Перелом

И наряду с разработкой и освоением новых рецептур, в СССР росли и объемы производства. Так, за последний квартал сорок второго наши только на одном заводе выпустили три тысячи тонн баллиститного пороха. Три. Тысячи. Тонн. За квартал. Только один завод. А это две тысячи кубометров пороха. Для нас это были какие-то умопомрачительные цифры. Мы к этому времени вышли на объемы в пятьсот тонн баллиститного пороха в квартал, или чуть больше трехсот кубов. Большая часть этого пороха шло на заряды для ствольной артиллерии, а на ракеты уходила десятая часть, то есть пятьдесят тонн в квартал. И как-то хватало. Этим порохом можно было снарядить почти пять тысяч ракет. То есть в месяц мы могли сделать полторы тысячи выстрелов по немецким самолетам — часть ракет уходило на тренировочные стрельбы. При среднем расходе три ракеты на самолет мы получали примерно полтысячи сбитых немецких самолетов в месяц — только ракетами, и только сбитыми, а еще сколько-то наверняка были повреждены, но долетели до аэродрома, если не были добиты нашими истребителями. Да, наше производство понемногу увеличивалось — каждый месяц мы добавляли примерно по двенадцать кубометров пороха — восемнадцать тонн, как раз одна новая производственная линия. Из этих дополнительных восемнадцати тонн на ракеты шла едва десятая часть, то есть в месяц мы наращивали производство на полторы сотни ракет, но это все-равно не шло ни в какое сравнение с объемами производства на советских заводах. Ну так мы и не палили реактивными снарядами по площадям за несколько километров — подобные вещи мы делали штурмовиками, а там расход боеприпасов совсем другой — он ведь может стрелять прямой наводкой. Так что хватало. Военные, правда, иногда вспоминали, что "а вот РККА лупит немцев реактивными снарядами", но после встречных вопросов "Вам в квартал пятьдесят тысяч РС или двести тысяч снарядов 85 миллиметров?" каждый раз и однозначно выбирали снаряды для ствольной артиллерии — "ничего, прямой наводкой постреляем". Да и я как-то не готов был размениваться на Катюши, пусть даже с боевой частью калибром в триста миллиметров. Ладно бы сделать Град, с его дальностью под двадцать километров — тут уж маневр огнем дает большие преимущества в купировании прорывов. А дальности в пять-восемь километров, что давала советская реактивная артиллерия, были уже не так актуальны — тут можно и техникой сманеврировать, и натравить стаю истребителей — расход боеприпасов был гораздо меньше, а эффективность — больше.

Глава 8

Внутренняя баллистика двигателей представляла собой отдельную проблему. Сама по себе нитроклетчатка пороха нелетуча, поэтому сгорание пороха происходит слоями. Когда очередной слой нагревается до температур сто-сто двадцать градусов, в нем начинается деполимеризация молекулярных цепей нитроклетчатки. При дальнейшем нагреве до двухсот и выше разрушаются уже эти продукты деполимеризации, и на поверхности появляется жидко-вязкий слой, который начинает испаряться — нитроклетчатка переходит в газовую фазу, которая располагается над жидким слоем пороха. И в этой фазе реакции продолжаются — сначала окислы азота отдают одну молекулу, окисляя углерод и водород, затем, на втором этапе, азот отдает вторую молекулу, полностью восстанавливаясь до молекулярного азота. Причем эти отделения молекул кислорода и их последующее присоединение к углероду и водороду и дают энергию горения — как раз по половине на каждую молекулу.

Чтобы выяснить все эти процессы, наши ученые и лаборанты работали почти год, да и сейчас, в середине сорок третьего, все еще продолжали исследования и, судя по их словам — "там еще лет на пять, если не больше". Ну да, видел я их оборудование. Они даже закатывали в пороховые шашки термопары, чтобы отлавливать температуру на каждом из этапов горения. Ну, уж о хитрых стеклянных и платиновых многосопловых трубках для отбора газов я молчу — их делали чуть ли не сотнями. Да и весь коллектив пороховиков сейчас составлял более тысячи человек. Конечно, это не только сами испытатели, что планировали и ставили опыты, а затем анализировали их результаты, это еще и помогающие им лаборанты, и конструировавшие оснастку технологи, и изготовлявшие ее слесаря и стеклодувы. И это уже не максимальное количество в две с половиной тысячи человек, что трудилось над исследованиями и разработкой технологий летом сорок второго — основная часть технологий была разработана и внедрена в производство, поэтому многих перекинули на другие области исследований, благо методы и подходы одинаковы — что в исследовании и освоении порохов, что моторных масел и прочей химии — смешивай, нагревай, фильтруй, перегоняй да измеряй. Естественно, мы работали в тесной связке с советскими учеными, да что там говорить — на начальном этапе мы только от них и получали формулы, рецепты, методики, и уже потом их апробировали и развивали, так что уже и от нас начал идти в обратную сторону небольшой поток знаний. Надеюсь, пока небольшой — раскочегарились-то наши нехило.

Так вот. Выяснив процессы горения, мы выяснили и условия их стабильного протекания. Прежде всего, для всего процесса горения было важно поддерживать давление в нужном диапазоне. При слишком низком давлении горение затухало или было нестабильным — вторая фаза горения активно проходила только при давлениях больше двадцати атмосфер, а без этого не до конца прореагировавшие продукты просто выносились из двигателя. К тому же при пониженном давлении снижалась не только теплота сгорания, но и теплопроводность газового слоя, отчего поверхность шашки нагревалась менее интенсивно, соответственно, меньше производилось продуктов распада нитроклетчатки, что еще больше снижало интенсивность горения. Но и высокие давления были вредны — порох сгорал слишком быстро. Это в артиллерийских системах были нужны давления в сотни атмосфер, чтобы успеть придать снаряду высокую скорость, а значит успеть полностью, всем зарядом сгореть еще в канале ствола, до того, как выбросит наружу — у нас были курьезные случаи, когда мы на волне первых успехов попытались заменить в гаубичных зарядах порох единообразными фракциями — что для больших, что для малых зарядов. Да, когда стрельба идет на больших зарядах, трубчатый порох вполне подходит — его соломки быстро создают очень высокое давление, при котором сгорание еще больше ускоряется. Ну и для чего, спрашивается, в малых зарядах нужен пластинчатый порох? Заменим его трубчатым, и это сэкономит нам несколько производственных линий. Нифига. Когда из ствола вслед за снарядом вылетели и догоравшие трубки пороха, мы первые три секунды смотрели друг на друга с немым удивлением. Ну, пока кто-то не крикнул "Ложись!" — снаряд, получивший совсем небольшую скорость, плюхнулся метрах в пятидесяти и на наше счастье не взорвался. Тут-то до всех сразу и дошло, зачем в малых зарядах применяли порох мелких фракций. Пустого объема-то в гильзе на таких зарядах много, и чтобы порох сразу создал большое давление, нужна большая поверхность сгорания. И трубки тут никак не подходят — пока они начнут гореть, пока создадут давление, а снаряд уже начнет двигаться, увеличивая объем камеры сгорания — вот трубкам и не хватило давления, чтобы гореть быстро. Это еще хорошо, что они все-таки смогли врезать снаряд в нарезы, протолкнуть его через ствол и выпихнуть наружу — а то тот так бы и остался внутри. Век живи — век учись.

Но это в снарядах. В ракетах же было важно, чтобы порох горел подольше, малыми порциями, чтобы он подольше подталкивал ракету по направлению к цели. Да и ограничения по массе были не последним фактором — ведь шашки свободно лежали внутри корпуса, соответственно, все давление газов передавалось и на корпус. Ну, не совсем свободно — они удерживались несколькими решетками и системой проволок, чтобы не болтались внутри корпуса, пока горят, а то от ударов могли и растрескаться, отчего площадь горения, а, следовательно, и давление, повышались, отчего, в свою очередь, еще больше повышалась скорость горения. Но из-за того, что стенки корпуса свободно омывались горячими газами, их толщина в том же РС-132 была пять миллиметров. И эти пять миллиметров должны были выдержать не только высокое давление, но и температуру, которая снижала предел прочности стали. Правда, недолго — двигатель работал меньше секунды, поэтому сталь слишком ослабнуть не успевала из-за инерции прогрева. Нам же, чтобы достичь больших высот и при этом не нарваться на большие ускорения, надо было повышать длительность работы двигателя. Но это требовало изменения всей внутренней баллистики двигателя, включая сопло.

Поэтому в первой половине сорок второго мы шли по пути изменения механической конструкции ракет, стараясь кардинально не менять ни состав топлива, ни геометрию шашек. Так, еще весной сорок второго мы начали покрывать изнутри стенки теплозащитой на основе оксида магния, что позволило снизить их толщину на два миллиметра — а это почти восемь килограммов сэкономленного веса. Да еще количество взрывчатки снизили до полукилограмма, и толстый корпус снаряда заменили стеклопластиковым обтекателем, а в качестве поражающих элементов применили стальные шарики. Правда, сэкономленный на боевой части вес был съеден аппаратурой управления, но вот уменьшение веса корпуса ракетного двигателя, использование стеклопластиковых стабилизаторов вместо стальных, повысило высотность ракет с изначальных трех до четырех с половиной.

Но это было все, что мы смогли выжать из советских снарядов без изменения конструкции и рецептуры пороха. И с рецептурой пороха было сложнее.

Попытка полностью заменить динитротолуол на нитроглицерин летом сорок второго нам не удалась — горение оказалось нестабильным, возникал и пульсации и затухания. Так-то идея была отличной — калорийность нитроглицерина на сорок процентов выше, чем у ДНТ, а кислородный баланс — вообще положительный, то есть получаем более полное сгорание пороха, соответственно, повысится и температура газов, и их объем, а значит и тяга. Да и для стабильного горения такому пороху требовалось всего двадцать атмосфер, а не минимум сорок, как нашему и советскому. Англичане с американцами такой порох и применяли — в артиллерии уже и сейчас, а потом мы узнали и про ракеты. И, кстати, они тоже столкнулись с таким нестабильным горением. Попробовали мы и немецкий — дигликолевый — порох. Причем нескольких сортов, с калорийностью начиная чуть ли не от двух с половиной тысяч килоджоулей на килограмм, или примерно шестьсот килокалорий — это сравнить с нашим в три шестьсот килоджоулей, или восемьсот шестьдесят килокалорий. С ним было еще хуже — и ниже импульс, и минимальное давление требовалось чуть ли не шестьдесят атмосфер, а лучше — восемьдесят. А это снова — утолщение стенок корпуса — наши три миллиметра такое давление держали уже не всегда. Хотя, конечно же, на таком менее калорийном порохе живучесть артиллерийских стволов возрастала чуть ли не в три раза — мы это прочувствовали, когда перевели часть трофейной ПТО на наши пороха — стволы стали выгорать значительно быстрее, и лишь напыление металлов как-то замедляло износ стволов. В своих зенитных ракетах, кстати, немцы использовали все-таки нитроглицериновый — со своим у них тоже не получилось. Точнее, со своим они пробовали делать уже после того, как Гитлер сказал своим конструкторам "Сделайте точно как у русских".

Но это мы узнали уже в сорок третьем. Пока же мы проводили десятки опытов в день, пытаясь преодолеть рубеж в пять километров.

Но все-таки очередной шаг мы сделали снова благодаря советским разработкам — в июне сорок второго мы получили чертежи нового снаряда М-13 от Катюш — руководство СССР наконец-то сочло возможным передать нам эту "секретную" разработку, о которой знали даже немцы. В основе нашей первой конструкции лежал РС-132, который мы нашли на складах. Длиной 845 миллиметров, весом двадцать три килограмма, менее чем с килограммом взрывчатки и менее четырех килограммов ракетного топлива, он развивал скорость в триста пятьдесят метров в секунду. М-13 был более продвинутой конструкцией, которую приняли как раз двадцать первого июня сорок первого — да, накануне войны — специально для наземной реактивной артиллерии. Именно эти снаряды дебютировали в знаменитом обстреле железнодорожного узла Орши четырнадцатого июля сорок первого. И новый снаряд был посолиднее своего авиационного родителя — длиннее на шестьдесят сантиметров — 1415 мм, общим весом сорок два килограмма, с массой боевой части двадцать один килограмм, из которых почти пять килограмм приходилось на взрывчатку, и с массой ракетного пороха уже в семь килограмм. Дальность стрельбы по наземным целям составляла более восьми километров, а максимальная скорость оставалась той же при длительности работы двигателя семь десятых секунды.

Вот это была уже серьезная конструкция, в которой много чего можно было убрать. Естественно, первой "пострадала" боевая часть. Ее вес мы уменьшили до четырех килограммов — килограмм взрывчатки, два с половиной килограмма поражающих элементов, ну и корпус со взрывателем. Также сделали тоньше корпус, на чем сэкономили еще пять килограммов. Увеличили и длину двигателя, повысив количество пороха до десяти килограммов. А между двигателем и боевой частью разместили новый блок управления.

Я, как ЭВМщик, даже не сомневался в том, что нам надо применять полностью электрическое управление ракетами. На наших первых ракетах так и было — оперение получило элероны, которые отклонялись электромагнитами. Блок управления, правда, был также размещен между боевой частью и ракетным двигателем, иначе его пришлось бы защищать от тепла, выделявшегося этим двигателем. Да и некуда было его в хвосте помещать — там сопло, стабилизаторы — и все. Так что либо размещать между стабилизаторами, херя всю аэродинамику, либо наращивать длину хвостовой части, а газы пропускать по длинной трубе, ну и опять же — херя всю аэродинамику. И так-то после наших доработок центр масс несколько сместился назад, так что устойчивость ракеты снизилась, а тут она снизилась бы просто катастрофично — блок управления весил пять килограммов, и даже без учета выгорания топлива центр масс сразу был бы за центром давления, и оператору бы пришлось постоянно вертеть рукояткой управления только чтобы удержать ракету на курсе. Так что от блока управления к электромагнитам тянулись провода, закрытые изоляцией — и электрической, и тепловой.

И в новых ракетах я тоже предполагал примерно такую же схему. Но тут ко мне пришли конструктора и стали убеждать меня, что надо переходить на другие схемы. Что более всего меня поразило, так это их полное единодушие в данном вопросе. Обычно они приходили к консенсусу после долгих обсуждений и споров, когда доски были не по одному разу исписаны формулами и исчерчены эскизами и схемами, а то приходилось ставить и натурные эксперименты. Тут же — "Хотим гидравлику" — и все тут. Почти ультиматум.

Стали разбираться. И оказалось, что да, гидравлика — не такой уж страшный зверь, как я себе его представлял, а даже совсем наоборот — очень полезная штука. Все дело в потребных усилиях на рулях и в массовой отдаче приводов разных схем — в гидравлических или пневматических она была чуть ли не в десять раз выше, чем в электрических системах. То есть в гидравлике один килограмм оборудования мог дать в десять раз больше мощности. Все дело в том, что в электрических системах крутящий момент ограничен магнитными силами, действующими между ротором и статором. То есть если мы хотим получить более-менее приличные управляющие усилия, нам потребуется более мощных электромотор, который, замечу, практически целиком состоит из медной обмотки, пластин статора и пластин ротора. Стальных. То есть тяжелых. А в той же гидравлике — сравнительно легкие трубочки, пусть и медные или стальные, золотниковые механизмы — да, чуть потяжелее, но не сравнить с массивными электромоторами, еще электромагниты — для управления этими золотниками, но они, опять же, существенно легче, так как им требуется мощность только для управления, а не для непосредственного привода рулями. Ну и сравнительно легкая жидкость. Которую можно сжимать до двух-трех десятков атмосфер. Проблема лишь в уплотнениях да насосе, но и тут конструктора уверили, что можно поджечь пороховой заряд в небольшой емкости — так и получим нужное для работы гидро- или пневмосистем давление. Ну, понятное дело, если тянуть трубки через весь корпус, то тут уже можно было бы и поспорить, но конструктора продумали и этот момент — когда они развернули очередной эскиз, уже с общей компоновкой ракеты, я сразу выдал — "Утка!". Да, на эскизе была ракета со схемой управления "утка" — за боевой частью шел блок управления, из которого торчали лопасти управления, а в хвосте — лопасти стабилизации, которые уже не занимались управлением. И вся гидросистема хорошо так и компактно размещалась между этими лопастями управления, а к хвостовым стабилизаторам не тянулось вообще ничего. Да, пожалуй, могло и сработать — расчеты показывали экономию почти в три килограмма — скорости-то подросли, соответственно, усилия на рулях тоже становились больше — вот и получалось, что электромагнитами уже не обойтись, да и муторно было с ними управляться — нужно было что-то более стабильное, что не тратило бы энергию на поддержание управляющих плоскостей в каком-то положении — так-то энергия тратилась на постоянную подпитку электромагнита, а тут — довернул передачу, ну или шток — и он зафиксировался в этом положении. Сам. Правда, менять его положение требовалось практически постоянно, но по тем же расчетам получалось, что на сдвиги гидравлических приводов будет все-равно тратиться чуть ли не в десять раз меньше электроэнергии, чем на электромагниты. Так что их по любому надо было заменять, и вопрос был только в том, на что именно — на электромоторы с передачами или на гидравлику-пневматику.

— Вот кстати и на весе механических передач можно сэкономить — приводы там, редукторы… А уж моторы — чтобы сделать их меньше, надо повышать напряжение, а там возникают проблемы со щетками, да и батарей надо больше, так что…

— Ну все, все, уговорили! А на чем остановились-то?

— Да пока склоняемся к гидравлике — там и угловые скорости в десять раз выше, и несжимаемость, а, значит, и точность позиционирования…

Судя по тому, как большинство за редким исключением закивало головами, народ уже решил в пользу гидравлики.

— Только привлеките разработчиков строительной техники — они этой гидравликой уже больше полугода занимаются.

— Да мы уже…

— Ну отлично. Так и решим.

Ага, горизонтальные связи в виде межотраслевых комитетов и рассылки бюллетеней работали. Ну и отлично.

И, надо сказать, новые силовые приводы ракеты показали себя просто замечательно. Собственно, ракета управляется двумя источниками управляющих сигналов, работающими одновременно. Первый источник — оператор, который направляет ракету на цель. До того, как мы перешли на радиолокационное наведение, оператор наводил ракету с помощью телескопов разной кратности — обзорного, с увеличением в десять крат, и прицельного, с увеличением в двадцать. Обзорный позволял находить цель при первоначальном поиске и при наведении, если она выскочит из прицельного. Ну а прицельный позволял наводить более точно и более точно подавать команду на взрыватель. Сначала наведение телескопов и управление ракетой было не связано между собой — оператор следил за целью, поворачивая телескоп одной рукой, а другой — поворачивал рукоятку управления, сигналы с которой передавались на ракету. Схема была явно сложновата, поэтому уже в августе сорок второго в войска пошли системы наведения, в которых ракета управлялась непосредственно поворотами телескопа. Ну, для случаев, когда происходило какое-то рассогласование, например, когда сильный толчок нарушит ориентацию гироскопов, было оставлено и ручное управление, которым оператор мог довернуть ракету на свой маршрут и продолжить управлять ею через телескоп. Правда, при полетном времени в несколько секунд такое удавалось не каждому. И, отслеживая таким образом полет ракеты, оператор направлял ее фактически наперерез, чем снижал перегрузки при маневрировании — наши гироскопы еще не были настолько хорошими, чтобы уравновешивать большие перегрузки — точность изготовления была недостаточной, поэтому мы раскручивали их недостаточно, чтобы они не сместились при слишком резких толчках и поворотах.

Но чрезмерные перегрузки все-равно случались. И именно из-за второго канала управления — собственно стабилизации ракеты. Она ведь летела в воздухе, в котором есть возмущения, вихри, восходящие потоки, то есть она летела в неоднородной среде, которая старалась сбить ракету с пути, заданном оператором. Так помимо неоднородностей среды были и неоднородности изготовления самой ракеты — микрометровые различия в конусности сопла или окружности критического сечения, в процессе горения пороха, в минимальной неодинаковости стабилизаторов — все это также старалось развернуть ракету вокруг оси или повернуть в сторону. И, наталкиваясь собственными неровностями на неровности среды, ракета могла отклоняться очень существенно. Но особенно опасным был именно поворот вокруг оси — ведь управление рассчитано на определенное положение рулей в пространстве, и если ракета повернется, то управляющее воздействие, предполагающее поворот, например, вправо, будет на самом деле поворотом вправо и вверх — управлять таким реактивным снарядом станет очень трудно, а то и невозможно.

И если для старых скоростей хватало и управления на электромагнитах, то на новых ракетах скорости были уже чуть ли не в два раза выше — почти шестьсот метров в секунду. Соответственно, возрастали и нагрузки на рулевое управление. Поэтому новые гидравлические приводы и пришлись как нельзя кстати — их мощности хватало, чтобы преодолевать сопротивление воздуха и поворачивать лопасти на нужный угол, а их компактность и вес не перегружали ракету. Причем, если в старых ракетах с оптическим наведением еще как-то можно было обойтись и электрическими схемами, то в новых ракетах с радиолокационным наведением без гидравлики было уже никак. И все потому, что в новых ракетах мы ухудшили саму динамику полета. Старые ракеты направлялись оператором, поэтому он сам мог предсказать положение цели через некоторое время и, соответственно, он мог направить ракету в ту точку. Получалось, что ракета летела почти по прямой в точку предполагаемой встречи с целью, лишь изредка доворачивая по командам оператора, ну и постоянно борясь со своими неоднородностями и неоднородностями воздушной среды. В новых же ракетах, с радиолокационным наведением, ракета летела точно на цель. В каждый момент времени. А цель ведь сдвигается. Соответственно, и ракета постоянно доворачивает вслед за целью. Так мало того, что цель сдвигается, радиолокационный сигнал тоже непостоянен, он показывает положение цели плюс-минус какой-то градус, причем, из-за неоднородности приходящих сигналов, этот сигнал может чуть ли не скакать на несколько градусов. Мы, конечно, сразу же сделали фильтры, которые выдавали средний угол между несколькими замерами, поэтому такое скакание сглаживалось. Но все-равно ракете приходилось маневрировать не только из-за неоднородностей, но еще и из-за движения цели и "движения" сигнала. И особенно — на конечном участке, где до цели оставалось уже совсем ничего, соответственно, в каждый момент времени она сдвигалась на все больший угол и ракете приходилось все сильнее маневрировать. То есть перегрузки возрастали многократно. Все потому, что мы пока не разработали схему автоматического предсказания положения цели. Правда, осенью сорок третьего ожидалась рабочая схема ручного предсказания, когда оператор мог направлять ракету не на цель, а в точку пространства перед целью — почти как в старых ракетах с визуальным наведением, но на новой технологической базе. Но в августе сорок третьего такой аппаратуры еще не было. Так что без гидравлики было уже совсем никак.

Правда, пришлось очень много поработать над самой схемой управления. Ведь сам поворот не происходит одномоментно — раз! — и повернули. Нет, это целый переходный процесс. Ведь на момент поворота лопасти ракета летит еще в старом направлении, соответственно, чтобы повернуть, необходимо преодолеть инерцию этого движения и направить ее на новый путь. А тут еще и упругость воздуха, который сначала препятствует движению ракеты, а потом, когда ракета поменяла свое положение, это сопротивление постепенно исчезает, но при этом еще продолжает действовать инерция, да к тому же, часть корпуса и рулей находится в завихрении, в так называемой тени. А при достаточно резких поворотах начинает играть роль и инерция отдельных частей ракеты. В общем, нюансов было просто море. И все их пришлось исследовать. Так, только за второе полугодие сорок второго мы выполнили более трех тысяч продувок, снимая показания с датчиков. И еще порядка шестисот пробных запусков, чтобы выявить то, что не учли или не проявилось при продувках — для этих целей мы сделали специальные исследовательские ракеты, в которых вместо боевой части были установлены парашютная система и дополнительная передающая аппаратура, которая считывала и передавала данные со множества датчиков, установленных на ракете — давление на рулях, сопротивление рулям, давление на корпусе в нескольких точках, угловые ускорения. И на основе этой информации мы потом разбирали полет — почему пошла штопором, или почему воткнулась в землю сразу после старта, или почему вдруг завиляла после вроде бы небольшого поворота. Мы составляли математическую модель полета, чтобы затем переложить ее в коэффициенты усиления каскадов схемы управления.

Глава 9

И сорок второй и сорок третий мы работали только по статически устойчивым ракетам, которые, если к ним кратковременно приложить возмущающее их полет воздействие, через некоторое время возвращаются в первоначальное положение. Так-то, при достаточно мощных приводах органов управления, высоком быстродействии самих этих органов и достаточности их аэродинамических усилий, можно отправлять в полет хоть стол — просто рулевым приводам придется сильнее компенсировать постоянно возникающие опрокидывающие моменты, отчего частота колебаний приводов будет очень высокой и с довольно большими амплитудами. И как раз статически устойчивая ракета требует меньших частот колебаний приводов, чем статически неустойчивая, то есть ей требуется реже "махать" рулями — ведь она стремится вернуться в стабильное состояние, как бы сама гасит возникающие от возмущений колебания, а вторую — наоборот — надо постоянно возвращать в устойчивое состояние — и для них нужны рули с частотой колебаний — точнее — управляющих поворотов — как минимум в два-три раза выше, чем для устойчивой, то есть стабильной ракеты. Соответственно, неустойчивой ракете требуется более мощный привод, что увеличивает массу оборудования, а следовательно и ракеты. Правда, есть и обратная зависимость — статически устойчивая ракета требует больше усилий для поворотов, то есть при одинаковых приводах она менее маневренная, и чтобы повысить маневренность, ей, наоборот, потребуются более мощные приводы. Так что после некоторых значений потребных угловых скоростей поворота выгоднее применять как раз неустойчивые ракеты. Но пока, для сравнительно небольших скоростей наших целей, было разумнее применять статически устойчивые ракеты, тем более что не требовалось попадать ракетой непосредственно в самолет, а можно было подорвать ее на некотором расстоянии — поражающие элементы и ударная волна вполне способны разрушить или хотя бы повредить тонкие элементы конструкции немецких самолетов — все-таки это не баллистическая ядерная боеголовка, и даже не бронированный ударный вертолет.

Но и на этом пути нашим ракетчикам пришлось хорошенько потрудиться. Ведь, к сожалению, нельзя просто так взять и поменять, скажем, длину ракеты, или размах крыльев — от этого меняется вся аэродинамика ракеты. При ее полете аэродинамическое сопротивление приложено в центре давления и давит назад. И при маневрах аэродинамические силы прикладываются к центру давления. А вращаться под действием этих сил ракета будет вокруг центра масс всех ее частей. И в зависимости от их взаимного расположения этих центров характер вращения будет различным, а в зависимости расстояния, или плеча между этими центрами — зависит скорость этого вращения. Можно представить ракету в виде стержня, который прибит гвоздем в центре масс, а аэродинамические силы — рукой, которая толкает стержень в точке, соответствующей центру давления, причем толкает, как правило, не точно вдоль стержня, а почти всегда — под некоторым углом. Так, если центр масс находится впереди центра давления, то получается, что толкание выполняется в направлении от центра масс, то есть стержень как бы тянут. Поэтому, слегка повернувшись вокруг центра масс, ракета успокоится в новом положении, до следующего толчка — это статически устойчивая ракета. А вот если центр масс находится сзади, то аэродинамические силы, наоборот, направлены в сторону центра масс и опрокидывают ракету, поворачивая ее вокруг центра масс вверх или вниз или вправо-влево — ракета получается статически неустойчивой. Поэтому местоположение этих двух центров оказывает определяющее влияние на устойчивость ракеты в полете. Да и не только ракеты, а любого летящего тела.

То есть надо так разместить центр давления, чтобы он был сзади от центра масс, причем не слишком близко, чтобы был запас устойчивости, иначе придется тратить много энергии на выравнивание ракеты. Но и слишком далеко размещать тоже не надо, иначе много энергии придется тратить уже на ее повороты. И вот, наши конструктора после каждого изменения в конструкции ракет пересчитывали положение центров давления, и если они не устраивали, то меняли габариты отдельных элементов. Собственно, ракету разбивали на отдельные элементы — носовую часть, цилиндрическую часть с блоком управления и ракетным двигателем, хвостовую часть, рулевое оперение и крылья — и для каждой рассчитывали центр давления данной части, а затем, исходя из расстояний между ними — общий центр давления всей ракеты. И затем сравнивали его с положением центра масс. Причем обе величины менялись с течением времени полета — от давления воздуха и скорости полета менялось положение центр давления, а центр масс менял свое положение по мере выгорания топлива — он сдвигался вперед, увеличивая устойчивость и уменьшая маневренность. Соответственно, конструктора разбивали возможные режимы полета на сетку значений скорость-давление воздуха — и для каждого узла рассчитывали положение центров. Для "вертикалок" было проще — они летели только вверх, поэтому у них хотя бы давление менялось только в одну сторону. У новых же ракет, что мы впервые применили в начале августа сорок третьего, полет мог происходить и по горизонтали. Соответственно, набор сочетаний давление-скорость-масса увеличивалась многократно. И без ЭВМ расчеты заняли бы очень много времени. А так, за полчаса просчитав все контрольные точки, ЭВМ распечатывала несколько страниц с цифровыми колонками, и конструктора погружались в их изучение, изредка выдавая "Ага! Я же говорил!" или "Зар-р-раза! Опять ушла в минус!". И по результатам расчетов делали перекомпоновку — удлиняли или укорачивали нос, чтобы сдвинуть центр давления назад или вперед, удлиняли или укорачивали корпус, чтобы сдвинуть центр вперед или назад, меняли размах или форму крыльев — последним пользовались чаще всего, так как корпус нельзя было делать слишком коротким, иначе не поместится топливо и аппаратура, его нельзя было делать и слишком длинным, чтобы он мог выдерживать перегрузки при маневрах — ограничений хватало. Мы поэтому-то и оставили толщину стенок в два миллиметра и дальше не снижали — иначе без стрингеров корпус получался очень нежестким и сминался даже при небольших маневрах — это мы выяснили даже без полетов, на стендах. А вот что проявилось только в полетах, так это возникновение резонанса между рулями и корпусом — при утоньшении стенок собственная частота корпуса уменьшалась, а при уменьшении устойчивости возрастала частота колебаний рулевого оперения, так как приходилось чаще подправлять начинавшую сходить с курса ракету. И в какой-то не очень прекрасный момент эти частоты стали близки. Первая ракета просто отказала и грохнулась на землю. Оказалось, в ней разрушились три лампы — аппаратура не была разбита вдребезги только потому, что парашютная система управлялась в том числе и набегающим потоком, механически — прекратился поток — выпускай парашют. Но причина этого была непонятна. И пришлось сделать более сотни запусков, прежде чем нашли виновника — ведь частоты совпадали далеко не всегда — в какие-то дни воздух был, например, спокоен, и требовалось меньше подруливаний — ракета идет нормально. В какие-то дни, наоборот, возмущений воздуха слишком много, и требуются постоянные подруливания, но, видимо, рулевое управление быстро проскакивало резонансные частоты — и ракета снова летела нормально! На этом резонансе мы потеряли полтора месяца — как раз октябрь сорок второго и половину ноября.

Много промучались, но сделали кучу стендов, так что все больше испытаний проводилось на земле. Так, в январе сорок третьего мы сделали только семнадцать пробных запусков уже практически готовых изделий, тогда как еще в июле сорок второго пробных запусков было больше сотни — с появлением каких-никаких математических моделей полета мы смогли точнее предсказывать поведение всей конструкции и отдельных узлов, и на основании этих предположений ставить опыты для проверки — протрясти на вибростендах с нужными ускорениями, продуть ракету в сверхзвуковых потоках при заданной последовательности маневров, чтобы уточнить перегрузки — одних сверхзвуковых труб у нас было уже пятнадцать штук. И, надо заметить, даже для дозвуковых труб это был не просто мощный мотор с вентилятором — ведь ракета летит в более-менее однородном воздушный потоке, а вентилятор дает очень возмущенный поток, соответственно, его надо успокоить — пропустить через длинную трубу с поворотами, да еще через несколько коробчатых конструкций с множеством длинных и узких "коробов", чтобы они запараллелили потоки. А для сверхзвуковых труб недо еще добавить и сопло Лаваля, чтобы из дозвукового потока получить сверхзвуковой.

Ну, по сверхзвуковым потокам во второй половине сорок второго у нас было уже много специалистов. И появились они в процессе разработки оборудования для напыления металлов. Получив первые работающие схемы еще осенью сорок первого, разработчики не стали останавливаться на достигнутом, а наоборот, стали наращивать свои усилия — как количеством оборудования для исследований так и самими исследователями. И помимо исследований свойств самих напыляемых материалов, важной частью стали исследования истечения горячих газов через сопла — ведь там надо сжигать топливо — керосин, бензин, метан или что-то другое, подавать продукты сгорания в патрубок, где они будут подхватывать распыляемый металл, расплавлять его и затем переносить к поверхности напыления. Так вот на всем этом пути требовалось поддерживать и нужную температуру, и скорость потока, и его постоянство. А это — практически газодинамика в неприкрытом виде. Быстро поняв, что чем выше скорость потока, а, значит, и частиц напыляемого металла, тем плотнее и надежнее получаются напыляемые слои, исследователи начали работать со сверхзвуковыми потоками, благо сопло Лаваля было известно уже не одно десятилетие. Но с режимами, методами регулирования, составами горючей смеси наши работали еще полгода, зато к осени сорок второго, практически через год после начала работ вообще по напыляемым металлам, мы уже использовали аппараты со сверхзвуковым напылением. Помимо более прочных покрытий, мы получили наборы аппаратуры для исследований в термодинамике, а также более двухсот более-менее опытных исследователей. И вот, покорив очередную высоту, эта беспокойная команда стала озираться вокруг — где бы еще приложить свои силы. Ведь идти на фронт мы им запретили — повоевали каждый по паре-тройке месяцев — и хватит. Пусть отдают долги Родине в цехах и лабораториях. И на фронт-то отпускали не сразу всех, а по очереди. А не отпустить было нельзя — ситуация была близка к бунту — "Все воюют, а мы тут в теплых местечках сидим!". Ну, хорошо — повоевали, получили ордена и медали, некоторые даже пролили кровь, а теперь — за работу! Некоторых из этих ученых-милитаристов мы отвлекали на ракетную тематику и ранее, когда надо было разбираться с соплами — как с изучением советских конструкций, так и с разработкой собственных. Поэтому тема лежала фактически на поверхности и, так как проблема создания собственных конструкций встала уже в полный рост, мы, что называется, нашли друг друга. Временно оставив на разработках новых аппаратов напыления лишь небольшую часть, остальные исследователи дружно навалились на ракеты — в управлении скоростными газовыми потоками они съели уже не одну собаку.

Ведь истечение газов не менее важно, чем горение пороха, так как сначала мы контролировали скорость горения только давлением — чем выше давление, тем выше скорость горения. Это объясняется тем, что, во-первых, давление приближает область горения к поверхности шашки, точнее, горение начинается раньше, во-вторых, чем выше давление, тем выше теплообмен, соответственно, тем больше шашка получает тепла и тем интенсивнее ее состав разлагается и испаряется, в свою очередь поддерживая горение.

В замкнутом пространстве, каковым является гильза патрона или снаряда, этот процесс нарастает лавинообразно, и порох сгорает очень быстро, а при некоторых значениях может и сдетонировать. В ракетных же двигателях присутствует сопло, которое выпускает часть газов наружу, за счет чего и создается реактивное движение. Так вот совместной задачей пороховиков и сопловиков и было поддерживать нужное давление в двигателе при нужном расходе газов в реактивной струе. То есть пороховики обеспечивали скорость горения, достаточную для генерации газов, а сопловики обеспечивали расход газов, формируя и реактивную струю, и ограничивая давление в камере. И баланс прихода и расхода газа надо было соблюсти так, чтобы давление не нарастало постоянно, все увеличивая тем самым скорость горения, но и не падало бы, тем самым уменьшая эту скорость.

Так, при давлении в двадцать атмосфер скорость горения — четыре миллиметра в секунду, при ста атмосферах — уже сантиметр, при двухста — полтора. Но это для одной марки пороха. Для другого пороха картина будет выглядеть иначе — при двадцати атмосферах он вообще не будет гореть, а при сорока горит со скоростью сантиметр в секунду, но при двухста его скорость всего четырнадцать миллиметров. То есть марки пороха различались не только калорийностью, но и реакцией на повышение давления — одни повышали скорость резче, другие — мягче. Более резкие хороши для стартовых ракет, а вот для маршевых двигателей надо бы помягче, ведь давление в камере двигателя непостоянно из-за непостоянства характеристик шашек — недостаточно тщательное смешивание или прессовка оставляют в шашке неоднородности, и при достижении их огонь движется то быстрее, то медленнее. Соответственно, давление то растет, то падает. В некоторых пределах, конечно, но все-таки. Соответственно, более резкий порох при том же повышении давления начнет гореть более быстро, чем более мягкий, и полет получится более рваным, это если ракету вообще не разорвет большим давлением.

Но скорость горения в общем-то зависит не столько от давления, сколько от температуры у поверхности шашки, а уж как она поддерживается — другой вопрос. Так, при пятиста градусах горения практически нет, при тысяче оно идет со скоростью три миллиметра в секунду, при тысяче двухста — уже восемь, а при полутора — уже почти два сантиметра. Причем температуру можно поддержать не только давлением, но и введением компонентов, которые будут гореть жарко. С моей подачи в порох начали вводить порошок алюминия, что позволило снизить давление в камере на пять атмосфер, и заодно повысить стабильность горения — нужная температура-то теперь была практически всегда. Но порошок отнимал кислород у клетчатки, поэтому наши стали сыпать в порох еще и селитру. Ну, в принципе она является окислителем в черном порохе, поэтому это было логично. Но в моей памяти всплыло, что в ракетах использовали перхлорат аммония, и я закинул и эту мысль. Оказалось, что он еще лучший окислитель — в его молекуле было на один атом кислорода больше — четыре атома вместо трех, как в калийной селитре. И разлагался он начиная уже со ста пятидесяти градусов, а не с четырехсот, как селитра, то есть стабильность зажигания и горения смеси с участием перхлората была выше. К тому же он при разложении давал только газообразные вещества, в то время как селитра со своим калием давала твердые частицы — то есть повышался еще и выход газа, а ведь именно газ давал реактивную струю. Так мы немного приблизились к смесевому топливу, о котором я либо забыл, либо вообще не знал, а у местных так и вообще без вариантов. Но впервые идея была реализована осенью сорок второго, когда мне продемонстрировали яркое горение обычной смолы с гудроном — наши просто смешали все это с алюминиевым порошком и тем же перхлоратом аммония:

— Смотрите, нам уже и пороха не надо!

— Молодцы. Когда можно будет запустить в производство?

— Есть проблемы с эксплуатацией — смола ведь может размягчиться и потечь… Может — в артиллерийских снарядах такое пригодится?

— Может… А каучук не пробовали? — в голове снова всплыл небольшой фактик про современные мне ракеты.

— Хм… в принципе, в нем тоже есть углерод и водород… надо попробовать…

— Попробуйте. — в принципе, натуральный каучук у нас тоже был — мы восстановили в местных колхозах и совхозах довоенный объем посадок каучуконосов — гваюлы, коксагыза и таусагыза — до войны эти растения Средней Азии выращивались в том числе и в БССР, и адаптировал их к условиями Европейской части СССР никто иной, как академик Лысенко. Вот мы и подхватили это дело, заодно восстановив и переработку каучука на Бобруйском химзаводе — местный каучук перерабатывали здесь начиная с тридцать седьмого года.

Так что ракетчики попробовали, и у них получилось — небольшие шашки, что они отлили из смеси каучука, алюминиевой пудры и перхлората аммония, и затем нагрели для затвердевания, горели ярко и мощно.

Получалось, что при объеме перхлората в семьдесят процентов, алюминия — в двадцать и десяти — каучука, удельный импульс был почти две с половиной тысячи ньютонов в секунду на килограмм топлива, температура горения — три с половиной тысячи градусов, и скорости горения — от семи до шестнадцати миллиметров в секунду. То есть показатель степени — ниже, чем у баллиститных порохов. И это был не предел — наши ставили опыты с добавлением взрывчатки — ДНТ, ТНТ, гексогена — так там удельный импульс и температуры получались еще выше, а скорость горения — ниже. То есть ракета могла лететь на большее расстояние с меньшим запасом топлива. Самое главное — получалась очень технологичная схема изготовления шашек — вместо прессования их можно было отливать в формы — кажется, мы получали массовое производство ракетной техники. Не знаю, насколько оно нам было нужно в данный момент, но на будущее точно пригодится — хотя бы в качестве средства быстрого развертывания мобилизационных мощностей.

Но наши ракетчики пошли еще дальше. Действительно, а чего мы отливаем шашки в формы, затем формируем из этих шашек заряд, затем вкладываем его в корпус… Почему бы не отливать сразу в корпус? К сожалению, эту мысль высказал один из "студентов", поэтому поначалу к ней отнеслись прохладно, но, вместе с тем, идея не выглядела совсем уж бредовой. Даже наоборот. Поэтому на очередном техническом комитете все-таки решили проверить и ее. И по мере реализации этого решения скепсис все уменьшался и уменьшался. Поначалу был затык с тем, как формировать центральный канал. Вставили стержень, залили с ним, а потом вытащили. Ну, не сразу — он все-таки схватился с топливом, так что первую шашку разломали и затем сожгли как мусор. Потом стали вставлять стержни, обмазанные графитом, солидолом — в общем, чтобы его можно было потом вытащить — и дело пошло. А новое топливо, заливаемое по-новому, показало просто отличный результат. Оно ведь плотно примыкало к стенкам камеры сгорания и защищало их от жаркого пламени. Получалось, нам снова можно было вернуться к старому варианту стенок, а то с такими температурами только на теплозащитной обмазке мы теряли более трех килограммов веса, а сам корпус требовалось бы делать чуть ли не сантиметр толщиной. Дополнительным бонусом был более плавный ход ракеты — из-за более медленного сгорания шашка горела дольше, соответственно, возрастала дальность ракеты. А технология заливки позволяла делать шашки, в принципе, любого диаметра. Мы, правда, не стали впадать в гигантоманию, ограничившись нашими существующими калибрами. Но и так — дальность действия повысилась чуть ли не в три раза — твердое топливо одновременно делало стенки корпуса более жестким и защищало их от жара почти до самого конца работы двигателя, а практически полное заполнение камеры сгорания позволяло запихнуть в сравнительно небольшие корпуса значительное количество топлива — если раньше было пустое пространство между шашками, между шашками и корпусом, то сейчас единственным пустым пространством был только канал. Правда, зимой у нас что-то не заладилось — ракеты на новом топливе иногда сгорали во время полета, но ближе к лету все стало снова нормально, так что к августу мы выкатили нашу новую технику на боевые испытания.

Собственно, практически вся наша ракетная техника, что мы применяли в бою, была экспериментальной — конструкции постоянно менялись. Так, первое применение в Оршинской бойне весной сорок второго прошли ракеты еще на конструкции РС-132 — мы уменьшили вес БЧ, за счет чего поместилась аппаратура управления. С высотой полета в три километра, они оказали больше деморализующий, чем реальный боевой эффект на немцев, так что те на время притихли со своими полетами. Затем, понемногу, они все-таки начали снова летать на бомбежки, и выяснили, что ракет у нас немного, и увернуться от них не составляло труда — ну, истребителям уж точно. Поэтому истребители и стали немецкой ПРО. Бомберам-то, что обычным, что пикирующим, доставалось, так что им приходилось подниматься все выше и выше, снижая и нагрузку, и точность бомбометания. Ну а мы тянулись вслед за ними ввысь. Правда, как я уже писал выше, поначалу мы старались не отходить от классической конструкции, оставив теми же и внешние размеры, и состав пороха, разве что уменьшили толщину стенок корпуса за счет применения теплозащиты — но и все. Так что до лета сорок второго у нас все еще оставалась старая конструкция — мы отлаживали производство пороховых шашек и проводили опыты по управляемому сгоранию — принюхивались к новой технологии, наращивали статистику, кадровый состав и оборудование.

И, получив в июне сорок второго новые М-13, мы сделали резкий скачок вперед. Во-первых, мы точно так же переделали конструкцию, облегчив ее за счет толщины стенок корпуса и боевой части. А во-вторых, внеся эти изменения, мы поняли, что в общем-то горазды создавать уже и свои конструкции. Так что с осени сорок второго они пошли чуть ли не потоком.

Так, сразу пошло разделение ветвей зенитных ракет. Одни ракеты стали уменьшаться в размерах — немцы все бегали от нас по высотам, поэтому порой летели на низких высотах до трех километров, рассчитывая проскочить нашу ракетную оборону за счет скорости, благо ствольные ЗСУ-23 туда уже не доставали, а более мощные орудия мы использовали как ПТО. Поэтому-то нам и потребовалась ракета для таких небольших высот — расход пороха получался небольшим, и их можно было клепать десятками в день.

Другие ракеты работали на высотах до семи километров — после появления у нас низковысотных ракет этот эшелон стал с ноября сорок второго основным у немецкой авиации. Поняв, что на низких высотах мы сбиваем их чересчур лихо, немцы подняли повыше свои бомберы, а в качестве ПРО стали использовать истребители. Пролетая на большой скорости над землей, они могли обстрелять обнаружившую себя выстрелом пусковую, а некоторые пилоты даже навострились сбивать ракеты.

А бомберы, пролетев большую часть пути на высоте, при подходе к цели снижались и, быстро отбомбившись, снова забирались наверх. Конечно, у цели их тоже встречали низковысотные ракеты, и бомберы получали свое, но, во-первых, бомбежка все-таки происходила, во-вторых, далеко не все объекты мы могли прикрыть ЗРК даже в начале сорок третьего, а в-третьих, участки, с которых производился пуск ракет, также подвергался бомбежке. Весной сорок третьего сложилась практически патовая ситуация — немцы только и делали, что бомбили наши ракетные установки, а мы еле-еле успевали изготавливать новые. Повсеместно происходили жаркие схватки неба с землей, когда навстречу бомбам тянулись дымные шлейфы, и каждый раз было непонятно, что произойдет раньше — бомба упадет рядом с пусковой, разнеся заодно и антенны наводки, а и то разбив станцию наводки, или же ракета все-таки успеет достать бомбера. Семьсот маловысотных пусковых и триста средневысотных с трудом сдерживали натиск хотя бы на города, не говоря уж о позициях — те отбивались как могли — двадцатитрехмиллиметровками, крупнокалиберными пулеметами, и изредка — получали истребительное прикрытие. Для периметра более тысячи километров установок было катастрофически мало. Даже если их расставить с равными интервалами, то на каждую получим по километру прикрываемого периметра. Это при том, что ракета могла лететь только вверх, ну, отклоняясь градусов на двадцать-двадцать пять. То есть одна пусковая не могла прикрыть даже километр. Не говоря уж о том, что немцы летали группами, и одиночная пусковая станет легкой добычей, а группа все-равно пролетит дальше, вот только там уже не будет ракетного прикрытия.

Поэтому мы применяли две тактики — позиционных районов и ракетных засад. Тему с позиционными районами мы скопировали с немцев, которые стали их организовывать еще весной сорок второго, когда у них пошли слишком большие потери от наших высотных бомбардировщиков — те бомбили немецкие аэродромы все чаще, поэтому, стянув на площади в пять-семь квадратных километров несколько аэродромов, немцы обкладывали их крупнокалиберной зенитной артиллерией, а позднее и своими ЗРК, и защищали истребителями, дооборудоваными для высотных полетов. Мы поступали так же, организуя такие узлы на пути наиболее вероятных направлений полетов немецких бомбардировщиков к крупным городам — заодно как-то прикрывая и их. Но в таких районах было не более трети установок, остальные же кочевали по всей территории. Каждой батарее был нарезан определенный участок, по которому они мотались на основании целеуказаний с РЛС. Запустив ракету по одному из самолетов приближавшейся группы бомбардировщиков, пусковая тут же сматывалась куда подальше, в то время как станция наводки вела ракету к цели и, подорвав ее там, тоже старалась прикрыться ветошью. Уже к осени всю технику мы перевели на гусеничный ход, чтобы она не была ограничена дорогами, а уж из-за средств маскировки она действительно напоминала куски ветоши — зеленой, бурой, белой — в зависимости от времени года и местности, на которой она действовала. А от истребителей ракетные установки прикрывались еще и ЗСУ-23-2. Так, попав под пять-семь выстрелов и потеряв два-три самолета сбитыми и еще парочку поврежденными, очередная немецкая свора затем атаковалась истребителями, и тут уже далеко не всегда бомберам удавалось прорваться до наших позиционных районов — если только налет был особо массовым, под сотню бомберов и полсотни истребителей. Но к весне сорок третьего мы уже научились координировать ракетные и истребительные атаки таких армад, стягивая к их предполагаемому маршруту кочующие ракетные установки и истребители, так что чувствовалось, что перелом в воздушной войне наступал, и наступал в нашу пользу.

А в апреле немцев ждал очередной сюрприз. Мы наконец освоили производство длинных шашек на баллиститном порохе, пока диаметром в шесть сантиметров. Но это резко увеличило заполненность камер сгорания топливом, отчего ракеты такого уменьшенного калибра смогли лететь быстро, и при этом нести достаточно полезной нагрузки. Причем — уже не только по вертикали, но и по горизонтали. Тут большую роль сыграла новая аппаратура. Во-первых, мы освоили производство гироскопов с очень небольшими допусками, что позволило раскручивать их уже до больших скоростей, на которых их сложнее было сбить с занятого положения. Во-вторых, наши электронщики разработали набор миниатюрных, и вместе с тем удароустойчивых ламп. Их коэффициенты усиления были хуже, чем у их более солидных собратьев — пришлось делать толстой арматуру, поэтому витки сеток были толще и пропускали через себя меньше электронов, а сама миниатюрность не давала больших токов. Но схемы с применением таких ламп вполне нормально работали до двух километров, а миниатюрность позволила запихнуть эти схемы в узкие корпуса новых ракет.

Так что на дистанциях в два километра у нас вдруг появилось новое оружие против немецких истребителей. И немцы сразу прочувствовали изменения в расстановке сил, когда в трех налетах подряд поочередно были выбиты истребители, что кидались на пуски высотных ракет, а пусковые продолжали раз за разом садить по ставшими беззащитным бомберам. Эти новые ракеты были еще с визуальным наведением, но летали и по горизонтали. Пусковая и операторская находились в одной машине, и после запуска ракеты оператор так же вел ее телескопом до цели — дистанция в два километра позволяла относительно безопасно стрелять по истребителям — тем-то, чтобы попасть по пусковой, надо было сблизиться хотя бы на километр, а лучше метров на пятьсот. К этому времени самолет уже был сбит или поврежден настолько, что пилоту было уже не до стрельбы.

Конечно, новые ракеты дались нам непросто. Одношашечные двигатели были для нас новым словом в ракетной технике, и тут мы впервые по настоящему столкнулись с проблемой эрозионного горения. Просвет в двигателе по сравнению с многошашечной конструкцией был невелик — небольшой зазор между шашкой и корпусом, и канал в шашке. Продираясь через эти узости, потоки горячих газов очень сильно разогревали и корпус, и шашку, так что горение очень быстро возрастало, а корпуса, сделанные по старой технологии, просто прогорали. Пришлось закрывать часть поверхности шашки стальными стаканами — так удалось снизить начальную поверхность горения. А с корпусом и вообще мы пошли на преступление черед всей нашей предыдущей деятельностью — мы сделали его стенки толще. Ненамного, всего на миллиметр, но это позволило ему выдерживать повышенные температуры в течение тех трех-пяти секунд, что ракета летела к цели. Кроме того, корпус перестал ломаться — ведь при полете по горизонтали ракета пересекает восходящие потоки и прочие возмущения, соответственно, ей приходится сильнее себя стабилизировать, то есть оперение машет очень часто, так что частота его колебаний может совпасть с частотой корпуса. Ну, с этим-то мы сталкивались еще осенью сорок второго, и тут выход был один — увеличить собственную частоту корпуса, то есть сделать его стенки толще. Заодно это убило и второго зайца — так как истребители — более маневренная штука, то и ракетой надо было маневрировать более активно. Но тонкие корпуса могли выдержать не всякий маневр, и иногда они сминались, а то и переламывались. Но даже с более толстым корпусом так называемое массовое совершенство конструкции было выше старых многошашечных двигателей, так что ракета длиной полтора метра стала отличным прикрытием ближней сферы в два километра. Правда, весной выпуск ограничивался возможностями прессового оборудования, миниатюрных ламп и производством высокооборотных гироскопов, так что за апрель и май мы выпустили чуть более двухсот ракет. Но и этим количеством мы успели сбить более ста двадцати истребителей, прежде чем немцы снова прекратили на время свои полеты, чтобы обдумать появление нового оружия и выработать какую-то тактику.

Но окончательно свет в конце туннеля мы увидели с разработкой новых ракет. В них вместо баллиститного использовалось уже смесевое топливо на основе перхлората аммония, алюминиевой пудры и каучука. Главным его преимуществом для нас было то, что оно не накладывало ограничений на диаметр и длину двигателя. Естественно, так как технология была новой, мы снова не стали гнаться за рекордами, а сделали рабочую лошадку длиной чуть больше трех метров и диаметром пятнадцать сантиметров. А больше пока и не надо было — новые ракеты прикрывали пространство в восемь километров по горизонтали и шесть — по вертикали, и обещали стать основным типом ракет на ближайшее время — ведь для защиты той же местности теперь требовалось меньше установок, соответственно, можно было ставить их с перекрытием по зонам стрельбы, а возможность стрельбы по горизонтали позволяло им выйти из-под удара, просто сменив позицию после пуска и попадания. Ну, как показали первые бои, не все было так просто, но все-таки появилось ощущение того, что мы наконец сможем надежно перекрыть наш периметр без увеличения производства истребителей — штурмовики и транспортники сейчас были гораздо важнее.

Глава 10

Новые ракеты обеспечивали какое-никакое прикрытие наших войск, но основным все-таки было то, что во время наступления мы тренировали свой комсостав, которому предстоит в дальнейшем вести наступательные действия. Если на уровне частей для обороны мы уже имели полки и даже дивизии, то для атакующих действий с прорывом обороны, глубокими охватами, отражениями массированных контратак в глубине обороны — для таких действий командиров у нас еще не было. Да, командиры-оборонщики могли проводить контратаки, но на небольшую глубину, когда резервы расположены сравнительно близко, когда практически в любой момент можно нырнуть за свои укрепления или получить помощь. И "атакующие" командиры у нас тоже были — те, что могли проломить оборону, сманеврировать во вражеском тылу, чтобы вывести свою часть из-под удара или, наоборот, ударить по подвернувшейся немецкой части. Но эти командиры пока действовали только на уровне батальонов, пусть порой и усиленных. Но у этих батальонов не было достаточно ударной мощи, а сведение нескольких батальонов во временные группы не давало должного эффекта — слишком много времени тратилось на согласование действий между комбатами. Даже введение оперативных управлений, что координировали боевую работу по какому-либо направлению, лишь ненамного увеличивало эффективность действий. Нужна была слаженность всех подразделений части, а она могла быть достигнута лишь под единым и, самое главное, постоянным, долгосрочным командованием. По крайней мере, у нас по другому пока не получалось. Да, для отражения немецкого наступления этих возможностей хватало — перемалывание наступающих фрицев более менее сносно шло уже второй год. Но когда-то надо было и наступать, да и скорость пополнения немецких частей — за счет массовой мобилизации не только в Германии, но и других странах — все больше обгоняла рост их потерь. Требовалось проводить большие операции по окружениям, чтобы вырывать из немецкой армии сразу большие куски — мелочевка в роту-батальон нас уже не устраивала.

Так что, тогда как часть сил засела в укрепрайонах и отдельных ротных и батальонных опорных пунктах, другая готовилась к маневренным боям на новом уровне. Нам хотелось, чтобы как можно больше командиров, что подавали надежды, получат опыт атакующих действий сравнительно большими силами, а, значит, с увеличенными возможностями по маневру отдельными подразделениями, причем разными по составу и назначению. А это резко повышает вариативность действий, то есть когда ведение боя усложняется чуть ли не на порядок. Ведь до этого мы если и контратаковали, то небольшими силами и на небольшую глубину. Основным нашим тактическим приемом была оборона, а если и шел маневр, то в пространстве, относительно свободном от сил противника — прошел через леса, сел в засаду, нанес урон — и мотать, пока не накрыли. Пора было выходить на следующий уровень.

Но кидать их в воду и смотреть, выплывут ли, мы не собирались. Отобранные командиры несколько месяцев попеременно играли в штабные игры и проводили маневры реальными частями, так что сейчас для всех для них настала экзаменационная пора. Ведь контрудар предполагает, что инициатива находится у противника, он атакует. И как он себя поведет, заранее неизвестно. Можно только предугадать его действия исходя из местности — где-то пройдут танки, а где-то — только пехотные подразделения, где-то можно провести большие грузовые колонны, а где-то дороги настолько слабые, что их поверхность быстро разрушится под многочисленными шинами и гусеницами. И только сама по себе местность является более-менее постоянным фактором, на который, тем не менее, влияет еще один более-менее случайный фактор — погода. А уже силы и средства — факторы переменные — фрицы могут не знать о численности наших войск на тех или иных участках, причем они могут ошибаться как в большую, так и в меньшую сторону, соответственно, они могут кинуть средств больше, чем требуется для прорыва нашей обороны, или же вообще не пойти куда-то. Мы точно так же можем не знать о каких-то немецких частях — эти гады за два года научились сносно маскироваться — и создавать ложные колонны, чтобы ввести в заблуждение воздушную разведку, и вычищать леса от наших ДРГ — нас накрывал все более плотный "туман войны".

Вот командиры и пытались предугадать действия противника исходя из местности и расставить свои подразделения так, чтобы те успели среагировать на разные варианты развития событий. Ведь события могут развиваться в разных точках, соответственно, и частям потребуется перемещаться в эти точки. Поэтому их надо располагать так, чтобы они подходили к этим точкам одновременно, а еще лучше — в соответствии с замыслом боя в конкретной точке — например, один батальон придерживает прорвавшегося противника засадой, а два других — заходят справа и слева, чтобы взять его в клещи, или с тыла, чтобы не дать уйти. Соответственно, у этих батальонов будут либо атакующие, либо так же сдерживающие действия. И усиливать их надо соответственно — атакующим придать побольше танков и бронемашин, а сдерживающим — самоходок и артиллерии.

И ведь "пройти к точке" — это не просто провести пальцем по карте, это преодолеть дороги, которые имеют различные характеристики и по пропускной способности, и по скрытности, и по опасности попасть под удар во время марша, и чтобы при своем выдвижении отдельные части не мешались друг другу — дороги-то не резиновые. И все это надо постараться предусмотреть, учесть, выявить, продумать контрмеры — ведь эти пятнашки влияют на судьбы и жизни сотен людей.

Поэтому первые "опыты" мы делали осторожно, всячески перестраховываясь частями отсечки и создавая усиленные резервы, отчего в первые дни летнего сражения таких контратак было немного — слишком большие силы отвлекались на подстраховку. Поэтому немцы и не обратили поначалу внимания на изменение нашей тактики — ну, контратаковали, или устроили засаду, а вбок ударила пара рот — так такое и раньше бывало, и точно так же за кратким ударом следовал отход. Ну, разве что потери чуть побольше — так русские учатся. Примерно в таком ключе нам и рассказывали о своих впечатлениях от наших атак захваченные в плен немецкие офицеры.

Но затем, по мере того, как наши командиры становились более уверенными, в рассказах пленных немцев появлялось все больше недоумения — неужели эти русские все-таки научились воевать, а не стрелять из лесов и сидеть, зарывшись в земле?

И, наконец, это случилось — был разгромлен один из немецких полков. Целиком и полностью. В очень красивой операции, под которую майор, автор операции, запросил два пехотных батальона, два артполка гаубиц на легких бронетранспортерах, три ударных танковых батальона, два мостовых подразделения — на двадцать и пятьдесят метров, под сотню штурмовиков с полагающимся истребительным прикрытием и три высотных разведчика. План операции в штабе направления понравился, и средства ему были выделены. Притормозив соседей злополучного полка слева и справа, майор нанес отвлекающий удар по левому полку и, когда немцы начали перекидывать в ту сторону танковые части, чтобы отбить очередную "контратаку" русских, пошел разгром жертвы — два оставшихся танковых батальона и оба артполка нанесли фронтальный и фланговый удары, фактически смяв во встречном бою не успевший занять оборону полк. Проведение колонн прошло не без заминок, но в общем опоздания были некритичны, и майор стал первым подполковником, получившим под свое начало первую же штурмовую бригаду. А штабные вздохнули с облегчением — наконец-то им не придется тасовать мелкие подразделения типа батальонов, и можно будет просто обозначить область и задачу свежеиспеченной бригаде, а уж та будет ломать голову — как ее выполнить и какие средства усиления и поддержки запросить. Собственно, наши батальоны действовали так же, но теперь появлялась более крупная единица, которой можно поручить более широкий участок для самостоятельных действий — отметки на картах начинали укрупняться.

Майору, а теперь уже подполковнику, конечно, повезло — и в том, что болота были сухие, и в том, что к участку основной атаки вела только одна приличная дорога. Но и это везение он отработал на отлично — сухость болот была проверена именно по его приказу, а необходимость задержки спешившей к немецкому полку помощи он предвидел, поэтому выделил на направление подхода помощи отдельный высотный разведчик и выдвинул туда же роту с тяжелым вооружением — батареей самоходных ПТО и шестью минометами — они-то и придержали двигавшуюся на помощь колонну немецкой техники, а потом по ней еще ударили штурмовики, которые все по тому же замыслу майор держал в резерве в пятнадцатиминутной готовности. То есть и здесь он отработал на отлично. У других семи кандидатов результаты были похуже, но все-равно еще четверо получили звание подполковник и свои бригады, а оставшиеся трое — по усиленному батальону и перечню допущенных ошибок, чтобы было над чем поработать. Но и такие результаты мы посчитали отличными.

Правда, все это было уже по ходу дела, а первую потерю целого полка немцы списали на случайность. Ну а мы их не спешили переубеждать — рота здесь, батальон там — мы продолжали откусывать по кусочкам отдельные подразделения наступающих дивизий. Окружить, поставить внешнюю отсечку, прикрыть фланги, уничтожить окруженных, смотаться, повторить как представится случай — штабы буквально стояли на ушах, отслеживая сообщения разведки, авиационных наблюдателей и передовых частей о перемещениях немецких колонн и подразделений в надежде найти очередную прореху в немецких порядках, в которую можно было бы просунуть лом одного-двух танковых батальонов и выковырять небольшой кусок монолита немецкого наступления. И монолит постепенно крошился.

Через два дня немцы лишились сразу полутора пехотных полков, и еще танковый батальон хорошо так получил, когда попытался разблокировать окруженные части. Потом еще полк, еще полтора батальона, снова полк — наши "бригадиры" входили во вкус, так что их приходилось порой и придерживать. Причем, все эти действия происходили на северном фасе немецкого наступления. Напомню, что в июле немцы начали давить на нашу оборону, проходившую почти с востока на запад вдоль трассы Брянск-Гомель, и к началу августа они ее в общем продавили — хотя укрепрайоны и батальонные опорные пункты в общем взять не удалось, но они все были обложены, а ротные опорники — уничтожены подчистую, как и временные линии обороны в промежутках — мы и не рассчитывали сдержать немцев, нашей задачей было только задержать их, чтобы определить направления главных ударов и успеть перебросить на них резервы, ну и не дать воспользоваться основными дорогами. Второе нам удалось — фрицы продирались вглубь нашей территории мимо несломленных УРов и опорников по второстепенным дорогам, которые были и более узкие, и с недостаточно прочным покрытием, поэтому их пропускная способность оставляла желать лучшего — вместо стремительного прорыва немцы буквально продирались сквозь нашу оборону, как сквозь колючие кусты, оставляя на них сожженную технику и трупы — ведь даже после прорыва мы не позволяли им продвигаться вперед просто так, а постоянно наносили удары из засад, нападали на колонны, да даже просто обстрелы — немцы каждую минуту теряли машины и людей — снова шла привычная для нас маневренная война из засад.

А вот с главным ударом мы не угадали — он произошел в начале августа севернее Орла — немцы ударили в стык между нашей и Красной армиями, прорвали оборону и пошли заворачивать фланги. Еще бы — две сотни Тигров и семьсот средних танков, в том числе Пантер, да при поддержке тяжелой артиллерии, да на участке пятьдесят километров — такое не сдержать никому. Правда, их первоначальный удар по лесным дорогам с юго-востока напрямую на Брянск через Карачев уперся в укрепления нашего Брянского УРа, но немцы начали быстро маневрировать — тыкаться в наши укрепления на линии Брянск-Дятьково, пытаясь нащупать прорехи во фронте. Им это не удавалось, к тому же окружающие леса позволяли нам проводить удачные засады на немецкие колонны, ставить отсечные позиции, на которых немцы потеряли много людей и техники. К сожалению, это была только часть сил, что немцы направили в атаку — высотники видели колонны, что шли на север, но ничего поделать не могли — так, лишь немного приостановить ударами сверху. Так что немцы обогнули наш УР Брянск-Дятьково, прошли между Дятьково и Людиново, прошли на северо-запад почти до Рославля, и стали заворачивать на юго-запад, чтобы окружить остатки наших УРов — они считали, что севернее у нас резервов нет.

Фигушки! Резервы были. На время летней кампании мы многих вернули с производств в армию. В том числе в резерве были и свежеиспеченные штурмовые бригады, которые как раз и начали свои тренировки на прорвавшейся до Рославля армаде — несмотря на потери, в ней было порядка четырехсот танков и САУ и под двести тысяч солдат. Правда, эта масса приходилась на периметр почти в триста километров, которые надо было держать — сам прорыв — длиной более сотни, да у него две стороны, да с изгибами. Ну, еще через южную линию УРов прошло примерно столько же, и там фронт составлял двести пятьдесят километров. Причем, по нашим подсчетам, мы уже уполовинили силы наступавших. У нас же в окруженных УРах оставалось еще пятьдесят тысяч из сотни, находившейся там первоначально. Естественно, что что у немцев, две трети убыли составляли раненные, а у нас соотношение было еще лучше. Но вести бои именно сейчас они не смогут.

На Красную армию давили силы гораздо больше, чем на нас — фрицы рассчитывали стереть всю оборону от Кавказа до Москвы, чтобы победным маршем пройти до столицы и принимать капитуляцию. Нас же они просто придерживали и, похоже, считали, что мы сдадимся одновременно со Сталиным — похоже, фрицы все еще рассчитывали владеть западными районами СССР и не хотели их попортить серьезными боями раньше времени, поэтому-то пустили на нас только треть из своей двухсполовиноймиллионной армии, что они собрали для летнего наступления. Так вот они насчет нас точно ошибались, да и насчет Сталина, думаю, тоже.

Резон-то у немцев был — поставки материалов по ленд-лизу — глицерина, пороха, алюминия, бензина, стали — в сорок третьем практически сошли на нет, с потерей бакинской нефти Красная армия фактически дожигала остатки топлива, а месторождения Куйбышевской области еще только набирали обороты — во "Втором Баку" действовала в существенных объемах пока только БашНефть, с ее Ишимбаевским и прочими месторождениями, но ее доля составляла пять процентов добычи, тогда как на бакинскую нефть приходилось почти три четверти и еще более десяти процентов — на нефть Северного Кавказа. А все это — почти девяносто процентов добычи — было потеряно, так что по топливу у РККА наступал форменный пипец. Газогенераторы ведь на танки не поставишь — у них и объем аппаратуры больше, и калорийность генераторного газа ниже, так что одному килограмму жидкого топлива соответствовало минимум три килограмма дров — считай, танку надо было тянуть за собой поленницу, чтобы проехать хоть сколько-то десятков километров. Так что к нам уже вылетело несколько групп специалистов, которые изучали наши технологии работы с горючими сланцами и установки синтетического бензина. А ведь нефть — это еще и толуол, так что и с боеприпасами была видна полная… нехватка — наши уже проводили опыты по частичному переходу на дигликолевые пороха, по примеру немцев, но в ближайшее время не следовало ожидать больших объемов, а для собственного производства глицерина еще требовалось изыскать ресурсы, да и работников — многие ушли на фронт, поэтому выращивание сельхозкультур, что могли дать масло, просела, как и выращивание всякой живности — так то предполагалось, что эти выпавшие объемы будут замещены импортом по ленд-лизу, ну а раз америкосы подложили такую свинью — придется выкручиваться самим. Сталин им это, конечно же, припомнит, и в это их "самим не хватает" ни капли не верит — проскакивало у него в разговоре что-то такое нехорошее, когда мы обсуждали возможности поставки глицерина и порохов с республиканских заводов — раза три, наверное, упомянул фразу Трумэна "Пусть они как можно больше убивают друг друга".

Да, катастрофические разгромы американских войск сказались на САСШ не лучшим образом. В Африке разгромлен экпедиционный корпус, что в моей истории благополучно высадился и добил немецко-итальянские войска, на Тихом океане тоже все было плохо. Японцы съели нашу информацию о том, что американцы читают их шифры, и, в свою очередь, скормили тем несколько дез и под это дело хорошо так наваляли. Англичане тоже пострадали — и в Африке, где потеряли Египет, и на Ближнем востоке, да уже их выдавливали и из Азии, где с приближением немцев полыхнули национальные восстания, и на Дальнем востоке англы получили от японцев, ну, там они и так получили. Так что американцы сказали Сталину "извините, самим не хватает, да и англичанам надо помогать" — вот ленд-лиз и свернули. Как и бомбардировки — "накапливаем ресурсы". А тут еще потеря англичанами Средиземного моря — "не-не, никак пока не получается". Но разведка-то докладывала Сталину об объемах производства, что ситуация, по крайней мере с тем же глицерином, была не настолько уж плоха, чтобы вообще прекращать поставки — хотя бы часть можно было бы и оставить. Ну что ж — если он соберется потом что-то делать с американцами — обязательно поможем.

А пока договорились о поставках нескольких десятков тонн глицерина в месяц — как раз наши свинофермы вышли на новый уровень поголовья, да будем поставлять им старые ЗРК, чтобы прикрыть хотя бы самые важные железнодорожные узлы — железке сейчас придется потрудиться особенно усиленно. Да еще РПГ — с десяток тысяч пусковых установок и к ним триста тысяч ракет, в течение полугода — пока они сами не наладят массовое производство. Будем надеяться, что какое-то время протянут, тем более что в наших ДРГ воевало уже более десяти тысяч красноармейцев и краскомов РККА, точнее — уже солдат и офицеров — перенимали опыт массированной диверсионной войны. Правда, с собственным сырьем тоже все не было так уж безнадежно — из-за меньших потерь был меньше и призыв, поэтому можно было надеяться, что производство глицерина восстановят. Но по растительным культурам сырье пойдет не ранее следующего года — сейчас увеличивать посадки уже поздно, да и быстро нарастить поголовье свиней не получится — все несколько месяцев должно пройти, прежде чем новый приплод можно будет пустить на сырье.

Так что, пока немцы пытались расправиться со своим основным врагом, мы готовили им неприятный сюрприз. И так уж получилось, что половина наших резервов находилась именно на восточном участке нашего сектора обороны — как раз в лесах и болотах севернее Людиново. Мы беспокоились прежде всего за этот фланг, на него мы вышли совсем недавно, поэтому тут еще не было нужной дорожной сети для быстрой переброски резервов, не было подготовленных позиций для засадных действий — в общем, территория была пока не освоена в военном плане. Это на западе мы хозяйничали уже более года, так что немцы там просто утонут в наших домашних заготовках, поэтому и войск там было меньше, да и Припятские болота будут отличной преградой.

Здесь тоже такой преградой были Брянские леса и болота, но тем не менее фрицы через них прошли. Точнее, основными силами они эти леса-болота обогнули — проломили оборону Красной Армии севернее Орла, и через Болхов, Белев, зашли в наш тыл — на Козельск наши их не пропустили, да немцы на север пока и не стремились — их целью был разгром наших сил в одном большом сражении, а не захват территории. А до Болхова им было пройти двадцать километров, до Белева — сорок — и поворачивай по дорогам налево — сто километров до Жиздры они прошли за пять часов почти парадным маршем, а там еще тридцатник на северо-запад — до Людиново, или столько же, но на юго-запад — до Дятьково, а оба города уже на нашей территории, точно на север от Брянска. Но вот их фрицы взять уже не смогли — там были наши УРы. Но протиснуться между ними, расширить прорыв — на это у них сил было достаточно. А севернее Дятьково их не пустили уже наши резервы, что мы начали понемногу вводить в бой. Плохо было то, что далеко не все они были обкатаны, поэтому каждый полк, а то и батальон, были подстрахованы ударными бригадами, которые состояли из опытных частей, которым предстояло теперь действовать в рамках достаточно крупных соединений. Так вот — таких резервов севернее и западнее Людиново у нас было под триста тысяч человек при двух тысячах танков и САУ. То есть превосходство в силах было на нашей стороне, по бронетехнике — даже раз в пять, это еще не считая легкобронированных БМП и вездеходов. Правда, резервы стояли без достаточно оборудованной обороны, но мы и не собирались обороняться — мы собирались наступать.

Поэтому-то, подпертые такими внушительными силами, наши свежеиспеченные штурмовые бригады начали энергично действовать именно в районе севернее Брянска, причем они начали действовать настолько энергично, что уже на третий день Шестая ШБ, уничтожив очередной немецкий пехотный батальон, не обнаружила никаких контратакующих действий. Комбриг даже растерялся:

— Где немцы-то? Что-то готовят?

Штаб направления, еще раз перешерстив данные разведки, через двадцать минут ответил:

— Да нет, вокруг тебя крупных соединений не замечено — роты и взводы для охраны транспортных путей — и все.

— Ну так я схожу еще на запад? Там склад танковой дивизии под охраной батальона…

— А и сходи… пошлем туда пару высотников на всякий…

— И пару пехотных полков на мое текущее место — чтобы не пустовало.

— Это да, тут не беспокойся.

Так неспешно и начался разгром немецкой группировки, что прорвалась в наши тылы. Ее и так уже вовсю колошматили со всех сторон — застоявшиеся без дела ДРГ покусывали краткими нападениями, прежде всего на транспортные колонны, группы САУ по несколько штук устраивали охоту на танковые колонны, заставляя тех постоянно разворачиваться для атак. А сверху вертели свою смертельную карусель штурмовики. Хищные стаи в полтора-два десятка самолетов гигантским кругом заходили и заходили на позиции и колонны немцев, и каждый черпак этого небесного роторного экскаватора подхватывал и отправлял на Небо очередные партии немецких душ. По бронетехнике тоже шла интенсивная работа. Мы наконец-то отладили роторную линию по сборке самого сложного узла НУРСов — раскрывающегося оперения, причем уже новой конструкции — если в старой оно раскрывалось под напором набегающего воздуха, то сейчас за его раскрытие отвечал отдельный пороховой заряд, а само оперение жестко фиксировалось защелками, а не болталось на пружинках. Это повысило точность ракет — отклонение составило уже не полпроцента от дальности, а только три десятых, и если раньше, чтобы попасть в танк с полукилометра, требовалось до десятка ракет с разбросом два с половиной метра, то сейчас, при разбросе полтора, хватало и половины от этого количества. Ракетный двигатель тоже претерпел изменения — после освоения шнекового прессования длинных шашек он стал одношашечным, что позволило снизить пороховой заряд без уменьшения дальности, а немного увеличившаяся скорость еще больше повысила шансы на поражение целей. К тому же переход новых ЗРК на смесевые пороха высвобождал десятки тонн баллиститного пороха, при том что на один ракетный двигатель НУРСа теперь требовалось менее килограмма пороха. К июлю сорок третьего мы наделали более трехсот тысяч НУСов калибром шестьдесят миллиметров, и сейчас эти огненные стрелы сыпались на немцев, пробивая броню их танков кумулятивными струями и поражая машины и живую силу осколками.

К тому же напор немецкой авиации ослаб — выбив в июле почти всю нашу истребительную авиацию, немцы подуспокоились и переключились на своего основного врага — Красную Армию. Да, отсутствие истребительного прикрытия снизило возможности по штурмовой поддержке наших УРов, но уж в брянских-то лесах, где можно обустроить десятки скрытых аэродромов… немцы нас изрядно удивили, когда, посчитав свою задачу по завоеванию господства в воздухе на нашем участке выполненной, перекинули основную массу своей авиации на восток — ведь мы применяли такую тактику уже два года — чуть найдем какой-никакой приличный лесной массив — и давай устраивать там скрытые аэродромы — более полусотни бригад дорожных строителей могли прокладывать и обустраивать десятки километров лесных дорог в день, так что наша авиация не была так уж сильно привязана к существующим шоссейным дорогам — уж протащить несколько грузовиков в день по лесным дорогам особого труда не составляло, на крайняк — есть и вездеходы.

Эта близость аэродромов, и вместе с тем их скрытность и недоступность, позволяла нашим штурмовикам буквально роиться над немецкими колоннами и наспех оборудованными позициями. А семьсот штурмовиков на пятачке в две тысячи квадратных километров — сто на двадцать — очень неплохая нагрузка на немецкие боевые порядки и тылы — по десятку вылетов за день, да по двадцать ракет за один вылет — только за один день по немцам может уйти сто сорок тысяч ракет. По ракете на каждых двух немцев, и еще останется на технику — как раз по три штуки на каждую железку, включая не только танки, но и автомобили, орудия и так далее. Но это в теории, на практике все эти цели еще надо было отыскать среди деревьев, на лугах, на дорогах. Поэтому обычно за вылет не выстреливали весь боекомплект — только если были достойные цели — танк, орудие, автомобиль, бронетранспортер, ну или колонна — тогда уж надо садить из всех стволов, пока "групповые цели" не разбежались по окрестностям. Да и то часто обходились пушкой калибра двадцать три миллиметра, а то и крупнокалиберными пулеметами.

Так что семьсот штурмовиков работали по немецкой группировке, прорвавшейся до Рославля — от него до Смоленска оставалось чуть более сотни километров на северо-запад, поэтому-то здесь и работали такие внушительные силы, тогда как по остальному нашему южному фронту работали всего пять сотен, да еще триста были посланы на восток, чтобы помочь РККА.

С последней группировкой было сложнее всего — слишком длинным получалось транспортное плечо, шоссейные и грунтовые дороги забиты, железные — еще не везде восстановлены. Поэтому пришлось очень много работать нашей транспортной авиации — двести самолетов грузоподъемностью в три тонны делали в день до десятка рейсов, каждый длительностью в полтора-два часа в оба конца. Расход топлива был большой, а вот пилоты радовались — их летный стаж рос как на дрожжах. Еще бы им не радоваться. В транспортной авиации в основном летали курсанты, и это была их первая работа после начального курса в летном училище. Мы уже в сорок втором стали переходить на постепенное натаскивание будущих летчиков — сначала двадцать летных часов в училище, причем каждый должен был совершить не менее ста взлетов-посадок, как наиболее опасного элемента полетов, затем — сорок часов на транспортнике в качестве второго пилота, затем — еще сорок в качестве командира — тут уж "почти не зеленый" курсант сам обучал "еще зеленого" второго пилота. Затем — снова в училище — и тридцать учебных часов он налетывал в качестве пилота штурмовика. Потом — снова боевая практика — пятьдесят часов в качестве ведомого штурмовой пары, пятьдесят — в качестве ведущего. И уж потом, если человек не оставался в одном из видов авиации, он начинал обучение на истребителя. В общем, к началу боев в качестве истребителя курсант имел уже минимум пару сотен часов налета, что, конечно, еще не делало его асом, но позволяло чувствовать самолет, автоматически реагируя рукояткой управления на воздушные потоки — почти все внимание летчик мог уделять отслеживанию обстановки и действий ведущего. Так что воздушные грузовые мосты были очень любимы нашими летчиками — всем хотелось поскорее начать бить фашистов "по-настоящему".

Высокая концентрация штурмовой авиации позволила нам резко приостановить прорыв немцев. Те было запаниковали, прислав в тот район истребительное прикрытие, но тут-то и выступили наши новые ракеты — мы их и сконцентрировали севернее Брянска, чтобы создать противоистребительный купол. Да и наши истребители мы подтянули с других фронтов, благо там было затишье. К тому же более полусотни штурмовиков были оборудованы новыми инфракрасными визорами, позволявшими обнаруживать цели ночью с расстояния в два километра, и эти "ночные комары" не давали немцам как следует отдохнуть, постоянно нанося удары по обнаруженным тепловым пятнам — двигателям, кострам, человеческим телам. Так что штурмовые бригады действовали в довольно комфортных условиях, и неудивительно, что к пятому августа они перерубили коридор между Дятьково и Людиново, и на юг, к Брянску, сразу же пошли войска, по пути отжимая немцев все дальше вправо и влево от пробитого коридора.

Глава 11

Коридор мы пробили с западной стороны от реки Болва, что текла с севера на юг через Людиново, Дятьково, Брянск. На следующий день после пробития мы попытались пройти на восток — форсировали реку через понтонные переправы, и пошли на Улемль — село в десяти километрах на восток от Дятьково. Но до села не дошли. Впереди колонны, в полукилометре, шел дозор из трех танков, одной САУ и одной БМП. Группа шла по дороге, слева — холм, куда также выслали дозор, справа — пойма небольшой речки, за ней — поросшая лесом возвышенность, причем до нее было больше километра. То есть ситуация вполне безопасная — с фронта прикрыты толстой броней, а с флангов — расстоянием — тут и рассеивание, и снижение бронепробиваемости. На таком расстоянии если только зенитки могли пробить наши борта, но их в той лесистой местности, да еще на холме — не протащишь. А ближе никто не спрячется — на юг от дороги до самой речки шло понижающееся поле с редкими группами кустиков и деревцами. Точнее, спрятаться-то там могли, но только самоубийцы — много сил там не скроешь, а небольшие будут быстро нами задавлены. Да и бригада шла перекатами — пока одна группа стоит на стреме и водит стволами по округе, другая быстро идет вперед, потом меняются — и так далее — в общем, стандартный вариант перемещения в предбоевых порядках по местности, на которой возможна встреча с врагом. То есть комбриг все делал правильно и винить его было не в чем.

И, так как опасного врага просто не должно было быть, первые три минуты наши даже не видели, кто их подбивает — выстрел за выстрелом, взрыв за взрывом — одна за другой наши бронемашины замирали на дороге или рядом с ней. Затем, по направлению султанов разрывов и по тому, что техника поражалась с правого бока, стало понятно, что стреляют с юга. Но в пойме речки никакого шевеления не было видно, а из леса на холме… Как раз на этом холме и засекли выстрелы, особенно когда одно из немецких орудий увлеклось и срезало снарядом ствол одного из деревьев, за которыми немцы и прятались. Все резко развернулись вправо, чтобы подставить лоб, но и это не сильно помогло — нас продолжали подбивать, хотя были отмечены попадания и без пробития. За семь минут на дороге и поле было подбито уже более двух десятков танков и САУ. Но такого просто не могло быть — с километра в лоб нас не брали даже немецкие зенитки. Но — нет — броня продолжала изредка пробиваться какими-то мощными снарядами. Оставшиеся машины зигзагами стали пятиться задом, чтобы укрыться за склоном холма, что был на севере. Не успевшие выйти на поле также разворачивали назад и влево, чтобы занять хотя бы северную высоту. Но находившиеся там дозорные машины уже стреляли по кому-то невидимому, и только сообщение "Тигры, шесть штук. Штуги, десять штук. Пехота, около роты" прояснило обстановку — нашу колонну взяли в классические клещи и собирались убивать.

Но это было тоже непросто — на противодействии такой тактике за прошедшие два года мы съели не одну собаку. Вот и сейчас дежурная четверка штурмовиков, что прикрывала движение колонны, набросилась на группу немецкой бронетехники, что шла с северо-востока по открытой местности. И это дало плоды. Пока немцы сообразили, что появился новый враг, штурмовики подбили реактивными снарядами с кумулятивной боевой частью три танка и одну САУ, так что остальные стали пятиться назад, под прикрытие деревьев. В итоге наши оставшиеся танки и САУ заехали за холм, спрятавшись там от убойного обстрела с юга, и даже попытались через опушку зайти во фланг северной группе, смывшейся в лес. Но им был дан приказ занять оборону на холме и не отсвечивать — надо было разобраться — "что это было".

Под прикрытием штурмовиков, что вслепую обстреливали с воздуха лес за речкой, наши вытащили из подбитой техники раненных, контуженных и убитых танкистов, а заодно обследовали пробоины. Стреляли калибром семьдесят пять миллиметров, не выше. Это было совсем странно, настолько странно, что командование решило добыть новое оружие, и на ту сторону ручья были посланы батальон на БМП, оказавшийся поблизости. А это более сотни бронемашин. Переплыв через Болву в двух километрах южнее, группы развернулись и пошли по лесу цепью шириной два километра. И все те полчаса, что батальон перебирался через реку, штурмовики работали по лесу, посменно заходя на штурмовку зеленых насаждений, да еще подтянулась батарея гаубиц и стала садить по лесу через реку — и все для того, чтобы новая техника немцев не смогла быстро уйти от наших "охотников". Первые БМП тоже не рвались в атаку, а обходили по лесу широкой дугой, чтобы не попасть под свои же удары и заодно отсечь пути отхода. А уж когда переправились основные силы, тогда они и пошли цепью через лес. Вскоре там зазвучала перестрелка, в том числе с применением орудий. Но постепенно она смещалась на восток и наконец замолкла. И пошла информация.

Оказалось, немцы вывели в свет новые штурмовые орудия чешского производства — Хетцеры. Я, естественно, промолчал, что в моей истории они появились только в сорок четвертом — мне тогда понравилось название самоходки, поэтому-то я и запомнил этот факт. Ну да такая прыть была неудивительна — Гитлер на пару с Геббельсом и шавками помельче уже более года орали про тотальную войну с еврейско-большевистскими и жидомасонскими плутократиями, но, к сожалению, не только орали, но и на самом деле максимально переводили промышленность на военные рельсы, так что за этот год у них появилось много бронированной техники. Те же самоходные орудия StuGIII на базе тройки они клепали уже в невообразимых количествах — по данным разведки, в апреле сорок третьего они вышли на уровень производства уже полтысячи самоходок в месяц, с перспективой наращивания еще на пятьдесят каждый месяц. А машинки были очень опасны. С броней в восемьдесят, а в последнее время и сто миллиметров, с пушкой в семьдесят пять — эти бронемашины были грозным оружием против танков, что советских, что английских, что американских. Да и для нас они были опасны, хотя бы тем, что практически один в один повторяли характеристики части наших САУ. Был даже курьезный случай, когда наша и немецкая самоходки встретились на довольно пустынном поле и минут двадцать молотили друг друга снарядами, не в силах пробить лобовую броню или поймать борт противника. Так и разошлись. Да и в наступлении, когда мы отобьем очередную атаку, Штуги выходили почти без потерь, если только не подставят борт или попадут под воздушную штурмовку. К счастью, по докладам разведки мы знали, что пока две трети этих машин шли на африканский и ближнеазиатский театры военных действий — уж очень хорошо они работали на этих открытых пространствах. Так что нам до поры до времени везло. Нет, Штуги воевали и против нас, но до сих пор мы стояли в обороне, пусть и активной, но немцам все-равно приходилось на наши позиции двигаться гораздо больше, соответственно, больше подставлялись и Штуги.