когда немцы подошли к своей цели, их встретил огонь из наспех оборудованных окопов и рой бумажек "Пропуск в русский тыл", что сбросили на них штурмовики. Как поступать в таких безнадежных случаях, немцы уже знали — некоторые побывали в нашем плену уже не раз, возвращаясь в строй после очередных обменов военнопленными и гражданами. Идея со штрафбатами у немцев не пошла — как только они ввели правило, что вернувшиеся из плена должны служить в штрафных батальонах, количество невозвращенцев резко увеличилось, тогда как количество сдающихся меньше не стало — немцы уже знали, что если на руках нет крови гражданского населения, раненных и пленных — жить можно и в плену, тем более что потом все-равно обменяют. Так что в какой-то момент у нас вдруг не стало набираться достаточно немцев для обмена на наших граждан, нам даже пришлось договариваться с конкретными начальниками дивизий, чтобы они по тихому обменивали своих солдат или солдат соседних частей — среди немецкого командования возник даже своеобразный черный рынок, когда они перекупали или выменивали у других командиров советское гражданское население или пленных, чтобы обменять на своих солдат. Позднее высшее командование тихой сапой отменило приказ о штрафбатах, и все вернулось на круги своя, хотя чем дальше, тем больше немцев не желало возвращаться на войну. И, как нам потом сообщала агентура, идею о заключении в концлагеря родственников солдат, побывавших в плену, Гитлер встретил градом немецких матюгов, под конец совей тирады сказав "Вы что, хотите, чтобы армия просто взбунтовалась?!?". По этой же причине не выгорела идея усиливать войска СС призывниками и офицерами вермахта — все уже знали, что ССовцев мы в плен берем неохотно и обратно не обмениваем — эти упоротые должны ответить за все. Среди армейцев тоже не было ангелов, если у кого-то находились фотографии на фоне повешенных граждан, раненных красноармейцев — в расход, и без разговоров. Причем — за несообщение о таких фактах — то же самое. Порой мы подкидывали такие фотографии, чтобы узнать подробности у наиболее слабых духом об их подразделениях, и, как правило, рассказы были интересными. Так что, если какой-то фриц чувствовал, что к нему могут быть вопросы, он не сдавался. Но большинство все-таки старалось держать себя в рамках — после двух лет войны с русскими ни у кого не оставалось сомнений, за счет кого оставшимся в живых немцам будет хватать жизненного пространства пережившим эту войну — явно не за счет русских.

Поэтому вскоре то тут, то там поблизости от наших окопов стали подниматься приклады винтовок с прикрепленными к ним бумажками красного цвета — за сданную винтовку или автомат немец получал десять рублей, сто грамм махорки и дневной паек, и это в дополнение к обычной кормежке. За пулемет — и вообще тройная норма от перечисленного. Поэтому никто не отказывался от дополнительного приработка. Между собой немцы тоже разбирались просто — уже давно прошли времена, когда желавшие сражаться до последнего пытались помешать желавшим жить дальше — в немецкой армии была негласная договоренность в таких случаях не стрелять друг в друга. Это раньше, еще год назад, бывали случаи перестрелок, когда решившие сдаться стреляли в мешавших им, или наоборот, "стойкие" стреляли в спины ползущим в нашу сторону. Сейчас же стреляли только самые упоротые, но такие, как правило, гибли еще раньше — их повышенная и, как правило, бестолковая активность на поле боя усиленно привлекала огонь наших стволов. Так что остававшиеся просто отводили глаза — сдаваться им не позволяла честь, благоразумность позволяла выжить в предыдущих боях, и она же не позволяла препятствовать своим бывшим товарищам, выбравшим другой путь из безвыходной ситуации — под предлогом того, что в безнадежных ситуациях каждый сам решал, что лучше для фатерлянда — возможная гибель в надежде дождаться помощи или просто нанести врагу еще хоть какой-то урон, или жизнь ради последующего восстановления родины — все эти тонкости мы как следует разжевали немцам в своих листовках, поэтому у каждого было готово обоснование своих действий — как говорится, сам решай, а другим не мешай. Главное, что оба варианта действий делались на благо фатерлянда — это было хорошим оправданием. И, надо сказать, наши психологи сработали отлично. Так, в данном случае, за час, что мы обычно отводили на сдачу, к нам вышли более семисот фрицев. Оставшихся домесили на склонах холма и на берегах Судости штурмовики и подошедший батальон на БМП. Из немецкой крепости был выдернут очередной кирпичик.

Самое главное — у нас появилась первая бронетанковая дивизия — ведь по сути эти сто танков и три тысячи пехотинцев на БМП и вездеходах и были таким соединением. Мы свели вместе три танковых и шесть мотопехотных батальонов, выделили из координационного штаба командира и штабных, нарезали общую задачу — прорвать, пройти и окружить в таких-то районах — и стали смотреть, что у них получится. До этого новоиспеченное командование дивизии уже поработало в нескольких операциях, но тогда они командовали разрозненными батальонами, сведенными во временную боевую группу. Точнее — не то чтобы командовали, а координировали их действия и занимались тыловым обеспечением — куда идти, что делать, кого бить, куда и когда подвезти боеприпасы, топливо, в каком направлении и в каком составе выслать разведку. По сути, это уже была дивизия, только не оформленная по документам — мы присматривались, как эти люди сработаются. И вот — экзамен был сдан — дивизия самостоятельно, без подсказок со стороны, наработала на четверку. Шероховатости, конечно, были — как без них? Попал под раздачу немецкой танковой роты обоз с топливом, оставленный без должного прикрытия на незачищенной территории, пехотный батальон немцев смог переправиться через Судость и уйти на север к Десне, усилив один из опорников, хотя его можно было дожать по фронту танками и одновременно переправить на тот берег несколько БМП, промедлили с выходом на одну из проселочных дорог, из-за чего ускользнул штаб немецкой дивизии — недостатки были, но в основном операцию можно было считать успешной — проходимость местности, потребные силы для ее перекрытия, отработка разведданных, вызов поддержки — у прикрепленных к новоиспеченному штабу проверяющих особых вопросов не было, и четверку дивизия заработала вполне заслуженно.

Весь следующий день двадцатого августа она сдавала позиции пехотным частям — обложенными опорниками займутся уже они, а дивизии надо было спешить на юг. В небольших котлах еще оставались немецкие подразделения силами до батальона, а около Брянска — целых шесть — там проходил восточный фас Брянского укрепрайона, поэтому немцы выставили против него усиленный заслон. Так он и оказался законопаченный в углу, образованном Десной и впадающей в нее Госамкой. Ну и пусть там сидят — площадь небольшая — менее тридцати квадратных километров — закончатся боеприпасы и еда — сами выползут или пойдут на прорыв. Встретим. Также пока оставались опорники вдоль Судости к северу от Жирятино — полоса километров в десять, еще — четыре опорника вдоль Десны и участок обороны, что огибал Клетский лес по его северо-восточному углу. Всего, по нашим прикидкам, в этих котлах было до десяти тысяч фрицев, еще столько же пока шарилось в пространстве между Клетским лесом и Судостью. Но в основном это была уже только пехота — в контратаках и встречных боях мы выбили у немцев за день более семидесяти танков и самоходок, и для немцев эти потери были невосполнимы — даже если у танка была повреждена только ходовая, коробочка доставалась нам. А больше пока никто не проявлялся. Так что сейчас в северной части проходила зачистка территории и подготовка к отражению атак со стороны рославльской группировки — там шло бурное движение колонн — немцы быстро среагировали на разгром своей восточной группировки.

В южной части брянского-клетненского участка дела пошли менее удачно, хотя тоже грех было жаловаться. Вторая танковая дивизия, такая же экспериментальная, пошла в прорыв от деревеньки Алень — мы сумели сохранить небольшой плацдарм на южном берегу речки Опороть — саму деревеньку и прикрывавшие ее с юга холм и небольшой лесок. Вот с этого плацдарма вторая танковая и пошла на юг через раздавленные пехотными атаками при поддержке штурмовиков опорники. Первое же препятствие встретилось в Акуличах — деревне в четырех километрах к югу. Так как в паре километров на запад начинался клетненский лес, немцы превратили эту деревню в батальонный узел обороны. Взятые ранее ротные опорники к западу от Акуличей позволили не идти на лобовой таран, а обойти их в километре, но при этом колонны подвергались артиллерийскому обстрелу, а воздушное прикрытие пока не смогло пробиться к немецким гаубицам через мощный огонь зениток, ждать же подхода высотников было нельзя — на юге было больше немцев, и надо было спешить вбить клинья в их территорию.

Ну и дальше все шло с напрягом. Неудача со взятием Акуличей заставила изменить и дальнейший маршрут. Так-то мы намеревались пройти на юго-восток — перейти Постенину в Акуличах — и открывалась прямая дорога почти на Почеп — между реками, оврагами и небольшими болотцами — там как раз открывался прямой путь по водоразделам между Костой и еще парой речушек, через километр на восток каждая — очень удачно выходили в тыл опорникам, выставленным немцами напротив Почепа. Но не сложилось — пришлось поворачивать на юго-запад, поближе к Мглину.

Извилистый путь повторял возвышенные водоразделы между речушками и болотами. Прошли четыре километра на юго-запад, выставили заслон в дефиле между овражистыми истоками Постенины и болотами, затем повернули на запад, и прошлись вдоль опорников, расположенных на восточном берегу Ворминки — до этих пор своими топкими берегами она прикрывала немцев от наших атак, а тут мы зашли с черного хода. Так что опорник в Алексеевском взяли с фланга и тыла почти что мимоходом. В расположенном на километр юго-западнее опорнике в Ормино немцы были уже взбудоражены стрельбой у соседей, поэтому для его взятия оставили один танковый батальон с пехотой, а остальными силами взяли Гриневку в километре на юг, где перебрались через приток Ворминки, установили опорник на высоте 198, чтобы обезопасить себя с востока, снова два километра на юго-запад, где захватили Санники и расположенные в них тыловые службы и склады, там же переправились на южный берег Войловки — приток уже другой речки — Воронусы, прошли два километра на юг, чтобы захватить высоту 206… а и все — в километре западнее протекала с севера на юг река Воронуса, по западным заболоченным берегам которой немцы спешно оборудовали позиции фронтом на восток.

К четырем часам дня дивизию догнали ее подразделения, выделенные ранее на штурм оставленных в тылу опорников и прикрытие флангов — ее позиции занимали пехотные части — дивизия смахнула опорники, протянувшиеся вдоль юго-восточного края клетненского леса и прикрытые со стороны леса Ворминкой, и теперь был открыт прямой путь оттуда на юго-восток. В пять вечера дивизия продолжила путь на юг, вдоль восточного берега Воронусы. Высота 205 в трех километрах, Семки в полутора, переправиться через очередной приток Воронусы, высота 206 в двух километрах, высота 212 еще в двух километрах, еще в километре — Березовка — и начинался лесной массив, тянувшийся вдоль железной дороги до Унечи и дальше на запад. Уже в восемь вечера два танковых и один мотопехотный батальоны дивизии по лесной дороге проткнули километр леса на юго-восток, вошли в Пучковку и сделали последний в этот день трехкилометровый рывок до станции Жудилово. До реки Костра, вдоль которой протянулся фронт в районе Почепа, оставалось еще двадцать километров на восток, но сопротивление все нарастало — только в бое за Жудилово дивизия потеряла семнадцать танков, причем шесть — безвозвратно. Пора было останавливаться. Прорыв был более чем знаменательный — мы отсекли Мглинскую группировку, надрубили южную горловины чуть ли не до середины, и сейчас заходили в тылы опорникам, выставленным немцами на запад против нашей линии Унеча-Стародуб. Правда, это были уже настоящие батальонные опорные пункты, подготовленные к круговой обороне.

Следующий день, двадцатого августа, вторая танковая отражала небольшие контратаки и приводила в себя в порядок — восстанавливала бронетехнику, пополняла запасы топлива и боеприпасов, сдавала позиции пехотным подразделениям. Но время было упущено. Возвращаться на север смысла не было — там оперировала первая танковая. Поэтому вторую танковую мы направили на юг, где она увязла в боях за опорник в Жуково, расположенный на восточном берегу речки Дивна. А с востока он был прикрыт овражистыми и заболоченными истоками другой речушки, параллельной Дивне (название приведено правильно, не Двина, именно Дивна), но текущей на юг. Так что для наступления было доступно только одно направление. Да, надо было включать в состав танковых дивизий подразделения для организации переправ хотя бы через мелкие речушки — в ряде случаев не пришлось бы и метаться по междуречным хребтам, да и сейчас, до середины двадцатого августа, еще была возможность зайти с восточного фланга и взять Жуковку — там у этого опорника был тыл. Не срослось — после часа дня туда начали подходить немецкие пехотные подразделения и окапываться фронтом на восток. Да, идея оперирования только по водоразделам показала свою несостоятельность. Ну, как говорил Ленин — учиться, учиться и еще раз учиться. Собственно, сейчас мы и вырабатывали тактику действий крупными бронетанковыми силами в наступлении на подготовленную оборону. Ведь до этого мы вводили такие силы уже в прорыв, в слабые немецкие тылы, где танки перли по дорогам и сметали тыловые подразделения и колонны. В обороне мы тоже перебрасывали танковые батальоны, но по своим тылам, то есть опять нам была доступна вся местность, в том числе и дороги. Сейчас же требовалось научиться маневрировать — встретив сопротивление, обойти его, нащупать слабину и давить уже там. И, так как сопротивление было обычно вдоль дорог, то требовались средства формирования водных преград. Самое поганое, они у нас уже были. И не БМП с вездеходами, которые пройдут почти везде, вот только без танков. Мы создавали и понтонно-мостовые подразделения. Вот только не догадались включить их в первые танковые дивизии, рассчитывая, что сможем быстро сбивать оборону тыловых частей. Но немцы тоже многому научились на прошедшее время, и их тылы уже не были так беззащитны.

Изъятие подготовленного комсостава из координационных штабов тоже не прошло бесследно. Грубо говоря, мы попросту забыли про середину территории брянско-клетненской группировки немцев. Разгромили опорники по ее северо-западной окраине — вдоль середины клетненского леса, прошли Первой Танковой на север, разгромили опорники вдоль юго-восточной окраины — на западном берегу Судости, дошли почти до Почепа, с запада извилистым ударом Второй Танковой отрезали Мглинскую группировку и вошли в южную горловину. А про центр — тупо забыли! А там ведь шарилось еще много немецких подразделений. И девятнадцатого они начали кристаллизовываться вокруг более сильных, собираясь порой во внушительные группировки, что уже двадцатого пошли на юг, к своим.

Тут, конечно, порадовала устойчивость нашей пехоты практически к любому противнику. Так, один из пехотных батальонов двигался на юг, чтобы уплотнить нашу оборону против мглинской группировки. Так как вездеходов не хватало, то те десять штук, что у них были, перевозили одну роту на пять километров, возвращались, перевозили следующую и так далее — мы опасались слишком разносить подразделения одной части. А те, кого в данный момент не везли, двигались вперед пешком. И так получилось, что на две таких пехотных роты выскочила немецкая группировка численностью под два батальона пехоты и с двумя десятками танков. Причем наших застукали на открытом пространстве, где некуда было спрятаться. Казалось бы — конец котенку. Нифига. Дымовые шашки были не только у немцев, мы ими тоже активно пользовались, причем уже более года. Запулив на поле из подствольников сразу десяток дымовых гранат, колонна под прикрытием завесы рассредоточилась менее чем за минуту. Более того — они начали наступать! Дымное облако разрасталось в сторону немцев. Правда, ветер дул в нашу сторону, но бойцы постоянно подновляли задымление выстрелами из подствольников и ручными шашками. Но дымовых выстрелов было не так много, поэтому наши под прикрытием задымления броском сближались с атакующими их немцами, тогда как те, ничего не видя за дымовухой, стреляли по площадям из танковых пушек еще по старому местонахождению колонны и еще дальше, в расчете на то, что наши отходили назад, к расположенной в километре балке. Кстати, потом, по результатам расследования боя, выяснилось, что если бы они так сделали, их бы раскатали на том поле — не добежал бы никто. А так, вскоре из дымовухи в немецкие танки стали вылетать гранатометные выстрелы, вытягивая за собой своим вращающимся оперением завихренные дымные шлейфы — мы вытянули по флангам щупальца из групп гранатометчиков, которые частыми выстрелами и стали забивать немецкую броню. Причем туши немецких танков были относительно неплохо видны сквозь дымовую завесу, тогда как наших пехотинцев можно было отследить лишь по результатам их деятельности — вылетавшим гранатометным выстрелам. Пока фрицы сориентировались, мы уже подобрались к ним ближе чем на пятьдесят метров — на таком расстоянии были опасны даже кумулятивные гранатки подствольников. Пробить броню корпуса они, конечно, не могли, но повредить гусеницу — вполне — так было стреножено два танка на левом фланге, и еще одному на правом засветили прямо в ось ведущего колеса. За три минуты немцы потеряли девять танков подбитными из гранатометов и еще три — обездвиженными попаданиями в ходовую. Не ожидавшие такого фрицы притормозили свой разбег вниз по полю и стали продвигаться более осторожно. У наших заканчивались выстрелы из РПГ, дымовая завеса постепенно рассеивалась, и лишь неровности поля еще давали какое-то укрытие. Тут бы и конец, но с левого фланга уже ударили выстрелы из СПГ — два, три, пять — и еще два танка задымило, а по обходившей наших немецкой пехоте кинжальным огнем заработали сразу пять крупняков, а вскоре и с тылов левого фланга зазвучали выстрелы гранатометов, слитные очереди и громовое "УРА!!!". Это выехавшая вперед рота, получив сигнал о немецкой атаке, чуть ли не на ребрах гусениц развернула свои вездеходы, перемахнула неглубокий ручеек в полукилометре к северу и вдарила немцам во фланг и тыл. Они этого уже не выдержали и стали отходить в балку. Естественно, отогнав немецкую боевую группу, пехотинцы не стали ее добивать, а лишь блокировали путь на юг и стали ждать подхода штурмовиков и танков. Немцы, будь они не так ошеломлены неожиданно сильным и наглым отпором обычной пехоты, да еще атакованной на марше, могли бы пройти сквозь этот заслон, просто выслав вперед пехоту под прикрытием огня оставшихся танков, благо оба Тигра и Пантера остались на ходу, да и пара четверок и тройка еще были живы. Но к такому они явно не привыкли — мы ведь всегда старались придать нашей пехоте какую-то бронетехнику, потому-то немцы и считали, что пехота без нее в чистом поле будет легкой добычей. Облом.

Несмотря на такие успехи, с центральным участком брянско-клетненского района надо было что-то делать. Всю вторую половину двадцатого августа над ним непрерывно висели наши штурмовики, пытаясь если и не уничтожить, то хотя бы задержать бредущие на юг немецкие колонны и группы солдат. А штаб отовсюду надергивал и спешно отправлял пехотные и танковые подразделения, стараясь перекрыть хотя бы основные пути. Перехватить удалось далеко не всех, и уже утром двадцать первого немцы стали все больше уплотнять оборону на южных берегах Косты, протекавшей в пятнадцати километрах к северу от железной дороги Почеп-Унеча и затем сворачивающей на юг — им удалось-таки сохранить между этими городами южную горловину, которая после разгрома восточной группировки немцев стала просто выступом в нашем фронте. Правда, мглинская группировка немцев была отрезана от этого выступа клином длиной пятнадцать и шириной два-четыре километра, проделанным Второй Танковой, а рославльская группировка и вовсе была надежно оторвана, но это пока и все, что мы смогли достичь за эти два дня — немало, но мы рассчитывали на большее — в мечтах виделся чуть и ли не полный разгром. Дружно сказав "Надо больше танковых дивизий", мы стали компоновать новые ударные части.

Глава 15

Организационные мероприятия продолжались два дня, и к двадцать третьему августа мы сформировали еще три танковых дивизии того же состава — под сотню танков, двадцать САУ, двадцать ЗСУ, три сотни БМП и пара сотен вездеходов, ну, с учетом опыта прошедших дней еще добавили небольшое понтонно-мостовое хозяйство, чтобы танки могли перебираться хотя бы через небольшие ручейки и речки без вызова серьезной техники. Так-то, если сравнивать с соединениями Красной Армии только по танкам, наша дивизия была чем-то средним между танковой бригадой с ее примерно пятьюдесятью машинами и танковым корпусом, с полутора сотнями танков соответственно. Но с учетом того, что каждая БМП была легким противотанковым средством с противопульным бронированием — это была просто силища размером чуть ли не с танковую армию четырехкорпусного состава. Две тысячи выстрелов в минуту, по идее, могли за раз выносить немецкий танковый батальон, если не полк. И если не в чистом поле, то хотя бы в засаде или в обороне. А учитывая то, что БМП и вездеходы — плавающие — эта силища была еще и очень маневренная за счет своей проходимости.

Естественно, мы подбирали части, которые в качестве отдельных батальонов уже повоевали в совместных операциях, координацией которых занимались как раз штабные группы, теперь ставшие их постоянным штабом, поэтому сведение их под единую оргструктуру происходило относительно легко. И у нас еще оставалось много отдельных батальонов — что танковых, что мотопехотных на БМП, что пехотных на вездеходах или грузовиках, но пока они так и оставались отдельными частями, без объединения в структуры более высокого порядка, так как у нас просто уже не было возможности выделить на них на всех штабных офицеров и командира — мы и так сильно оголили наши координационные штабы, так что пришлось выдергивать туда ряд комбатов, чье место занимали их заместители — с ростом количества организационных структур в виде дивизий вертикальные лифты заработали с удвоенной силой — на радость энергичным и амбициозным. Да и мы были не против — глядишь, и удержим их должностями и интересной деятельностью.

За это время фронт устоялся — немцы законопатили-таки свои позиции по берегам Косты, а мы — вдоль Воронусы, так что наступило временное равновесие — ни мы не смогли разбить немецкую группировку в южной горловине между Почепом и Унечей, ни немцы — восстановить связность территорий с мглинской, и уж тем более — с рославльской группировками — все эти два дня и у них, и у нас шло постоянное перемещение войск — обе стороны готовились к новым боям, так как новые реалии не устраивали никого. Но мы были в явном плюсе и собирались еще его усилить.

Тем более что мы продолжали прессовать немецкие опорные пункты, но уже на внешнем обводе нашей оборонительной линии — нащупанная технология наступления с мощной поддержкой штурмовой авиацией за прошедшие три недели уже была хорошо отлажена и, пока фрицы не нашли эффективного противодействия, мы старались отжать максимально возможное количество бонусов — и сдвинуть линию фронта, и обкатать части, и нанести фрицам урон. Ну а что? В день мы могли проводить от восьми до двенадцати таких операций — в зависимости от подготовленности батальонов и штурмовой авиации с ее тыловым обеспечением на данном участке — дороги были забиты, и не всегда удавалось вовремя подвезти топливо и боеприпасы к аэродромной площадке. Это самолетам хорошо — перелетели вместе со своим обслуживающим персоналом на другую — и работают с нее. А грузы приходится тащить по дорогам, так что штурмовики, истратив запасы в одном секторе, перекочевывали в другой, а первый постепенно снова наполнялся топливом и боеприпасами. Но все-равно, даже если посчитать только по живой силе, то в каждой операции мы выдирали из немецкой армии до полутысячи солдат — около двухсот из тех, кто в обороне, да еще триста — из подходящих резервов и в отражении контратак.

Главное — мы били без передышки, в разных местах, но всегда поблизости — вырвем роту здесь, другую — через пару-тройку километров — и в немецком фронте уже образуется прореха, в которую можно просунуть пару-тройку батальонов, чтобы сделать оставшимся в промежутке немцам полуокружение — атаковать-то они не могут — либо нет танков, либо местность для них неподходящая. Так что уже с двадцать третьего мы начали понемногу поджимать и таких полуокруженцев — без поддержки они долго не протянут, и если сразу не пойдут на прорыв — дней за пять додавим снайперами, штурмовиками и новыми атаками. Причем работать по такой схеме мы пока могли только вокруг Брянска и Новозыбкова, что находился в ста километрах к востоку от Гомеля — к этим пунктам вела работающая железная дорога, а вокруг них находились леса, в которых можно было скрытно маневрировать как для окружения, так и чтобы избежать слишком мощных ответных ударов. В других местах было уже не то — сто километров от Новозыбкова до Унечи имели к югу мало лесов, а пятьдесят километров от Почепа в сторону Брянска и лесов достаточно не имели, и железная дорога там еще не была восстановлена, а немецких войск уже хватало. К тому же Брянск и Новозыбков оказались на флангах немецкого наступления, поэтому, в отличие от той же горловины Унеча-Почеп, немцы имели там слабые опорники — почти без минных полей, а некоторые даже и без проволочных заграждений. Голые и беззащитные.

Так и оказалось, что вокруг этих городов всего за два дня немецкая оборона стала напоминать изъеденный мышами сыр. И две из трех новых танковых дивизий — четвертая и пятая — формировались как раз на западном фасе нашей обороны — в Новозыбкове и Могилеве, а одна — у Брянска, но тут и две самых первых были на подходе — мы вывели их из соприкосновения с немцами, перебазировали ближе к Брянску, пополнили техникой и людьми… и зудело применить все это по немцам, и было страшновато вводить их в бой — ведь придется столкнуться с немцами практически лицом к лицу, во встречных боях, да на открытой местности, да при мощной поддержке немецкой авиации — чем дальше на юг, тем ближе их аэродромы и дальше наши. Хотя по аэродромам у нас тоже были новые наработки, и их тоже хотелось испробовать в деле.