Перелом

И если бы не железная дорога, вряд ли мы смогли бы так быстро охватить такие большие пространства. Ведь многие из наших соединений добрались как минимум до Чернигова по железной дороге — наши железнодорожники заработали как отлаженный механизм, каждый час отправляя из глубины наших территорий по двенадцать составов, которые друг за другом шли на юг. Обратно было сложнее — на разрушенном участке мы восстановили второй путь только к семи вечера тридцатого августа, и уж тогда обратные эшелоны смогли двинуться на север. А пленные немцы с помощью нашей пехоты и местных жителей сооружали пандусы для ускорения разгрузки техники, и только после этого грузились в вагоны и отправлялись на север, чтобы и там возмещать своим трудом причиненный ущерб. За один день тридцатого августа мы соорудили в общей сложности более километра сооружений для съезда техники с платформ — насыпей или пандусов — и это в дополнение к тремста метрам, что тут и так были. Так что разгрузка эшелонов шла чуть ли не с колес — полчаса — и эшелон, высадив двадцать единиц гусеничной техники, отходил, чтобы уступить место следующему. Шесть эшелонов — и танковый батальон уходил на маршрут. Мотопехотному батальону требовалось четыре эшелона, пехотному — два или вообще один, если кто-либо из машинистов брался провести удлиненные составы. Так что хотя бы сто двадцать километров от Гомеля до Чернигова войска двигались с высокой скоростью, порой до сорока километров в час. Да и потом, после захвата Нежина и Бахмача, еще сто пятьдесят километров тоже ехали по железке.

Правда, восемьдесят километров на юг, от Чернигова до Козелеца, наши танковые и мотопехотные батальоны шли более четырех часов — там и пришлось идти своим ходом, и немцев на шоссе было многовато. Вот на юго-восток и восток — к Нежину и Бахмачу — ехали с комфортом, высаживая части на промежуточных разгрузочных площадках только чтобы прикрыться с юга. Хотя с юга-то никто и не давил — пока некому. И мы рассчитывали, что еще пару дней никого не будет — с прорывом обороны высотники стали летать над освобожденной территорией, залетали и на юг — быстренько глянуть на пятьдесят километров, чтобы если и собьют, так дотянуть до своих — и назад — расчеты расчетами, а получить в бок танковую дивизию не хотелось. Истребители тоже проникали на юг с разведывательными целями, но уже подальше, так как сбить такую юркую цель было сложнее. Полчаса полета — и обстановка на двести километров разведана — крупных колонн нет. Пятнадцать самолетов выполняли вылеты круглые сутки, чтобы постоянно держать под наблюдением территорию хотя бы на такую глубину. Так что мы рискнули оставить наши фланги без надежного прикрытия и продолжали нарезать окруженные немецкие тылы на сегменты и проводить в них зачистку — сил на все не хватало, поэтому мы сосредоточились на уничтожении максимально большого количества немцев. Шла резня. Снарядов не жалели, засыпая ими малейшее сопротивление. Транспортная авиация подкидывала все новые и новые порции боеприпасов, садясь порой на очень короткие площадки, но лишь бы не останавливалась бойня. Обратно транспортники вывозили детей, женщин, больных и стариков — мужики нам и тут еще понадобятся. А с севера подходили все новые и новые части, с колес выступая в марши или на зачистку очередных квадратов. Сверху выискивали цели штурмовики, и всю территорию прикрывали еще и истребители, но это так — на всякий случай — в небе мы пока были хозяевами. Вот что значит "отсутствие вражеской авиации и крупных сил". Конечно, потом придется еще не раз пройтись бреднем по этим территориям, но сейчас мы собирали основной "урожай".

И одновременно с зачисткой продолжалось и наше продвижение все дальше в немецкие тылы. Кобыжча, находившаяся на железной дороге в сорока километрах на юго-запад от Нежина, была взята в три часа дня, одновременной высадкой пехотного батальона на самой станции и ударом танковой роты и мотопехотного батальона с северо-запада, от Козелеца, до которого было тридцать километров по дороге — мы пробовали разные техники нащупанного нами "железнодорожного наступления". В семь вечера три пехотных батальона и танковая рота метнулись от Нежина на шестьдесят километров на юг к Прилукам, завязали бои и одновременно частью сил начали организовывать аэродром для штурмовиков. У нас было стойкое ощущение, что мы влезли настолько глубоко, что уже не выбраться, поэтому мы старались всего-лишь нагадить как можно больше. Казалось бы — куда уж больше? Но в таких делах нет предела совершенству — влезать, так по полной, а там хоть трава не расти. В семь вечера к танковым и мотопехотным батальонам, остановившимся в двадцати километрах на юг от Козелеца, закинули самолетами новые ПНВ, сменные экипажи, топливо и боеприпасы, за ночь они с небольшими боями против сонных гарнизонов мелких населенных пунктов прошли пятьдесят километров на юго-запад, и утром тридцать первого августа с первыми лучами солнца мы, черт возьми, входили в Киев-"м-м-м-мать его!" — Городов Русских.

На север и на восток от Киева эти два дня происходили не менее грандиозные события. Севернее линии Брянск-Гомель схлопывались немецкие котлы. Двадцать восьмого фрицам удалось вывести из них от половины до трети сил, зато оставшиеся стали отличным полигоном для обкатки нашей легкой пехоты. В отличие от пехотных и мотопехотных частей, она была вооружена в основном самозарядными СКС, а не автоматами. Соответственно, ее подразделения имели не подавляющее, а всего-лишь обычное преимущество над немецкими пехотными подразделениями, вооруженными в основном винтовками с ручным перезаряжанием, то есть риск операций, особенно наступательных, повышался. Поэтому мы натаскивали бойцов и командиров на маневр — обойти по незащищенному участку, выйти во фланг или тыл и ударить одновременно с разных направлений — и с фронта, и с тыла. Или, если такого слабого участка нет — создать локальное огневое преимущество, перетащив на него ползком или под прикрытием рельефа два-три пулемета и парочку гранатометов, массированным огнем продавить оборону и обходить уже через возникшую брешь. И не забывать о флангах — защищать их от контратак и косоприцельного огня. Так, короткими перебежками под прикрытием пулеметного огня, а ближе к немецким позициям, где становится эффективным огонь уже и из винтовок — ползком, наши подбирались на дистанцию гранатного броска, и сразу после него вламывались в немецкие окопы.

Естественно, это было эффективно только на участках обороны, где немецкие окопы располагались вровень с землей — тут уж хорошо видно только стоячего, а если перемещаться ползком — фиг что увидят в траве да за небольшими неровностями. А перебегающих на короткие дистанции тоже еще надо смочь подловить — стволов-то у обороняющихся не так много, чтобы постоянно держать под прицелом каждый метр фронта, соответственно, если два-три бойца бросались в короткий рывок где-то в паре-тройке градусов справа или слева, то фрицу надо выполнить несколько действий — отследить перемещение, что даже без задымления на дистанциях более сотни метров происходит не сразу, осознать, что там появился враг, прицелиться, причем взять какое-то упреждение, выстрелить — в общем, попасть из винтовки почти что нереально, только автоматическим оружием еще как-то можно попасть длинной очередью. Но мы ведь тоже не просто так продвигаемся по полю боя — по пулеметным точкам ведется усиленный огонь, и немецкий пулеметчик большую часть времени занят сменами позиций — из засыпаемого пулями бруствера или амбразуры не так то и постреляешь — только очень отмороженный боец способен на это. Так что немецкий пулеметчик может подлавливать атакующих только в короткие периоды сразу после очередной смены позиции, когда уже самим атакующим надо выполнить те же действия — отследить факт открытия огня, осознать, прицелиться, открыть огонь на подавление. А минометных выстрелов, которыми еще как-то можно сдерживать нашу пехоту, поставив сплошную завесу из осколков, которые и берут на себя всю работу отследить-осознать-выстрелить, у немцев в котлах уже практически не оставалось. Так что на дистанциях до полутора сотен метров наша пехота продвигалась вперед обычно короткими перебежками. И только начиная с этих расстояний начиналось медленное подползание — лежащего на земле из окопа, расположенного вровень с землей, практически не видно, но подскочившего уже можно подловить даже из винтаря — ошибки прицеливания и рассеивание пуль на таких дистанциях становятся небольшими. Но к этому моменту уже в основном понятна система обороны — где проходят окопы, в каких направлениях смотрят амбразуры, есть ли минометы и пушки. Поэтому пулеметы наступающих уже перераспределены по атакуемому фронту, чтобы взять отдельные участки, где шарятся немецкие пулеметчики, под плотный огневой контроль, и остается только давить немецких пехотинцев, чтобы они пореже высовывались из-за брустверов.

Если же немецкая оборона располагалась на возвышенностях, тут уж обкатка получалась слишком рискованной — вниз по склонам, а особенно у подножий, немцам было видно даже лежащих, и оставлять наших на отстрел мы не собирались — обработка штурмовиками, рывок на БМП или вездеходах к окопам и зачистка оставшихся после воздушных налетов. Правда, бывали холмы с выпуклыми склонами, за чьими неровностями можно было подобраться даже ближе, чем по ровному полю, были холмы с ровными, но очень пологими склонами и подошвами, расположенными слишком далеко, чтобы надеяться поразить войска, находящиеся еще на них. На таких возвышенностях риск в атаках был ниже, и можно было попытаться их взять и без сильной огневой обработки — немцы то из-за недостатка боеприпасов не могли поставить сильный заслон артиллерийским огнем.

Но потери все-равно были — и минометные выстрелы у немцев оставались, и пулеметы, которыми орудовали пулеметчики с крепкими нервами, порой обнаруживали себя уже на небольших дистанциях, и такие же "затаившиеся" противотанковые пушки подбивали нашу легкобронированную технику, а то и немецкий гранатометчик, провороненный нашей пехотой, умудрялся выполнить прицельный выстрел, высунувшись в насыщенном пулями и осколками пространстве, да просто стрелки из винтовок могли все-таки попасть в замешкавшегося бойца или же просто траектория движения совпала с линией прицеливания — не повезло. Кое-где немцы даже смогли оборудовать ДЗОТы, а то и выставить минные поля и заграждения из колючей проволоки. Так что такое обучение не было легкой прогулкой. Но мы все-равно старались протащить через него максимальное количество новобранцев. Как правило, совершив прорыв обороны, такой уже обстрелянный батальон закреплял участок, дожидался сменщиков, сдавал ему позиции, а сам отправлялся на юг, где ситуация была гораздо сложнее.

И — прежде всего — на восточный фланг, под Брянск. На западном фланге, в районе Гомель-Мглин, ситуация хотя и была тоже непростой, но войск там было уже достаточно. Так, в болгарскую дивизию, что перешла почти в полном составе на нашу сторону, мы растворили один пехотный полк, чтобы он начал натаскивать наших союзников. Выделили им полсотни СПГ, двести РПГ, по десятку выстрелов на ствол, АГСы, и они стали с удовольствием выпуливать эти снаряды в сторону немцев. А наши инструктора натаскивали болгар на нашу тактику ведения боевых действий. Пока немецкая оборона вдоль прорыва еще не уплотнилась, небольшими группами они делали выходы "за немцем" — устроить засаду, провести звездную атаку на блок-пост, когда он атакуется и обстреливается сразу с нескольких сторон — начинающие пираньи пробовали акулу на вкус. Конечно, косяков пока было многовато — и подставлялись под фланговый контрудар, увлекшись преследованием отходящего немца, и выскакивали на простреливаемую ровную местность, и забывали прикрыть наблюдением и огнем какие-то сектора, так что были раненые, и даже убитые, но обкатка шла в целом успешно — еще пара недель, и можно будет сформировать под полсотни штурмовых групп из наиболее толковых бойцов, которые уже будут натаскивать остальных, под присмотром тех же инструкторов, которые будут контролировать усвоенность уроков. Наши методики обучения за два года настолько отточились, что за две недели мы получали вполне сформировавшегося бойца из восьмидесяти процентов новобранцев, за месяц — из девяноста семи. Ну а оставшиеся три процента становились подопытными кроликами для психологов, которые выясняли причины патологической боязни поля боя или неспособности понять простые вещи — надо было помочь людям справиться со своими проблемами, ну и заодно нарабатывать базу психологических методик. Конечно, это были еще не волки, которым все по плечу, но они хотя бы могли не метаться под огнем, выбирать сектора, следить за соседом — а остальное приложится.

Наши легкопехотники тоже вели свою войну. Несмотря на приказ отступать перед существенно превосходящими силами, поддержанными бронетехникой, наши командиры все-равно украдкой атаковали прорвавшихся немцев. Взвалив на плечи трубы и станки СПГ, нагрузившись выстрелами, РПГ, пулеметами, боеприпасами, группы по двадцать-тридцать человек выходили по неудобьям в тыл или фланг наступающих, производили два-три залпа одновременно из десятка точек, чтобы сразу нельзя было понять, откуда стреляют, и сматывались под прикрытием пулеметов, установленных на соседних участках. Пять-семь трупов, десяток раненных, подбитый танк или самоходка — и фланг немцев начинал притормаживать, обнажая фланг уже центральной группировки. Та тоже подвергалась таким нападениям, тоже притормаживалась, и вот, начав расширение пробитого коридора, немцы под этими небольшими фланговыми ударами постепенно остановились и стали окапываться — оса победила медведя. И как раз те полтора дня, пока они наступали и затем окапывались, наши болгары и легкопехотники и оттачивали свои навыки. Потом-то, когда немецкая оборона уплотнилась, налеты стало делать сложнее, но уже подходили танковые и мотопехотные батальоны, которые и продолжили начатое дело.

Но и после этого легкопехотники не сидели без дела. Им очень полюбились пошедшие с середины августа длинноствольные СКС. С оптикой — некорректируемой, а потому практически несбиваемой при отдаче — они позволяли вести прицельную стрельбу на дистанциях четыреста метров с вероятностью поражения пятьдесят процентов по ростовой фигуре, и на семьсот — с вероятностью тридцать процентов. Ну, это если без учета ветра и давления, только исходя из разброса траекторий и ошибок прицеливания. С учетом ветра было уже посложнее, но и тут нашли выход — стали наряжать команды стрелков, которые слитными залпами по два-три выстрела забивали какого-нибудь высунувшегося немца на дистанциях в полкилометра, а то и восемьсот метров. Так что и эти новички восточного фронта вскоре осознали необходимость дымомаскировки. А СКС понравились не только нашим бойцам — ГКО СССР нагрузил нас поставками трех миллионов короткоствольных СКС в течение полугода и передачей оснастки и техпроцессов их производства — военные из РККА, что постоянно паслись у нас в целях обмена опытом и координации действий, прожужжали своему руководству все уши о винтовке, которая "лучше, чем мосинка, и лишь немного сложнее, не сравнить с СВТ!!!" Мы такой нагрузке, естественно, не сопротивлялись — если хоть что-то поможет сберечь жизни советских людей — сделаем. Тем более что нам взамен обещали увеличить поставки меди, свинца и легирующих металлов — "Только сделайте как можно быстрее. И патронов — по тысяче штук на ствол. В квартал.". А это три миллиарда. В квартал. Пришлось возобновить производство роторных линий. Ну, ничего — пригодится.

Главное — мы не дали разрастись прорыву к востоку от Гомеля. А на следующий день, одновременно с падением немецкого фронта к югу от Гомеля, мы начали уничтожение мглинцев. Точнее — окружение. Точнее — восстановление окружения, которое было нарушено немецкой танковой дивизией с юга и рославльской группировкой с севера. Два предыдущих дня танковые и мотопехотные батальоны, что дрались с рославльцами и потом их преследовали, сколачивались в очередную танковую дивизию и щупали прорвавшуюся немецкую танковую дивизию — выйти на взгорок, сделать пару-тройку выстрелов, скрыться за холмом — и сечь ответный огонь. И уже по засеченным точкам начинали работать штурмовики — немецкие ЗСУ держали сам коридор в надежде пропихнуть по нему как можно больше войск и вывезти раненных, поэтому над самими позициями немецкая ПВО была слабовата. Помимо обнаружения огневых точек и танков немцам приходилось еще и тратить боеприпасы, которых у них и так было негусто — в первый день после прорыва их "дорога жизни" была еще не слишком плотно прикрыта немецкой пехотой, поэтому постоянные диверсионные нападения болгар и легкой пехоты на немецкие колонны очень осложняли им доставку грузов. А на следующий день, когда прикрытие дороги уплотнилось, очень активно зашевелились наши окруженные части к югу от Гомеля — снова проблемы с доставкой грузов. Так что немцы явно сидели на голодном пайке, ну или берегли боеприпасы на "последний и решительный". Как бы то ни было, уже за этот день мы смогли организовать на восточном берегу Ипути три плацдарма — сначала туда под прикрытием огня прямой наводкой с противоположного берега из танков и самоходок и одновременными атаками штурмовиков переплыла пехота на БМП и вездеходах, оттеснила немецкую пехоту от берега на километр-полтора, и потом, когда немцы утратили возможность стрельбы по реке прямой наводкой, навели семь переправ, в том числе две — для танков, и стали наращивать войска на плацдармах. Немцы, естественно, стали стягивать к ним пехоту и танки — не будем же мы делать плацдармы просто так?

Еще как будем! Вечером танковую дивизию сменили два танковых батальона, которые продолжали шумиху из танковых пушек, а сама дивизия сместилась на сорок километров на восток, и туманным утром пошла по тому же пути, которым за две недели до этого уже шли наши части, проломившие оборону к северо-западу от Брянска. С прорывом рославльцев немцы ее снова залатали, но сильно окопаться не успели, даже минных полей почти не выставили — мы оставили на минах всего семь танков и две самоходки. Остальная же масса продавила оборону в ближних тылах сильным огнем из пушек, с плотностью чуть ли не снаряд на два погонных метра фронта, обложила пару сильных опорников, а сама стала растекаться по немецким тылам, отсекая от них расходящимися вправо и влево маршрутами первую линию немецкой обороны толщиной в пару-тройку километров. Больше линий у немцев и не было, так что имело смысл сначала обложить основную массу войск на северном фасе их обороны, и уже затем идти вглубь, добирать тыловые остатки. Мы не спешили — надо было, чтобы до всех немцев дошло, что оборона прорвана, чтобы они стронулись со своих позиций на юг. И тогда мы их затопчем штурмовиками и танками.

Часть вторая

Глава 1

Итак, в конце августа сорок третьего под Гомелем произошел прорыв до Киева, между Гомелем и Брянском началось уничтожение котлов, а вот под Брянском и восточнее шла битва титанов — у немцев там были близко основные ударные силы, что наступали на РККА, ну и нам тоже доставалось.

Напомню, двадцать шестого мы прошли сто пятьдесят километров на юг от Брянска до Льгова, двадцать седьмого — еще шестьдесят километров на восток, и завязали бои на окраинах Курска. Но в четыре часа дня наша Третья танковая была отрезана от основных сил немецкой танковой и двумя мотопехотными дивизиями.

Первые атаки с тыла наши отразили во встречных боях — два батальона развернулись "на пятке" и пристопорили продвижение передовых частей немцев. Затем, одной рукой зарываясь в землю, другой наши отразили еще две атаки — немцы все пытались взять нас с наскока, но плотный стрелковый огонь на средних и ближних дистанциях заставлял их откатываться раз за разом. Потом немцы подтянули гаубичную артиллерию и начали долбить наши позиции. Мы как раз только что потеряли на этом направлении три высотника, поэтому запретили полеты остальным, отчего немецкие артиллеристы почувствовали себя в безопасности. Снаряды в сто пять и сто пятьдесят миллиметров падали и падали на наши позиции. В окопы залетали максимум один из двадцати-тридцати снарядов — слишком мало было у фрицев в дивизиях стволов на такой фронт, чтобы создать достаточную плотность падения снарядов, которой только и можно было эффективно разрушать окопы с использованием навесного огня — это ведь не наши штурмовики, бьющие тоже сверху, но прямой наводкой. Но и близкие разрывы действовали на нашу пехоту угнетающе — под прикрытием высотников, которые и были основным средство контрбатарейной борьбы, мы уже отвыкли от постоянного и изматывающего артиллерийского огня, и сейчас каждый разрыв воспринимался бойцами довольно нервно. Еще бы — все знали, что немецкие сто пять миллиметров дают на грунте средней плотности воронку диаметром полтора и глубиной полметра, а сто пятьдесят — уже почти пять метров и полтора соответственно. Поневоле начнешь ежиться.

Можно было бы, конечно, и пересидеть, дождаться вскрытия окружения снаружи — ведь стволов у немцев пока немного, примерно по пять-семь на километр, боеприпасов тоже наверное не бесконечное количество, да и поражающая сила снарядов по открыто стоящей цели гораздо сильнее, чем по закопанной по самые брови — в этом плане атака была гораздо опаснее. Так, сплошное поражение, с вероятностью девяносто процентов, снаряды калибра сто пять миллиметров давали на площади четырнадцать на шесть метров, а сто пятьдесят — крыли площадь уже двадцать два на двенадцать. Действительное, с вероятностью поражения в пятьдесят процентов, конечно же больше — сорок на двадцать и семьдесят пять на двадцать пять соответственно — в этом плане сто пятидесятки вообще смотрелись как стопы злого гиганта, которые действительно топтали бы нашу пехоту, пойди она в полный рост. Но были моменты. Наша пехота не шла в полный рост. Никогда. Поведение скрытных ящериц им прививалось на КМБ с первыми словами инструктора. Да и пешее наступление практиковалось только на последних сотне-другой-третьей метров, в зависимости от того, как сильна противотанковая оборона, есть ли участки, по которым можно проехать на БМП и не подставить борт под немецкие орудия. К тому же, если удастся сохранить подготовку атаки в тайне, то немцы откроют огонь с некоторым запозданием — надо и обнаружить ее начало, и сообщить на батарею, а батарее — сменить установки прицелов с текущих на подготовленные для заградительного огня, зарядить орудия — пройдет минут пять, ну, минимум три — за это время, да на гусеничном транспорте, можно проехать очень далеко — тогда снова придется менять установки, ну и так далее, а там уже и до немецких окопов недалеко — опасались немцы стрелять так близко к своим, пусть и закопанным в землю. Если только стопятками да минометами. Так что наши, посидев под обстрелом всего пару часов, сказали магическую фразу "да ну их нахер!" и пошли в атаку.

Ну, не сразу, конечно, а после некоторых прикидок сил и их расстановки. И не только из-за обстрела — с каждой минутой оборона немцев будет усиливаться, так что через некоторое время ее уже будет не пробить ничем, только полягут зазря. Так что — сейчас или никогда.

Несмотря на то, что наша третья танковая имела всего пять тысяч человек, занятых в том числе и боями в городе, они собирались атаковать немецкие войска общей численностью в сорок тысяч человек. И были в общем-то правы. По количеству тяжелой бронетехники в сто тридцать танков и САУ мы были сравнимы с немецкой танковой дивизией в сто восемьдесят танков и самоходок, но по пробивной способности наши кумулятивные снаряды позволяли бить их с дистанций в два километра — это если дальнобойными кумулятивами, тогда как немцы могли подбивать нас только подкалиберными с дистанций в полкилометра, да и то — по бортам — лобовая броня с большим углом наклона на таких дистанциях пробивалась насквозь только в тридцати процентах попаданий — ее разнесенные листы были неоднородной преградой, в которой подкалиберник после борьбы с первым листом обычно разрушался на подходе ко второму, еще целому — мы выгребли из межлистового пространства уже не один десяток килограммов вольфрамо-керамических осколков и трухи вперемешку с размолотым наполнителем межлистового пространства — бетон, или пластик, или стеклопластик, или керамика, залитая пластиком — мы экспериментировали. Правда, в немецких мотопехотных дивизиях было дополнительно по сорок танков и еще сорок самоходок, десять из которых были с противоснарядным бронированием, а тридцать — с противопульным. То есть на сто тридцать наших пушечных стволов в противоснарядной броней приходилось двести восемьдесят в противоснарядной броне и шестьдесят — в противопульной. Но в нашей дивизии были еще около двухсот БМП, чьи кумулятивные выстрелы были способны пробивать немецкие танки на дистанциях до километра — с ограничением по дистанции прежде всего из-за повышенного разброса, ведь для кумулятива нет ограничений по дальности поражения — всю свою пробивную силу он несет к цели неизрасходованной, в отличие от бронебойных и подкалиберных снарядов, которые на сопротивлении воздуха теряют энергию, необходимую для пробития брони. Так что против трехсот сорока противотанковых немецких стволов, у нас было триста тридцать стволов. Паритет. Причем, двести из этих стволов могли пробираться по неудобьям, они могли даже плавать! И это не учитывая почти полсотни СПГ и более сотни РПГ. Впрочем, последние были и у немцев, и примерно в таком же количестве, но на все три дивизии — они пока еще не развернули массовое производство своих РПГ на базе нашей конструкции.

Вот по гаубичной артиллерии у нас был провал — всего двенадцать стволов против почти сотни у немцев — у нас отличной заменой гаубиц были штурмовики, поэтому мы не особо возились со ствольной, да к тому же буксируемой артиллерией — и время сворачивания-разворачивания большое, и удлиняются маршевые колонны, и усложняется ведение боя, когда командиру приходится учитывать еще и артиллерию — назначать ей позиции, рубежи огня, вовремя отдавать приказы на сворачивание. С самолетами проще — обозначил цель, прилетели, обстреляли, улетели — и не болит голова о том, что надо не забыть еще и про артиллерию — у нас ведь в дивизиях не было полкового уровня — батальоны, и сразу над ними штаб дивизии — офицеров не хватало, да и появлялась некоторая гибкость, когда можно было набрать боевую группу разного состава, и оперировать уже ими — мы повторяли на уровне дивизии то, что раньше делали на уровне оперативных направлений. Так что и в этой операции мы рассчитывали на штурмовую авиацию. И она работала по немцам ото Льгова. Вот только немцы прикрыли свою главную поражающую силу бронированными ЗСУ, поэтому к немецкой артиллерии можно было добраться только по земле. Да и надо было спешить — наша дивизия хотя и взяла четыре боекомплекта, но половина б/к уже была израсходована во время марша и в боях за Курск. И без создания наземного коридора их пока никак было не пополнить, даже транспортной авиацией — все доступные к посадке участки местности простреливались как минимум гаубичной артиллерией. Зато топлива еще оставалось две трети в баках техники и еще ползаправки — в обозе, а это — более трехсот километров смешанного пути шоссе-пересеченка. Так что тут можно было не беспокоиться.

Как и об обороне — поголовное вооружение автоматическим оружием создавало такую плотность стрелкового огня нашей пехоты, что мы превосходили все три немецкие дивизии. Правда, у немцев в отделениях этих новых дивизий помимо пулемета появилось уже два автомата МП-43 под немецкий промежуточный патрон 7,92х33 и одна бельгийская самозарядка под немецкий винтовочный. То есть в обороне немецкое пехотное отделение, вместе с оставшимся пулеметом, становилось вполне серьезной силой, несмотря на вооружение остальных винтовками с ручным перезаряжанием. Но наше отделение в обороне по количеству выпущенных пуль было все еще в два раза мощнее, несмотря на в треть меньшую численность. Но немецкий взвод был уже в полтора раза больше нашего, хотя половина его была с обычными винтовками, так что разница в численности нивелировалась, а по мощности огня мы были впереди. Правда, за счет большего количества стволов и нового оружия немцы уже могли иногда свести это преимущество до равного состояния — просто стрельбой из большего числа стволов с разных направлений — нашему пехотинцу приходилось следить за большим количеством направлений, ему было доступно меньше позиций для стрельбы, так как его подкарауливало больше стволов. Но, тем не менее, за оборону мы были спокойны — ведь каждое наше отделение поддерживала одна БМП, которая своим оружием вполне могла тормознуть и положить мордой в грязь два-три немецких отделения, ведь мы довольно плотно упаковали ее оружием — 82мм пушка-миномет, способная стрелять в обоих режимах, 7,62-мм пулемет, АГС — все это — сведенное в один оружейный блок в башне, причем пулемет и АГС можно было расстопорить для более гибкого управления огнем, и на крыше — еще крупняк — и по пехоте, и против авиации. Башня БМП была больше, чем в моем времени, зато не тесно и есть пространство для установки еще чего-нибудь интересненького.

Вот, исходя из этих расчетов, комдив и оставил два мотопехотных батальона оборонять занятые кварталы Курска, а из остальных сформировал боевые группы и двинул на прорыв.

Диспозиция немцев была следующей. В городе оборонялись части самого гарнизона, а также проходившие маршем на север части и вдобавок уже прошедшая через город мотопехотная дивизия, которую завернули обратно. Она же давила и на северный фланг нашей дивизии. С запада зашла еще одна мотопехотная дивизия, которая и отрезала нас от основной группировки, образовав внутренний и внешний фронт. А с юга подходила танковая дивизия, но ей еще надо было перебираться через болотистые берега Сейма. Сделать ей это было непросто, так как мы выставили против нее десять самоходок, которые, выезжая из-за укрытий, пока срывали все подготовительные работы по наведению переправ. Мост на шоссе к югу от Курска мы смогли разрушить, и ей, чтобы подобраться к нам, оставалось либо идти на восток и потом проходить через город или севернее него, либо на запад, чтобы уже там перейти по мостам на северный берег Сейма, и затем ударить по нам из-за спины западной мотопехотной дивизии. Она, кстати, тоже не представляла непосредственной опасности — ее сил явно не хватит, чтобы удерживать западный фронт и еще наступать на восток. Так что у нас было три часа, пока немецкие танки не найдут, как до нас добраться. За эти три часа требовалось разгромить северную мотопехотную дивизию. К ней как раз шел удобный маршрут по междуречью Большой Курицы и Обмети, протекавших с севера на юг и впадавших в Сейм. Между ними было десять-двенадцать километров, и хребты междуречных возвышенностей шли также с севера на юг, что было для нас удобно — это и прикрывало нас от артиллерии западной дивизии, так как их наблюдатели не видели, что происходит за этими холмами, и одновременно затрудняло оборону северных — мы могли простреливать местность вдоль склонов и сбоку, а сами находились на той же высоте, что и немцы.

Вдоль хребтов мы и двинулись. Наше наступление началось во время очередной немецкой атаки — они как раз подошли близко к окопам, так что немецкая артиллерия прекратила огонь, чтобы не задеть своих. И тут из-за южных склонов холмов, под прикрытием которых мы организовали пункты сосредоточения атакующих частей, и двинулись наши стальные колонны. Немецкая атака сразу "присела". Фрицы уже были готовы сделать последний рывок к нашим окопам, а тут на них вывалилась куча палящих с коротких остановок стволов. Шесть немецких танков, что поддерживали атаку пехоты, были подбиты сразу, остальные начали спешно откатываться. Но, кажется, немецкая пехота скоро их обгонит.

Мы же, раздвигая взрывами замешкавшихся, неспешно шли вперед — нельзя было сразу уничтожить атакующих фрицев, иначе немецкие гаубицы могли снова открыть огонь. Ближе к вершинам шли танки, ворочая башнями и стреляя в малейшее движение. Ширина хребтов была два-три километра, и разместить средства ПТО немцы могли либо на западных или восточных склонах самих хребтов, либо уже через понижения местности, с соседних вершин. Но тогда при первом варианте вершины будут закрыты выпуклостями склонов самих холмов, защищая нашу технику от выстрелов по бортам, и только в редких случаях они будут доступны для огня, а во втором варианте дистанции в полтора-два километра будут уже великоваты для надежного поражения наших танков, тогда как мы могли обстреливать немецкие пушки осколочными, а их самоходки — кумулятивными снарядами. То есть расчет направления атаки по вершинам хребтов был построен на том, что на них нельзя организовать нормальную противотанковую оборону, когда можно стрелять в борт и перекрестным огнем, когда хотя бы один из бортов будет доступен для поражения.

Но все оказалось еще проще — немцы еще не успели подтянуть всю свою ПТО, и тем более расставить ее на местности — по рассказам пленных, при развороте дивизии обратно к Курску вперед пустили пехоту на грузовиках и танки, чтобы как можно скорее добраться до города и помочь с обороной, поэтому противотанковые средства, уступив им дорогу, запаздывали. Так что наши танки вполне спокойно шли на север, постепенно отдавливая немецкую пехоту, что пыталась как можно быстрее откатиться обратно. Но под танковыми гусеницами ей это плохо удавалось — повсюду звучали выстрелы, взрывы осколочных снарядов сметали пехотинцев, пулеметные очереди прошивали их насквозь, а очереди крупняка просто рвали немцев на куски. Несколько оставшихся после атаки немецких танков пытались было оказать сопротивление, но их минут за пятнадцать расстреляли наши танки и, особенно, самоходки, которые шли следом за танками в качестве средства огневой поддержки — они не могли идти вперед и одновременно стрелять вбок, поэтому со своим ограниченным огневым маневром не годились для скоротечного наступления, когда надо продвигаться вглубь вражеской обороны, но при этом одновременно вертеть стволом во все стороны и вступать в огневые противоборства на довольно близких дистанциях, когда противник может оказаться практически на любом ракурсе. Зато самоходки хорошо отстреливали немцев на дальних дистанциях — жесткое крепление орудий, когда не надо заботиться о том, чтобы башню не снесло отдачей, позволяло установить более мощные по сравнению с танками пушки. Да и старички калибров 85–88 работали неплохо — более просторное боевое отделение позволяло поддерживать высокий темп стрельбы, буквально забивая в очередной немецкий танк снаряд за снарядом, пока тот не начинал дымить. Так танки с самоходками и продвигались вперед, поочередно делая короткие остановки и выстреливая очередной снаряд, так что по направлению к немцам шел постоянный поток стальных тел вращения. А по склонам и между холмами, чуть впереди танков, шла спешенная пехота, которую поддерживали огнем из АГС, пулеметов и пушек-минометов их БМП — они прикрывали танки от гранатометчиков, которые то тут, то там пытались высунуться из травы, из-за холмика или куста и всадить реактивную гранату в танк. Над местностью висела пороховая дымка, которую пытался, но никак не мог прибить к земле по осеннему мелкий дождь, почти изморось. Ни мы, ни немцы не применяли задымления — для нас неудачно дул ветер — сильно и в лицо, быстро снося любую дымовуху, а немцы рассчитывали использовать свою артиллерию, поэтому пытались сохранить максимально возможные дистанции для наблюдателей. Правда, получалось у них не очень — мы прочно висели на хвосте у пехоты, отступавшей под мощным натиском наших танков, и немцы, опасаясь ее задеть, относили огонь слишком далеко на юг, пытаясь хотя бы помешать подтягиванию наших резервов.

Между двумя хребтами, вдоль которых шла атака, было два-три километра. По этим хребтам и двигались две боевые группы. Западная гнала немецкую пехоту медленнее и постепенно отставала от восточной, прикрывая левый фланг наступления. А восточная, гораздо более сильная, мощно перла вперед — немецкие солдаты буквально выскакивали из-под гусениц, но только чтобы угодить под автоматные очереди нашей пехоты. Поэтому, отследив наступление двух групп, немцы начали перестраивать свою оборону для отражения обеих атак — они сняли часть резервов из-за спины роты, державшей оборону против восточной колонны, и начали передвигать их на запад. А взамен от шоссе пошли другие части, чтобы подпереть уже восточный фланг.

Этого-то мы и ждали. Пока западная группа из танковой роты и батальона мотопехоты неспешно продвигалась вперед, восточная, состоявшая из танкового батальона, рванула к немецким позициям, что немцы начали оборудовать в пяти километрах к северу от Курска. Ее поддерживала вся гаубичная артиллерия дивизии, обрушив на немецкие позиции короткий огневой вал. Под его прикрытием из-за спин спешенной пехоты вышла пехота на БМП, откинула в стороны остатки отступавших немцев и рванула к немецким позициям, пока занимавшие их немцы прятались от артиллерийского огня и не могли стрелять прямой наводкой. Когда нашим оставалось сто метров, артиллерийский огонь сместился чуть вперед, но его интенсивность была такой же, чтобы немцы в наспех отрытых окопах считали, что по ним еще стреляют. И они поняли свою ошибку только тогда, когда к ним стала спрыгивать злая русская пехота. Немецкая рота, что обороняла участок в полкилометра, была сметена этой стремительной атакой, а пока наш батальон зачищал окопы и выставлял оборону по флангам взятой позиции, в прорыв вошли танковая рота и следующий мотопехотный батальон, дошли полкилометра до Верхнего Касиново, в котором сходились оба хребта, и вломились в резервы и тылы немецкой дивизии. А за ними шла еще одна танковая рота и одна мотопехотная рота. Эта группа не стала ввязываться в бои, а прошла на запад с юга от Верхнего Касиново, развернулась в обратную сторону и обрушилась на тылы роты, что обороняла западный хребет. Тут и наша западная группа поднажала, так что немецкая рота за пятнадцать минут была расплющена между молотом и наковальней. Центр обороны немецкой дивизии был уничтожен. Меньше чем за час немцы потеряли более батальона пехоты, двенадцать танков и семь противотанковых орудий, при наших потерях семеро убитыми, три танка безвозвратно, и пять — с ремонтом до полутора суток. Самое главное — мы нашли половину немецкой дивизионной артиллерии — она находилась в лощине за Верхним Касиново. После короткой бойни в живых осталось совсем немного артиллеристов — уж очень наши бойцы на них обозлились.

Темнота понемногу опускалась на землю. В вечерних сумерках еще один мотопехотный батальон при поддержке танковой роты завернул направо, на восток, прошел за спинами немецкой обороны, вышел на шоссе, скорым маршем прошел пять километров обратно на юг и уже в густых вечерних сумерках вломился в городские кварталы, занятые фрицами. Те, не ожидая русских с северного направления, были слишком дезориентированы нападением с тыла, чтобы оказать какое-то существенное сопротивление — мы потеряли всего один танк и две БМП, зато уничтожили более двух рот немецкой пехоты и, самое главное, освободили городские кварталы вплоть до Тускаря — в руках немцев осталась только восточная часть города вместе с железнодорожной станцией, находившейся на восточном берегу реки. Плюс — немецкие части, находившиеся западнее шоссе, попали в окружение. Их дожимали уже ночью. Всего же за день северная дивизия немцев потеряла половину личного состава, почти все танки, две трети артиллерии. Конечно, операция была на грани фола — комдив бросил на нее почти все силы, оставив на остальном периметре длиной более пятнадцати километров всего три мотопехотных батальона и десяток самоходок, так что тем пришлось изрядно повертеться, чтобы создать видимость больших сил — ведь даже с автоматическим оружием бойцам, растянутым парами и тройками по всему фронту, приходилось бегать вправо-влево на полсотни метров, чтобы показать немцам, что огонь ведется из многих точек. Блеф удался еще и потому, что немцы пока не подготовили атаки — на оставшемся периметре мы были прикрыты реками, да и немцам требовалось сосредоточить силы — они ведь атаковали буквально с марша. Так что по результатам дневных боев в руках нашей дивизии оказался почти прямоугольник со сторонами двенадцать на пятнадцать километров, неприкрытый реками только с северной стороны. Но завтра, когда немцы перегруппируются, придется туго.

Глава 2

К полуночи двадцать восьмого августа на периметр в пятьдесят километров в третьей танковой приходилось чуть более четырех тысяч бойцов, ну, если поставить в строй и всех тыловых, которые тоже были неплохо обучены, а из техники — девяносто танков, двадцать две САУ и сто пятьдесят БМП. Еще около десятка танков и семнадцать БМП требовали ремонта, а несколько единиц бронетехники были годны только на переплавку. То есть на километр фронта приходилось по восемьдесят бойцов, два танка или САУ и три БМП. Если бы не характер противостоящих нам частей, оборона была бы довольно прочной, хотя и без резервов — на одного бойца приходилось всего двенадцать метров фронта, а на один противотанковый ствол — двести метров, и это еще без учета СПГ и РПГ.

Проблема была в том, что против нашей дивизии были подвижные части, которые могли довольно быстро организовать на узком участке подавляющее превосходство в силах, ведь на тот же периметр у немцев приходилось полторы мотопехотные дивизии с пятнадцатью тысячами пехотинцев в боевых частях при полусотне танков и одна танковая дивизия с полутора сотнями танков и семью тысячами пехотинцев. То есть всего на пятьдесят километров у них приходилось двадцать две тысячи бойцов и двести танков — почти по пятьсот солдат и четыре танка на километр. А еще у них оставалось полсотни самоходок, почти столько же стволов гаубичной артиллерии и около сотни стволов буксируемых ПТО, то есть по четыре ствола артиллерийской поддержки на километр. Ну и минометы добавляли еще столько же.

То есть вроде бы негусто. И, если бы немцы перли на нас таким равномерно размазанным строем, проблем бы не было — по орудийным стволам фактически паритет, а учитывая, что наступающей стороной являются немцы — мы в явном плюсе — надо лишь выбить движущуюся по полю боя технику, которой по противотанковым стволам у нас даже больше, а орудия могут бить по нам до посинения и все-равно почти ни в кого не попасть — с плотностью сто двадцать пять метров на один ствол, да навесным, а потому не особо точным, огнем или, для ПТО — настильным огнем с дальних дистанций, что еще хуже — да они быстрее спалят свои стволы, чем достанут нас в окопах. И даже пять немецких пехотинцев на одного нашего не особо напрягают — в нас ведь есть БМП с их АГС, пулеметами и минометными пушками, и они смогут организовать на поле боя плотную завесу из поражающих элементов. Вот только немцы наверняка сосредоточат на двух-трех участках атакующие колонны с большим количеством танков, прошьют ими нашу оборону и потом пойдут окружать и добивать остальные участки. Знаем мы их.

Это была плохая сторона медали. Хорошая заключалась в том, что силы немцев находились на внешнем обводе, соответственно, чтобы сосредоточить части на участке в два-три-пять километров, им пришлось бы огибать фронт по дуге в десять-пятнадцать-двадцать километров, тогда как нам, чтобы сосредоточить подразделения, например, на противоположном фасе, потребовалось бы пройти максимум десять-двенадцать километров. Выгода действий по внутренним коммуникациям была очевидной. Мы уже прочувствовали это, когда окружали немцев севернее Брянска и нам приходилось держать много войск только лишь чтобы хоть как-то снизить вероятность прорыва из котла. Сейчас же ситуация была обратной — много войск приходилось держать немцам.

Но комдив не собирался ждать, когда немцы расставят свои подразделения в наступающий порядок. "Старый" ДРГшник двадцати семи лет от роду, участвовавший в боях еще летом сорок первого в качестве рядового, он решил "тряхнуть стариной", "вспомнить молодость" и "погонять фрица по лесам". Правда, лесов тут было не так уж и много — если только заросшие балки, которые были далеко не столь массивными, как белорусские леса — сто-двести метров в поперечнике и километр-два длиной, но и этого ему оказалось достаточно. Тем более что и безлесные поля-холмы все-таки имели какую-то растительность — группы деревьев, порой даже небольшие рощицы, заросли кустарников, или буераки, поросшие еще высокой, не примятой осенними дождями травой — мест, где можно было спрятаться, скрытно подойти к немецким позициям, хватало. Правда, хватало и открытых на километр-полтора-два участков, где немцы могли подбить как минимум БМП, а то и танк — в основном именно на таких участках мы и теряли технику, когда не успевали отследить, что фрицы заняли какую-то позицию, с которой открывался такой "замечательный" вид. Но сейчас была ночь, и даже мерцание осветительных ракет, что немцы пускали тут и там, позволяло проскакивать такие участки без потерь.

К сожалению, как мы были прикрыты от немцев реками, так и они были прикрыты ими от нас. Да и действовать по расходящимся направлениям было стремно. Так что запад и юг отпадали. Как и восток в черте города. К тому же большинство подразделений дивизии еще находились на севере, громя немецкую мотопехотную дивизию. И, раз так уже сложилась диспозиция частей, комдив не стал ничего менять, разве что немного изменил их расстановку и применение. Так, вся артиллерия перенесла свой огонь на немецкие части, окруженные к западу от шоссе. На начало немецкой атаки они нацеливались ударить нам во фланг, поэтому против них были выставлены заслоны из мотопехотных взводов, и по мере продвижения атакующих подразделений на север, в сторону шоссе выставлялись все новые и новые заслоны, так что к моменту поворота атаки на юг, вдоль шоссе, эти заслоны уже выстроились цепочкой взводных опорных пунктов общей длиной уже семь километров — как раз пятнадцать взводов, по полкилометра на каждого. При обходе немцев по шоссе мы также выставляли взводные опорные пункты. Так что к ночи на запад от шоссе было окружено более двух пехотных батальонов, чьи попытки прорвать окружение мы могли сдерживать только благодаря тому, что артиллерийский огонь сильно замедлил скорость их перемещения, отчего они не смогли создать достаточно мощный ударный кулак. Ну а к часу ночи такой кулак создали уже мы — двадцать танков и пятьдесят БМП стальной стеной прошили немецкую оборону на участке шириной в километр, отделив от окруженных немцев примерно треть. Против одного пушечного ствола на каждые пятнадцать метров без хотя бы десятка противотанковых орудий не выстоит никто. И немцы не выстояли, хотя и смогли подбить в неровном свете осветительных ракет два танка и шесть БМП из гранатометов и двух пушек, что у них были. Нам еще повезло, что танкисты смогли обнаружить в новые тепловизоры две немецких САУ, которые были уничтожены сосредоточенным огнем в самом начале атаки, иначе, с этими маневренными и защищенными броней противотанковыми пушками, наши потери были бы гораздо выше.

Мы отсекли дальнюю от Курска треть и сначала уничтожали именно ее, так как у нее было больше возможностей пробиться к своим или получить от них помощь. К тому же ближние две трети были менее удобны для атаки, так как с запада их фронт был защищен балкой с протекавшим в ней ручьем. Так что пока мы их давили артиллерийским огнем, хотя и он не смог предотвратить прорыв на восток примерно роты пехоты и четырех САУ. Но далеко они не ушли, напоровшись на наши танковый взвод и роту пехоты на БМП, которые зачищали Поповку к северу от Курска.

Но основные усилия были направлены на север, в тылы немецкой мотопехотной дивизии, где находились их резервы. Пока они еще подтягивались или же были рассредоточены, но утром они уже сольются в более крупные боевые группы и будут готовы наступать. Поэтому комдив и отправил туда две танковые роты и три пехотных батальона.

Разбившись на ротные группы, они частым бреднем шли на север через поля, перелески, избегая дорог, где враг наверняка уже подготовил узлы обороны. Найти их в темноте было бы непросто, если бы не "глаза" дивизии — легкие самолеты "Аист" с новыми тепловизорами. С установленными глушителями, они почти неслышными в трескотне перестрелок тенями скользили на высоте полкилометра, выдавали координаты засеченных тепловых пятен, и туда выдвигались бойцы разведроты. В зависимости от размера обнаруженной цели и наличия групп, в операции по уничтожению очередного опорника участвовало одна, две или три десятки, которые засекали через тепловизоры постовых, по возможности снимали их из бесшумного оружия, занимали позиции внутри немецкой обороны, и по радиосигналу вперед шли уже две-три колонны из шести-семи БМП, так же с установленными глушителями. Первые машины были проводниками — их мехводам выдавались ПНВ, по которым те и находили путь. Мехводы следующих машин видели только небольшой огонек снизу впередиидущей машины, и при его потере тут же подавали сигнал по радио, все останавливались, и тогда ставшая последней в оборванной цепи машина подавала более сильный световой сигнал в надежде, что его не засекут немцы, и, восстановив таким образом цепь, колонна шла дальше. На подходе оставшиеся на удалении танки начинали постреливать из пулеметов, с каждой секундой все сильнее и сильнее, в надежде заглушить шум БМП — хотя и с глушителями, их все-равно было слышно за сто метров — тут и глушитель уменьшал звук выхлопа не на сто процентов, и гусеницы, хотя и с обрезиненными пальцами и колесами, работали все-таки небеззвучно, да и сам двигатель издавал звуки, несмотря на звуко- и виброизоляцию. Но, хотя немцы как правило реагировали на стрельбу танков, но они это делали не так активно, как они среагировали бы на звук приближающейся техники — все-таки стрельба велась на расстоянии более километра, и опытные немецкие пехотинцы знали, что, даже если это атака непосредственно на них, время еще есть. Но его не было — вылетавших из домов или зашевелившихся в окопах фрицев начинали отстреливать из бесшумного оружия занявшие позиции разведчики. И, пока немцы разбирались, что, несмотря на расстояние до места стрельбы, их уже убивают, наши БМП успевали проскочить последние сто-двести метров и вывалить на еще непроснувшихся фрицев свою пехоту. Ну а там уж вперед шли и танки с остальными БМП, чтобы добить захваченный опорник и выставить заслон наружу, пока идет зачистка.

Таким образом за ночь мы уничтожили семь взводных, три ротных опорных пункта, захватили гаубичную батарею, и еще приняли на марше передвигавшуюся на юг танковую роту, пехотную роту на грузовиках и две колонны с грузами. К четырем утра фронт отодвинулся на север от Курска на пятнадцать-двадцать километров, до линии Шемякино-Курасово-Волобуево. Дальше на север идти было нельзя — просто не хватало сил. И так вдоль Большой Курицы на западе и Тускаря на востоке мы оставили восемь взводных групп прикрытия из одного танка и одного взвода мотопехоты — и хотя на каждую приходилось почти по два километра, этого должно было хватить, чтобы приостановить любую немецкую атаку — наши танковые пушки могли стрелять прямой наводкой по цели размером с танк как раз на два километра, так что они еще и прикрывали друг друга. На северном фасе длиной двадцать километров мы также оставили восемь таких групп. А оставшиеся два танка и девять мотопехотных взводов отошли в Верхнюю Медведицу — село, расположенное на шоссе Орел-Курск и почти по центру образовавшегося "нароста" нашей обороны на севере — до каждого из взводов прикрытия там было семь-двенадцать километров — это пятнадцать-двадцать минут хода — вполне можно успеть на помощь, чтобы отразить небольшую атаку или прикрыть отход в случае крупного наступления. К ним были направлены еще шестнадцать танков, чтобы на пехотный взвод пришлось по два танка — не хотелось бы получить стремительный прорыв в самое сердце обороны.

Остававшиеся на юге пятьдесят один танк и семнадцать САУ также были частично распределены по фронту, а частично сведены в две танкопехотных группы резерва, чтобы выполнить контратаку, если фриц где-то прорвется. Но это было сомнительно. Как ни хотелось комдиву самому поучаствовать в ночных "забегах", но ему приходилось заниматься хозяйственной работой. К двенадцати ночи, когда северный и восточный фланги были отодвинуты на дальность, не дававшую прямой видимости немецким арткорректировщикам, на выровненную посадочную площадку стали садиться транспортные самолеты, которые привезли пополнения — пехоту и, самое важное — сменные экипажи для техники. Конечно, пехоте тоже хорошо бы отдохнуть, но экипажам надо было отдохнуть вдвойне — эффективное использование техники было единственным шансом отбиться от фрица, и отдохнувшие экипажи — семьдесят процентов успешного применения бронетанковых сил. Пехота тоже отдыхала, хотя бы по четыре часа за последние сутки. Да и вряд ли фриц полезет везде и сразу, так что хотя бы на некоторых участках к десяти утра мы будем иметь пехоту, отдохнувшую минимум десять часов. А на западном и южном фасе мешка пехота уже имела такой отдых — немцы там не наступали, тасуя свои подразделения, и от нас работали в основном самоходчики и снайпера, отгоняя фрицев от реки, чтобы те не дай бог не построили переправы. Наступало утро.

И всю ночь, пока на севере шел разгром ближних тылов мотопехотной дивизии, на юге, к западу от Курска, шла подготовка к утреннему наступлению немцев. При построении боевых порядков для отражения атак комдив исходил из того, что немецкая танковая дивизия за остаток предыдущего дня и ночь пересечет Сейм где-то западнее впадения в него Большой Курицы, и в дальнейшем будет наступать вдоль северного берега Сейма, в направлении Духовец — Моква Первая — Курск. И, как вариант, комдив предполагал вспомогательную атаку мотопехоты от Лукина в направлении Анпилогово — Гремячка — Курск. Направления были сходящимися, отстоящими друг от друга на пару-тройку километров — идеальные условия, чтобы раздробить двумя рядом расположенными ударами нашу оборону, окружить часть войск, попавшую между ними, и выбить из-под нас сравнительно большой кусок территории, который будет нечем вернуть. Исходя из этих предположений он и расставлял по местности подразделения.

В Духовце комдив устроил ротный опорник, где окапывались пехотинцы при поддержке четырех САУ — когда немцы начнут протискиваться дальше к Курску, у этой группы будет возможность отойти на восток болотистыми и заросшими лесом берегами Сейма — сам Духовец отстоял от реки примерно на полкилометра, но был прикрыт с юго-запада старицами — немецким танкам пришлось бы идти через дефиле между ними, подставляя борта под наши выстрелы. Не, не сунутся, хотя позиции для стрельбы мы приготовили. Основную же часть первой линии обороны южного участка он организовал на высоте севернее Духовца — там как раз была балка, в которой можно было скрытно разместить танки и пехоту. Ну, а чтобы фрицам было нескучно, на дистанции в полтора километра от Большой Курицы до Духовца были подготовлены позиции и маршруты отхода для гибкой обороны — несмотря на открытую местность, там было с пару десятков точек, заросших кустарником и деревцами, имеющих местные неровности, которые и спрячут, и уведут наших от немецкого огня и взгляда.

На северном направлении, от Лукина, все было проще — дорога проходила между двумя возвышенностями, которые и стали двумя опорниками — и нечего тут мудрить, разве что на северо-восточном склоне северной возвышенности, чтобы прикрыть от немцев, комдив разместил танковый взвод с пехотной ротой — при удачном стечении обстоятельств они смогут вынырнуть из-за холма и ударом во фланг отсечь от реки наступающие части. Такая небольшая "домашняя заготовочка". Одна из.

И пружина, закрученная событиями предыдущего дня, продолжала скручиваться все сильнее. Опаснее всего была артиллерия немцев. Ночью она приостановила обстрел наших позиций, но с самого утра возобновила огонь. И это несмотря на то, что наши снайпера отследили через тепловизоры семь позиций арткорректировщиков и наблюдателей. Шестнадцать гаубиц танковой дивизии калибра сто пять миллиметров, восемь гаубиц калибра сто пятьдесят миллиметров снаряд за снарядом вспахивали наши позиции. Ложные. В полметра глубиной. Мы их рыли предыдущим днем практически на виду у немцев, позволяя их корректировщикам и наблюдателям нанести "траншеи" на свои карты, составить таблицы и порядок стрельбы. А вот когда мы выставили дымовые завесы, прикрыли ряд участков маскировочными стенками из кустарника и соломы — тогда уже стали рыть настоящие траншеи. Правда, пришлось поступиться несколькими удобными для создания огневых мешков участками — иначе немцы просто не поверили бы, что мы создаем такие неразумные позиции — уважать нас они уже как-то научились. Так что артиллерия молотила наши "позиции", заодно раскрывая и свои — если от штурмовиков немецкие батареи были прикрыты, то высотники, что снова начали летать не слишком далеко вглубь немецкой территории, активно работали по немцам — даже если какое-то орудие и не удавалось разбить прямым попаданием, то ударная волна, пыль, визг осколков заставляли немецких артиллеристов прятаться в щели или в яме, в которой стояло само орудие. Даже самоходные орудия, попав под близкие удары, старались сменить позиции — а это — потеря времени, которого у немцев не было.

Ведь к концу предыдущего дня мы наконец сумели сконцентрировать во Льгове достаточную для дальнейшего продвижения группировку войск, и пошли не только на юг, но и начали давить на восток, на внешнюю оборону немецкого кольца вокруг почти нашего Курска. А ближе к утру пришло сообщение из-под Лукино, откуда мы тоже ждали атаку — наша группа из танкового и двух мотопехотных взводов уничтожила гаубичную батарею немецкой мотопехотной дивизии и завязала бой на северной окраине Лукина.

Получилось все случайно. Согласно нашей стандартной практике, каждой подвижной группе придавались штурманы группы — офицеры или сержанты, которые только и делали, что отслеживали текущее положение группы, тем самым разгружая ее командира хотя бы от этой заботы. Заодно они же передавали информацию о положении группы наверх, чтобы и вышестоящее командование знало, кто где находится. Так вот — их штурман ошибся, командир не проверил, и в ночной темноте группа вместо очередной речушки пересекла Большую Курицу, вышла в тылы уже западной немецкой пехотной дивизии и, обалдев от обилия целей, всю ночь куролесила по округе. Точнее, куролесили они всего час, а потом, осознав свою ошибку, пытались выбраться обратно к своим, на восточный берег.

Но это было непросто. Немцы как раз концентрировали подразделения для наступления, поэтому, вломившись в очередную походную колонну или лагерь, группе приходилось очень сильно вертеться, чтобы хотя бы продраться через немецкую пехоту. Помогал только шквальный огонь из всех стволов — девяти пушечных, шести АГС и двадцати пулеметных. Свои боеприпасы закончились через два часа, и дальше в группе работали только БМП, которым подходили трофейные мины. Пулеметы тоже были забраны у немцев — группа оставила только по несколько десятков патронов для крупняка, по привычке ожидая атаки с воздуха. Машина с дальнобойной рацией для связи с вышестоящим командованием была потеряна почти в самом начале их рейда, так что запросить помощь они не могли. Зато, постепенно пересаживаясь на трофейную технику, группа все больше походила на немецкие части, поэтому, несмотря на стоявший вокруг переполох, у нее появлялась возможность и подобраться к немцам поближе, и затем более-менее скрытно выйти из очередной перестрелки, которая затихала далеко не сразу — порой две немецкие части продолжали палить друг в друга, не разобравшись в темноте, кто на них напал. Шорох стоял знатный, но к утру, когда группа вышла к Лукино, в ней оставалось только три БМП и один танк из тех трех танков и шести БМП, на которых она выехала первоначально. Правда, по пути они прихватили одну четверку и три ганомага, но прорваться через реку явно уже не могли. Зато они наконец смогли достучаться до своих и через обычные рации.

Получив сведения о том, что на западном берегу попали в ловушку бойцы дивизии, комдив думал недолго. Уже пять минут спустя батарея гаубиц снималась с позиций из-под Курска, а от Гремячки стронулась танковая рота и один из мотопехотных батальонов, что стояли там в резерве на случай прорыва немцев. Но первой помощью стала авиация. В дивизии было четырнадцать легких самолетов Аист. Эти машинки сконструировали и отработали в рамках учебной программы группа студентов — будущих конструкторов авиатехники и технологов авиапромышленного производства. И сначала эти самолетики использовались в качестве учебных машин начального уровня — автоматика, во многом содранная у немцев, управляла не только шагом винта, но и механизацией крыла — предкрылками и закрылками, так что полет был сравнительно безопасен для начинающего, позволяя ему не слишком отвлекаться на управление самолетом. Но потом какой-то светлой голове пришла мысль, что их можно использовать и в подвижных частях — ведь те же свойства позволяли наблюдать за местностью, то есть вести разведку, а механизация крыла обеспечивала взлет с пятидесяти метров, а для посадки хватало и тридцати. А, самое главное, они могли быть сложены в компактную конструкцию, которая помещалась в кузов вездехода — сложить крылья, балочный хвост, добавить направляющие для закатывания и выкатывания из вездехода — и через пять минут самолет мог быть развернут и готов к полету. Соответственно, в танковой дивизии были по два самолета в каждом танковом батальоне, два — в артдивизионе и шесть — при штабе, где они использовались в качестве разведчиков в интересах всей дивизии, а также могли подвезти командиров или посыльных, доставить раненных до санпункта, а то и подкинуть боеприпасов или топлива — грузоподъемность в пятьсот килограммов обеспечивала неплохие транспортные возможности, а если снять панели внутренней композитной брони, грузоподъемность повышалась еще на центнер.

И в предыдущие дни самолетикам пришлось поработать чуть ли не круглые сутки — они были глазами подвижных групп, что комдив бросал вдоль фронта, купируя контратаки, или, наоборот, разведывая пути уже для своих атак. Но летчикам просто летать было скучно. Как только появились первые подбитые БМП, пилоты быстро столковались с замом по вооружению, и техники начали снимать АГС со стреноженных БМП и устанавливать их на самолеты, благо в обозе везли и соответствующие крепежные приспособления — студенты-проектировщики разошлись до того, что сконструировали такие приспособления буквально для всего — даже для РПГ, минометов и СПГ. Правда, последние решили все-таки не производить — уж слишком необычно, да и есть аналоги — пусковые для реактивных снарядов. А вот для АГС крепеж начали выпускать — идея устанавливать автоматические гранатометы калибра сорок миллиметров показалась здравой — тут и осколочные выстрелы, и кумулятивные — полезная штука. И вот, вооружившись такой карманной артиллерией, наши "аистята" начали не только высматривать немцев и изредка обстреливать их из пулеметов, но еще и производить вполне полноценные штурмовки, вплоть до того, что ими было сожжено три немецких танка — кумулятивные выстрелы пробивали до тридцати миллиметров брони, так что удар в двигательный отсек при удачном стечении обстоятельств мог наделать немало дел.

Так что к моменту выхода заблудившихся к Лукино, у комдива под рукой оказалась целая эскадрилья недо-штурмовиков. Их он и отправил на выручку — сначала восьмерку, чтобы сбить атакующий порыв немецкой пехоты, а потом, через пятнадцать минут, оставшиеся шесть, чтобы прикрыть переправу через реку. Но сначала через реку на ту сторону переправилась рота на БМП — просто переплыли под прикрытием танкового огня и недо-штурмовиков, добили немецкую цепь, что наступала на Лукино с севера, но залегла под огнем с фронта, через реку и с воздуха. И уже затем, под ее прикрытием, начала выход мобильная группа, что гуляла по немецким тылам. Трофейную технику, конечно, пришлось взорвать, так как мост у Лукино был разрушен, а плавать она не могла. Пришлось взорвать и наш остававшийся танк. Но три оставшиеся БМП самой группы и все БМП роты поддержки вернулись обратно в полном составе. Комдив еще подумывал оставить за дивизией плацдарм на том берегу — уж очень было бы заманчиво приковать к нему хоть сколько-то немецких сил — фронт-то выгнется дугой, и чтобы обеспечить себя от прорывов, им придется держать там больше войск, чем нам — ведь это мы знаем, что не сможем наступать, а немцы этого наверняка знать не будут, только строить догадки. Но не складывалось — и так по расчетам выходила нехватка бойцов и техники на этом берегу, а если их еще и разделить водной преградой — и маневр будет затруднен, и сложности со снабжением плацдарма будут невероятные — из-за малочисленности войск слишком далеко немцев от плацдарма не отодвинешь, и они смогут стрелять по реке прямой наводкой — упаришься их отгонять. Так что комдив оставил такую заманчивую мысль, а вот по Аистам отдал несколько дополнительных команд.

Глава 3

И работа на "аэродроме" завертелась. Как только очередной самолет садился на поле, его тут же дружной толпой, с матерками, закатывали на "пристрелочный" стапель, ориентированный по щиту выверки наводки, прикручивали направляющие для РС-60, винтами выставляли сходимость ракетного огня на трехста метрах, и передавали оружейникам, которые снаряжали Аисты ракетами, патронами и снарядами к АГС.

Немцы же начали атаку с первыми лучами солнца. Вперед пошли понтонеры. Подкатив под прикрытием артогня свою технику, они начали устанавливать переправу через Большую Курицу. Речка-то и была шириной десять-двадцать метров, но берега были в основном топкие, поэтому мест для переправы было не так уже и много, так что, сделав пару пристрелочных в километре дальше, чтобы не спугнуть фрицев раньше времени, наша батарея гаубиц сделала короткий огневой налет, который лег точно по одному из саперных подразделений. Подразделение перестало существовать, а остальные резко отпрянули от реки.

Проблема для наступающих была в том, что река протекала в широкой низине, с перепадами высот от силы один метр, и тянулась она на пятьсот-шестьсот метров по обе стороны от реки. Идеальный тир. И на него уже вышли три колонны танков — немцы собирались рывком навести переправы, перебросить по ним танковую дивизию и обедать уже в Курске. А тут — сначала артналет сорвал наведение переправ, а потом из-за холма на взгорок выехали семнадцать наших танков и самоходок и за три минуты устроили немецким танкам ад. С расстояния в километр-полтора, да с возвышенности, да с защищенного места — идеальные условия. Даже немецкая артиллерия поначалу не мешала, лишь через пять минут сменив установки и начав интенсивный обстрел позиций, откуда велась наша стрельба. Но было уже поздно — кумулятивные и бронебойные снаряды издырявили более трех десятков танков — пока они шли в колоннах, промахнуться было очень сложно — не в один, так в другой попадешь — немцы шли максимально плотно, чтобы сократить длину колонн что позволяло увеличить скорость прохождения местности максимально возможными силами, и дистанция между танками была пять-семь метров, отчего с расстояния в километр, да при высоте немецкой бронетехники под три метра, каждая колонна выглядела сплошной рычащей змеей, в которую вонзались стальные иглы наших снарядов, выбивая из ее боков и башенных наростов горячие осколки и впиваясь в ставшую беззащитной плоть, в которой находилась смесь из немецких танкистов, снарядов и бензина. Уже через минуту "змеи" рассыпались, оставив на маршрутах движения свои горящие куски, но и разбежавшиеся змеиные сегменты, подставив борта, были по прежнему легкой добычей. Наконец, сначала один, потом другой, третий танк врубали дымоаппаратуру — как шутили наши бойцы — "опять фриц пустил газы". Поле боя, точнее — избиения, заволакивало дымом, постепенно скрывая недобитков. Вскоре мы прекратили стрельбу, вывели бронетехнику из-под навесного гаубичного огня и стали ждать продолжения. Счет тридцать-ноль нас вполне устраивал.

Фрицы, получив передышку, собрали разбежавшихся саперов, и те начали возводить оставшиеся неразгромленными переправы. Мы не препятствовали — нечем. Но выдвинули к речке группы пехоты, которые заняли подготовленные для засад позиции — теперь, в дымовухе, риск снизился еще больше, так что комдив двинул вперед еще и бронетехнику — пободаться на близких дистанциях.

Первый перебравшийся на наш берег немецкий танк был подбит из СПГ расчетом с классической триадой фамилий — Иванов, Петров и Сидоров. Таких троиц в нашей армии было сорок семь, и они устроили между собой негласное соревнование, которое, тем не менее, широко освещалось в боевых листках и республиканской прессе. "Наши", участвуя в категории "расчет СПГ", были пока на третьем месте с восемью подбитыми танками, и этот танк позволил им подняться сразу на две ступеньки — теперь они поделили первое место с тройкой из седьмой пехотной дивизии. Вот только сразу после выстрела они надолго выбыли из соревнований — подобравшись слишком близко к переправе, они обнаружили себя выстрелом, и уйти не успели — их позицию накрыло тремя близкими взрывами. Петров был вырублен сразу, Иванов, получив контузию, мотал головой, и только Сидоров, сохранив ориентацию в пространстве, потащил Петрова в промоину, из которой они вообще-то и должны были вести огонь, да понадеялись, что за дымом успеют смыться. И лишь дотащив его до промоины, Сидоров увидел, что броник Петрова пробит в трех местах. Откинув защелки, боец сбросил с Петрова его покоцаную скорлупу, взрезал одежду и стал налеплять на раны компрессы — срывал с них защитную пленку и лепил прямо на тело клейкой стороной, максимально быстро, чтобы клеевые компоненты схватились уже в контакте с телом, надежно запечатывая рану и фиксируя в своей быстро застывающей пене возможные мелкие осколки и кожу с подкожными слоями, создавая эдакий местный монолит.

Действовал он быстро и сноровисто, даже успел поймать левой рукой Иванова, который, явно находясь в прострации, полз куда-то на север. В руке он держал ошметки своей каски, разрезанной осколком почти пополам, так что из нее жесткой щеткой торчали обрезки стеклопластика, а налобная титановая пластина была порвана косым шрамом почти вдоль всей своей длины. Причем ременная система креплений и пластиковый подкасочный амортизатор оставались на голове Иванова эдакой камилавкой, опутывая ее своими ремешками — ее крепления имели предел по тянущим усилиям, и именно они спасли Иванова от сворачивания шеи, когда осколок вошел в каску и своей инерцией потащил ее вбок — в какой-то момент соединения лопнули и дальше осколок и жесткая часть каски ехали по черепу, точнее — по системе амортизации, которая предохраняла скальп. Но, увлекаемая осколком, раздробленная жесткая часть системы защиты головы, похоже, все-так надорвала левое ухо — оно все было залито кровью и как-то неестественно болталось. Поэтому Сидоров, особо не вдаваясь в детали, быстро приладил ухо на место и просто налепил такой же компресс — медики потом разберутся, сейчас главное — остановить кровь, защитить от дальнейшего загрязнения и снять болевой шок. Ну, тут от Иванова уже ничего не зависело — работали кровеостанавливающие и противоболевые препараты самих компрессов, он только на всякий вколол каждому по противошоковому тюбику и стал думать, как тащить своих товарищей в тыл. Но тут из дымовухи вынырнула их группа прикрытия — не дождавшись возвращения СПГшников, они ломанулись "вытаскивать" их "из лап немцев". И очень вовремя — за те пять минут, что Сидоров вытаскивал и латал своих товарищей, немцы, несмотря на перекрестный огонь с разных направлений, переправили на наш берег уже семь танков и роту пехоты, и они разворачивались веером, чтобы отодвинуть наших бойцов от плацдарма.

К сожалению, мотопехота этой танковой дивизии уже полностью была на бронетранспортерах. Мы уже как-то привыкли, что немецкая мотопехота перемещалась в основном на грузовиках, а на поле боя взвод, максимум рота действовали на ганомагах. А тут этой пехоты становилось на нашем берегу все больше и больше, и они как-то излишне быстро стали вытеснять наших бойцов с предполья, к возвышенностям, по которым и проходила основная линия обороны. По речной долине в дыму шли короткие схватки между мелкими группами пехотинцев. Немцы старались рывком продвинуться на бронетранспортерах как можно глубже на нашу территорию, мы подбивали их технику из гранатометов, минометных или танковых пушек. Выжившие после попадания выскакивали под автоматные или пулеметные очереди, выжившие еще и после этого залегали за холмиками, бугорками, а то и в траве, и начинали палить во все стороны. Конечно, если какой-то бронетранспортер въезжал в подготовленный парой отделений огневой мешок, то скоро от него оставался горящий кузов и горстка рассыпанных поблизости трупов. Но ганомаги не всегда въезжали так удачно — в попытках прорваться через недостаточно плотный, но все-таки действенный пушечно-гранатометный огонь, немецкие мехводы кидали свои боевые машины резкими зигзагами, порой проскальзывая перед самым носом реактивного снаряда РПГ или резким поворотом уходя от неминуемого поражения танковым снарядом, который лишь прочеркивал трассером дымный воздух с правого или левого борта.

Так, выкидывая гусеницами при резких спуртах травянистые комья земли, немецкие бронетрапспортеры наконец отодвинули нашу пехоту от переправ. Группы немецкой пехоты еще попадали под кинжальный огонь, когда выныривали сквозь дым на нашу очередную позицию, но постепенно они просачивались между ними, и нашим бойцам приходилось все время пятиться, чтобы их не взяли в клещи. Стрельба шла непрерывно, в разных направлениях, взрывы гранат, крики, топот ног смешались в сплошной какофонии слепого боя, когда уже на трех десятках метров видны только смутные силуэты, и время на реакцию — опознать, прицелиться и выстрелить, или не стрелять — измеряется долями секунд — действовать приходилось на подкорке. Наконец прозвучали тройные свистки, и наши стали энергично оттягиваться за линию ловушек. Пара немецких отделений, преследовавшая наших по пятам, влетела в такие ловушки — в низинках, где так удобно продвигаться вперед под защитой неровностей, в траве на невысоких кольях были натянуты нити колючей проволоки, которые придержали рывок фрицев — и чтобы они замедлили движение, и чтобы не попадали кучей. И тогда-то и были нажаты подрывные машинки, и четыре МОНки выкосили сначала одну, а потом и вторую ложбинку. Мощные слитные взрывы на близких дистанциях тормознули немецкую пехоту, она залегла и стала ждать свои танки, а наши бойцы, получив передышку, оттягивались за линию окопов.

Теперь лишь редкий гаубичный огонь да слепая танковая стрельба сквозь дымовую завесу по засеченным ранее направлениям хоть как-то мешали немецким танкам переходить на наш берег. Но, видимо, недостаточно — уже через час после начала пехотной атаки немцы сосредоточили танковый кулак в три десятка машин, развернулись цепью и пошли вперед.

И тут-то комдив в очередной раз поблагодарил себя, что не пожадничал грузоподъемность автотранспорта на обвес для дивизионных Аистов и взял с собой все, что к ним полагалось, не забив этот объем чем-нибудь более логичным для танковой дивизии — теми же снарядами или топливом в бочках. Топлива и снарядов и так хватило бы на три дня интенсивных боев, а вот дополнительные опции к своей авиатехнике вдруг выстрелили самым удачным образом. Так-то предполагалось, что наши наземные части всегда будут иметь поддержку штурмовой авиацией. Но третья танковая временно оказалась отрезанной от основных сил, да и чтобы подтянуть штурмовики поближе, требовалось время. Они уже пару дней оказывали все большее давление ото Льгова, но немцы обложили свои батареи бронированными ЗСУ-20-4, да и обычные буксируемые двадцатки были густо натыканы — одна танковая дивизия имела их шестьдесят штук — эту-то колючую конструкцию пока и раздергивали наши штурмовики, теряя за вылет по одному-два самолета. Так что помощь авиации нашим танкистам была пока косвенной — так, предыдущим вечером она накрыла колонну грузовиков, перевозивших боеприпасы для гаубиц — потому-то сегодня огонь немецкой артиллерии и не был таким интенсивным, несмотря на достаточность стволов. Зато постоянные штурмовки заставили немцев оттянуть все зенитные стволы к своим штабам и батареям, оставив без прикрытия наступающие части. В общем, это было логично — ну не видно было под Курском нашей штурмовой авиации.

Но она была. Как раз в лице этих недо-штурмовиков. Конечно, единственный двигатель уменьшал их живучесть, а более слабое бронирование позволяло выдерживать лишь стрелковый огонь, да и то — только с переднего и заднего ракурса, а уж попадание хотя бы двумя двадцатками гарантированно выводило самолет из строя. Но сейчас, в отсутствии двадцатимиллиметровок, да еще в горячке боя, немцы не сразу заметили ровный строй Аистов, заходивших на цепь немецких танков. Задымление давало достаточное прикрытие по горизонтали, но сверху немецкие танки были как на ладони, и наши Аисты один за другим стали заходить в атаку.

Они обогнули поле боя с севера, и теперь по одному ложились на курс атаки, нацеленный на очередной танк. Пилоты были не слишком опытными, да еще усилившийся ветер все время норовил сбить прицел, так что летчикам приходилось прилагать много сил, чтобы удержать легкий самолетик в дерганных воздушных потоках. Но тем не менее новоявленные штурмовики с интервалами в пятьсот метров делали плавный доворот на восток, "садились" прицелом на двигательный отсек и, с трудом удерживаясь на нем, подбирались на двести-двести пятьдесят метров, после чего, уловив момент, когда пляшущий прицел снова захватывал танк, давали залп двумя РС-60. Оставляя дымные шлейфы, снаряды устремлялись к цели. Попадания перемежались промахами, и тогда на тот же танк заходил следующий в цепочке самолет, а отстрелявшийся делал поворот на север и совершал круг, чтобы через пару минут снова зайти на следующий еще не подбитый танк. Самолеты начинали атаку строем в виде пологой дуги длиной более трех километров, медленно втягиваясь в пространство над полем боя. Но уже после первого прохода всех самолетов эта дуга превратилась в круг, который все сжимался и сжимался, так что уже к третьему заходу его диаметр стал менее километра. И эта циркулярная пила деловито вырывала из жизни танк за танком — уже через двадцать минут на поле горело или просто стояло более сорока танков. А самолеты, расстреляв каждый по восемь ракет, точно также стали "ходить" по пехоте, поливая ее из пулеметов и осыпая снарядами АГС. Немецкая атака захлебнулась, не дойдя даже до наших окопов.

И немцы пока не знали, как им выбраться обратно — возвращаться по открытому полю, под слабым прикрытием редеющей дымовой завесы, было самоубийством. Похоже, они только дожидались, когда их возьмут в плен — "выглянувшие" на поле боя БМП за три минуты собрали более пятидесяти немецких пехотинцев. Вскоре на нем сновало уже более десятка групп из трех БМП, окружая, добивая и собирая оставшуюся без прикрытия танков пехоту. Но дым постепенно редел, и по нашим БМП начинали бить с противоположного берега немецкие самоходки.

Потеряв одну БМП подбитой и одну — поврежденной, комдив дал приказ танкам выдвинуться к берегу реки и постараться подавить немецкий огонь. Шесть танков под прикрытием огня наших самоходок пошли вперед, к переправам. Немецкие самоходки переключились на новые цели, и вскоре вокруг танков плясали всполохи земли. Мехводы шли по ломанным траекториям, но то один, то другой снаряд бил в танковую броню, высекая снопы искр. Вот один танк, словив снаряд в гусеницу, замер и окутался в дымовую завесу, под прикрытием которой к нему сразу же рванул эвакуатор, вот другой, получив рикошет в башню, пошел задним ходом обратно к исходным позициям — от сильного удара поломался поворотный механизм башни. Пришлось выставлять дымовую завесу по всему полю, хотя комдив и старался сохранить немногочисленные оставшиеся дымовые мины — его надежда на сильную броню своих танков не вполне оправдалась — хотя корпуса пока и выдерживали огонь немецких ПТО, у техники нашлись другие места, уязвимые даже на таких дистанциях.

Так что к моменту подхода к переправам оказалось, что те уже взорваны. Наводить свои переправы под гаубичным огнем комдив не стал — слишком высок риск. Вместо этого он снарядил три мотопехотные взводные группы, которые, переправившись через реку на БМП, попытались зайти в тыл немцам, чтобы выкурить их самоходки и арткорректировщиков с позиций на возвышенностях западного берега. Но и тут последовала неудача. Немецкие мотопехотные роты имели на вооружении по три ганомага с пушкой 37 миллиметра, и эти подвижные огневые точки, да еще в обороне, оказались опасным оружием против нашей легкобронированной техники. А попытки пройти по балкам или руслам ручейков срывались выставленными засадами с Фауст-РПГ. Потеряв три БМП, группы откатились назад, так что комдив вернул в расположение и три мотопехотные роты, которые должны были поддержать прорыв в случае его успеха. На остальных участках положение тоже было патовым. Немцы сунулись было с севера, но танки взводных групп подбили с дальних дистанций три немецких танка, и фрицы временно прекратили свои попытки.

Возник новый феномен — насыщенный техникой и артиллерией позиционный фронт, который пока не могла прорвать ни одна из сторон. Наше преимущество в подвижности нивелировалось многочисленностью немцев, а многочисленность немцев — той же подвижностью и плотностью орудийного огня, так что даже задымление поля боя не помогало, наоборот, в нем увереннее действовали наши БМП, которые под прикрытием дымовухи могли выходить во фланг немецким танкам. Ну а по артиллерии — немецкая была прикрыта от воздушных налетов мощной ствольной ПВО, но недостаток снарядов не позволял ей раскатать наши позиции — боеприпасов хватало только на отражение атак, при которых огонь гораздо эффективнее, чем при стрельбе по укреплениям — если в первом случае площадь поражения измеряется десятками квадратных метров, накрытых стеной осколков, то во втором — несколькими квадратными метрами разрушенных окопов, в которые еще надо попасть. Но отражать атаки они все-таки могли. Тоже тупик. Мешок получил плотные стенки, которые могли выгибаться в ту или иную сторону, но никто не мог их прорвать. И решение надо были искать вовне.

К этому моменту наш восточный фронт, проходивший с юга на север по линии Курск-Орел-Козельск длиной двести пятьдесят километров, стабилизировался. Два дня — с двадцать шестого по двадцать восьмое — к западу от Орла шли маневренные бои. Немцы пытались отдавить нас обратно в брянские леса, мы упорно этому сопротивлялись. Танковые перестрелки, атаки пехоты с заходом во фланги, просачивание — обе стороны пытались нащупать чудодейственное средство, которое помогло бы переломить врага. Ни у кого это не получалось, но в выигрыше от такой ситуации были мы. До сих пор именно немцы владели инициативой, навязывая бои после того, как сосредоточат войска — все наши прорывы основывались на случайности, а их дальнейший успех — на способности быстро наращивать усилия с помощью многочисленного гусеничного транспорта, постоянно подпитывая напор с помощью железных дорог — мы пользовались преимуществом коммуникаций по внутренним хордам нашей территории. Сейчас же и немцы, и мы кидали в топку сражений все новые и новые части, по мере того, как подтягивали их к линии фронта.

Но и тут ситуация была в нашу пользу. Если нам подтягивать их было близко, то немцам, с потерей транспортных путей по линии Курск-Орел, приходилось тащить составы в обход, через Новый Оскол и Касторное, дальше распределяя их либо на фронт под Ельцом, против РККА, либо пробрасывая на запад, против нас — через Ливны до Долгого, а то и до Орла — и затем на север. Но вот от Орла железнодорожное сообщение было прервано нашими бомбардировками, поэтому от Долгого и Орла войска шли на север уже своим ходом — через пробитый коридор шириной сто пятьдесят километров между еще немецким Орлом и все еще советским Ельцом, который РККА обороняла уже почти два месяца, зарывшись в землю многокилометровыми траншеями и постоянно то оказываясь в окружении, то снова прорывая его. Да и воспользоваться железными дорогами севернее Орла было проблематично — наши высотники неплохо погуляли над территорией, захваченной немцами в июле-августе — мосты, путепроводы, водокачки и станции были разрушены во многих местах, так что когда фрицы все-таки смогли защитить пути зенитными ракетами, защищать именно железную дорогу уже не было смысла, только обычные дороги, по которым немцы и везли все свои грузы и войска. Поэтому после Долгого пути расходились — большая часть шла на север, чтобы наступать на позиции РККА а меньшая — доезжала до Орла и вступала в бои уже с нами.

Так что западнее Орла подразделения обеих сторон, уперевшись, крутились на площади сорок на восемьдесят километров, стараясь зайти во фланг, подловить на марше, занять выгодную высоту. Возникла своеобразная собачья свалка, когда небольшие подразделения, вплоть до взвода, а то и отделения, настолько перемешивались на местности, что было сложно разобрать, где кто находится. Порой даже отдельные бойцы, оказавшись в одиночестве, но с гранатометом, дожидались прохода врага, выстреливали гранату в танк или грузовик, и только после этого утекали по кустам и оврагам — и мы, и немцы были настроены на взаимное уничтожение. Вот только немцы не могли перемещать тяжелое оружие вне дорог, наши же БМП ходили "по направлениям", появляясь совершенно из неожиданных мест. Немцев просто не хватало, чтобы перекрыть все участки местности — помимо одной танковой и одной мотопехотной дивизий они смогли выделить еще одну пехотную дивизию, да и то не сразу. Так что поначалу эти две дивизии и удерживали фронт в восемьдесят километров, причем двадцать шестого они еще пытались отдавить нас на запад, соответственно, между их наступающими частями были просветы. А больше этих трех дивизий они выделить и не могли — все их силы сейчас были направлены на север, в сторону Москвы.

И только в первый день боев, пока пытались пробиться через наши порядки во встречных боях или в атаках на поспешно занятую оборону, эти соединения потеряли из трехсот танков и САУ более ста единиц бронетехники. Когда к вечеру нас отдавили до естественных препятствий, немецкий фронт несколько уплотнился — все-таки почти по пять бронированых стволов и двести пятьдесят пехотинцев на километр фронта у них еще оставалось. Если считать по прямой. Но фронт прямым не был — с изгибами, небольшими взаимными плацдармами, вклинениями, полными и частичными окружениями небольших подразделений, он представлял собой пористую губку. И мы напитывали ее поры новыми частями, тогда как немцы только на следующий день начали подтягивать еще и пехотную дивизию, стараясь заменить ею танковые части, чтобы вывести их из позиционного соприкосновения, перегруппировать и ударить своими клиньями. Но мы этого им не позволили. Как только на каком-то участке изменением характера огня или авиаразведкой обнаруживался отход подразделений, мы тут же шли следом, выдавливая оставленное прикрытие из их слабых укреплений. Немцам ничего не оставалось, как возвращать танки обратно к линии фронта, чтобы проводить контратаки.

А передвигающийся танк — законная добыча штурмовиков и ДРГ. На это направление мы смогли выделить на пару дней сотню штурмовиков, которые обеспечивали семьсот вылетов в день. К этому моменту мы уже смекнули, что немецкие бронированные ЗСУ были двух типов — со старыми и новыми зенитными автоматами. И если новые были уже с ленточным питанием по нашему образцу, то старые — еще с кассетным, соответственно, их боевая скорострельность была гораздо ниже. Правда, сверху было неясно, какая именно ЗСУ вступила в единоборство со штурмовиком, поэтому залповая стрельба кумулятивными РСами велась по каждой машине, но, в общем, потери были уже значительно ниже, чем во время штурмовок транспортного коридора на север — там-то все ЗСУ были с ленточным питанием, да и "зверь" был для нас еще новым.

Так что штурмовики действовали более решительно, даже если по длительности стрельбы оказывалось, что ЗСУ все-таки ленточная. Правда, немцы и тут умудрялись удивить — на части ЗСУ стояли смешанные стволы — два нижних — с ленточным питанием, два верхних — с кассетным. Ленточными они нащупывали самолет, и, когда тот попадал в круг рассеивания, давали залп уже из всех четырех стволов, чтобы увеличить вероятность поражения самолета. Но мы это узнали почти сразу, по мере накопления отчетов летчиков и получения первых трофеев. Так что пилоты, ошибочно приняв ленточную ЗСУ за кассетную, порой выигрывали бой только за счет уверенности, что вот сейчас зенитка прекратит огонь, соответственно, можно прицелиться получше, да и руки меньше дрожат. И попадали. За первый день мы забили более двадцати ЗСУ при потере четырех штурмовиков — и у немцев перестало хватать зениток на весь фронт. Так-то в двух дивизиях у них было восемьдесят бронированных ЗСУ и столько же буксируемых — как раз перекрыть весь фронт — по две зенитки на километр, ну, если бы все они вышли к линии фронта. Но все буксируемые были еще с кассетным питанием, поэтому они гибли еще быстрее бронированных — незащищенным броней расчетам было достаточно взрыва где-то рядом, особенно если они еще не успели окопаться.

Через эти-то прорехи в ПВО штурмовики на следующий день и начали протискиваться в немецкий тыл, гоняя транспортные и войсковые колонны, расчищая путь ДРГ на БМП. Попутно возникала и новая тактика. Как водится, ее нащупали случайно, но отследили этот момент, обдумали, и уже осмысленно стали отлаживать новую технологию. Начиналось все утром двадцать восьмого. Мы проводили очередную операцию по проталкиванию взвода на трех БМП вглубь немецкого фронта. Выкатив семь танков на прямую наводку, мы подавили разведанные ночью через тепловизоры огневые точки, а также необнаруженные точки, что открыли огонь, когда другая группа из пяти танков пошла вперед, имитируя атаку. Сверху на немцев навалилось еще и четыре штурмовика. Под этим прикрытием три БМП скользнули по лощинке на восток, переправились через ручей и рванули в немецкий тыл болотистой низинкой, где из-за высоких грунтовых вод не оборудуешь никаких окопов, а до ближайших возвышенностей — более семисот метров, так что попасть в довольно быстро движущуюся цель уже проблематично.

Сверху их прикрывала другая четверка штурмовиков — немцы, как и мы, строили эшелонированную оборону, поэтому в глубине тоже могли быть противотанковые огневые точки, опасные для наших БМП. Но сначала группе везло — подвернувшаяся тридцатисемерка была раздавлена гусеницами вместе с расчетом, бронетранспортер был подорван, а группа стала доворачивать на север, чтобы оседлать дорогу и устроить на ней засаду. Но тут истребитель-разведчик обнаружил выдвижение ей наперерез колонны из пяти танков и трех ганомагов — причем они явно шли по нашу душу — по неудобьям, ограниченно проходимым для их тяжелой бронетехники с узкими гусеницами, зато аккурат наперерез нашей группе. Отворачивать с маршрута было нельзя — восточнее находилась боевая часть размером чуть ли не с батальон — могут зажать. Поэтому только что ушедшие штурмовики были развернуты обратно, в утренней дымке они по наводке истребителя отыскали "охотников" и как следует их проштурмовали — на поле остались гореть все восемь единиц бронетехники — для четверки штурмовиков такие мелкие колонны, да без прикрытия даже крупнокалиберными пулеметами, были на один зубок.

Но тут, казалось, вокруг группы зашевелилась вся земля — истребитель-разведчик докладывал уже о пяти колоннах и группах, направлявшихся в зону действия ДРГ.

Глава 4

После двух минут размышлений над картой командир группы указал штурмовикам новую цель, а сам изменил направление движения, чтобы встретить еще одну колонну в засаде. По пути группа перемахнула через водораздельчик между двумя речками, заодно смахнув с возвышенности немецкий наблюдательный пост — наши пехотинцы даже не выходили из машин, а откинули верхние люки транспортного отделения и задавили немцев огнем — единственный выстрел из ФРПГ прошел мимо. Но, видимо, при этом группа попалась на глаза другому посту — если бы сразу после возвышенности они не свернули на север, их бы накрыл огонь гаубичной батареи. А так снаряды пропахали соседнюю ложбинку в полукилометре от них.

Группа же разворачивалась на выходе из "своего" оврага — три БМП выстроились у самого выхода, и их экипажи накидывали на них маскировочные сети, траву и кусты, хотя за кустами их и так было почти не видно. А шесть групп по три бойца тащили СПГ на склоны — все уже привыкли брать в выходы по паре дополнительных "труб" — первые два залпа давали самый большой эффект, пока немцы еще спокойны и не начали маневрировать, и чем больше в залпах будет кумулятивных снарядов — тем лучше. Вышло очень неплохо — появившаяся через семь минут танковая колонна в первую минуту потеряла шесть танков — при стрельбе из девяти стволов их не спасли даже бортовые экраны, хотя зачастую кумулятивная струя настолько рассеивалась в образуемой ими перед броней воздушной прослойке, что та если и пробивалась, то совсем уж брызгами, и надо было быть очень везучим стрелком, чтобы они хотя бы ранили кого-нибудь из экипажа — все-таки для таких толстых преград был маловат калибр, и увеличивать раскрытие кумулятивной воронки, чтобы создавать не струю, а более устойчивое на больших дистанциях ударное ядро, было нельзя — слишком мало металла окажется в этом ядре.

Наши же, сделав по два выстрела, быстро нырнули за склоны оврага, избавив себя от настильного огня танковых пушек, и уже неслись вглубь оврага, чтобы скрыться за его поворотом, куда заворачивали и БМП. Там, погрузившись за две минуты в машины, группа в быстром темпе пошла обратным маршрутом, а над остатками танковой колонны уже заходили две четверки штурмовиков, вызванные для такого дела на подмогу, так как первая четверка, что поддерживала группу ранее, уже возвращалась на аэродром, чтобы пополнить боекомплект, заправиться и сменить экипаж. Но до этого она смогла проштурмовать пехотную колонну, которую ей указал командир группы, поэтому путь на север был временно свободен — надо было пользоваться возможностью, пока немцы не закупорили прореху. Правда, немного пришлось повилять, когда очень близко стали падать гаубичные снаряды — видимо, их снова засекли с одного из постов. Но выискивать его было некогда — на ДРГ заходили с разных сторон еще семь немецких подразделений, причем три из них — с танками.

С одной стороны, дело начинало пахнуть керосином — дальше могли оказаться еще какие-то немецкие части, и группа окажется в конце концов зажатой в какой-нибудь низинке, откуда уже не будет свободного выхода. С другой стороны, в воздух уже поднимались еще шесть штурмовых четверок, так что была возможность ускользнуть по балкам и оврагам, если те помогут расчистить путь. Чтобы группа не шла вслепую, командование выделило еще три истребителя, которые теперь висели сверху и докладывали командиру группы о передвижениях немцев. Снова пришлось менять направление и перескакивать через водораздел — по старой балке ДРГ вышла бы как раз на танковую засаду. Но на новом направлении не было поддержки штурмовиков — те сцепились с батарей буксируемых зениток, что шла на запад, но была перенаправлена немцами, чтобы перекрыть пути отхода нашей ДРГ — не любили немцы наши группы, шнырявшие в их тылах. И правильно делали — пока они охотились за этой ДРГ, другая, которую протолкнули в немецкий тыл пятью километрами севернее по той же технологии, зашла в тыл пехотной роте, что преградила пути первой ДРГ, и смяла ее мощным ударом — сначала из всех орудийных, гранатометных и пулеметных стволов, а затем атакой автоматчиками. Удар по центру разметал немецкую роту, но наши не стали добивать остатки — было не до них. Просто прошли дальше, и через пятнадцать минут группы соединились. Теперь они были уже более существенной силой, а тут и куратор направления заинтересовался всей этой суетой, поэтому на аэродромах прогревали двигатели уже двадцать штурмовиков — охота на живца давала неожиданно богатые плоды — раздергать немецкие тылы такими группами было бы заманчиво.

Так что по уже пробитым ранее коридорам вглубь немецкой обороны пошли новые маневренные группы. Чтобы увеличить их поток, мы даже раззенковали уже подавленную предыдущими прорывами немецкую оборону — вместо очередного прорыва в немецкие тылы, группа из шести БМП завернула на север и пошла сворачивать немецкую оборону. Одновременного удара с фронта, с фланга и с воздуха немцы не выдержали и начали уходить по окопам и буеракам на север, так что уже через пятнадцать минут был образован безопасный проход шириной полкилометра, и он продолжал расширяться — такие же действия выполнялись и по направлению на юг.

Ну, тут уж было бы грешно не просунуть в прореху и танковые подразделения. Впереди все-равно шла мотопехота, которая стала отжимать подразделения немцев, заодно создавая безопасную от ПТО зону. Маневренные и почти везде проходимые БМП под прикрытием штурмовой авиации и танков просачивались по балкам и оврагам вглубь немецкой обороны. Создавая угрозу охвата с фланга, а то и обхода с тыла, эти подразделения из трех-пяти БМП заставляли сниматься с места очередную позицию — стрельба вниз для противотанковых средств была сложновата — им пришлось бы вылезать из своих укрытий, но так они подставлялись бы под огонь с дальних дистанций танков и самоходок, что неспешно шли вперед, страхуя просачивающиеся по флангам ДРГ. Причем несколько немецких взводов промедлили с уходом со своих опорных пунктов и были перехвачены нашими ДРГ, которые раскатали отходящих немцев кинжальным огнем из засад.

Но отходили не все. Два ротных опорника, оборудованных кое-как, но с уверенным в своих силах командиром, пришлось все-таки обходить — мы оставили лишь три взводные группы при поддержке одного танка каждая, чтобы только они не ударили в тыл нашим наступающим частям. А эти части тем временем медленно продвигались вперед. Ведь БМП приходилось преодолевать неудобья, чтобы не подставиться под выстрелы средств ПТО, соответственно, и танки, шествовавшие по дорогам или более-менее ровным участкам, не могли спуртовать, иначе их бы подбили из еще невыдавленных ДРГшниками опорников. Но, хотя и медленно, но дело двигалось — за четыре часа мы прошли тремя клиньями более двадцати километров — ДРГшники находили возможность поднажать на удалении от очередного опорника, и лишь при приближении к нему скорость продвижения снижалась, так как надо было спешивать пехоту, чтобы она защитила БМП от гранатометчиков, ну и если попадут в БМП — чтобы не погибло много народа. А на дистанциях менее пятидесяти метров до немецких окопов БМП и вообще притормаживали, поддерживая огнем пехоту, пока она карабкалась вверх по склону балки к немецким позициям. Немцы пытались кидать вниз гранаты, но на этот случай пара БМП оставалась чуть поодаль, метрах в двухста, откуда уже были видны брустверы немецких окопов, и садили по ним из пулеметов, только чтобы фрицы не могли высунуться и кинуть гранаты прицельно. В свою очередь, эти БМП поддержки были недоступны для огня немецких противотанковых средств — гранатометчики не могли высунуться из-за огня этих БМП, а орудия не были рассчитаны на стрельбу по дну балок и оврагов — их сектора захватывали только открытые пространства, по которым могут пройти танки. Опасность представляли только гаубицы и минометы, так что за ними шла настоящая охота — воздух был напичкан нашими истребителями и штурмовиками, которые ловили малейший дымок в окружающем пространстве и, завидев его, тут же кидались на цель, пусть даже и пустую. Правда, корректировщики артогня также были зажаты в окопах сильным пулеметным огнем, поэтому они не видели, где именно находятся наши пехотинцы, и немцам приходилось вести огонь вслепую, причем не очень близко к своим позициям — либо дальше, либо ближе по оврагу, иначе из-за малых дистанций от склонов оврагов до краев немецких окопов снаряды могли залетать и к своим. Так что, начиная атаку снизу вверх почти напротив опорника, наши бойцы были как бы защищены близостью к этим окопам, а БМП поддержки, наоборот, находились далековато от обстреливаемого места — наступающие попадали либо в "глаз циклона", либо находились вне его.

Так что — полчаса на обнаружение, пятнадцать минут — на сближение, пятнадцать минут — на взятие опорника — каждый час мы продвигались вперед на пять-десять километров — некоторые опорники немцы пытались обустроить совершенно в спешке, а так многие удобные для обороны места не были оборудованы, а то и заняты — в предыдущие дни немцы стремились вперед, поэтому не обустраивали глубокоэшелонированную оборону.

А вслед за клиньями, все глубже проникавшими в немецкую оборону, шли легкопехотные батальоны, которые занимали фланги. Несмотря на постоянные удары штурмовиков, немцы под прикрытием дымовых завес смогли организовать несколько контратак. Но сильная привязка немецкой бронетехники к дорогам сыграла свою роль — мы выставили на этих направлениях усиленные завесы из разнообразных ПТО — от танков и самоходок до расчетов СПГ, в которых немецкие атаки вязли, как мухи в меде. Уже к полудню немцы больше занимались вытаскиванием своих оставшихся подразделений на восток — отсутствие авиационного прикрытия не оставляло им никаких шансов устоять перед превосходящими силами. Еще бы — они ведь поперли на почти семьсот противотанковых стволов, если считать и БМП. Мы вдруг прочувствовали, что об обороне нам больше беспокоиться не надо — перемелем все, что подгонят.

Но мы рано успокоились. Развивая наступление на восток, мы слишком увлеклись накачиванием головы каждого из клиньев. Фланги тоже старались укреплять, но менее активно — мы предполагали, что разбитые прорывом немецкие части еще минимум два часа будут собирать свои разрозненные подразделения и группироваться в какие-то более-менее крупные силы. Немцы сгруппировались быстрее. К этому моменту вся местность уже была затянута дымкой от костров и дымовых шашек, к тому же пошел дождь, так что эффективность воздушной разведки резко упала, да и удары с воздуха стало наносить сложнее. Поэтому вынырнувшая сбоку группа из десяти танков и двух рот немецкой пехоты стала для нас неожиданностью.

Немцы вломились в порядки нашего легкопехотного батальона, который еще только подходил к назначенным ему рубежам обороны. Батальон был необстрелянным и недоукомплектованным, безо всякой бронетехники, и единственным его плюсом было то, что он оказался поблизости — потому его и бросили на это направление, чтобы хоть как-то прикрыть кусок нашего фланга. И если бы он успел хоть как-то окопаться, он, может, и выдержал бы удар. А так, практически в походных порядках, он был буквально разметан немецкой атакой. Правда, передовой дозор, первым завязавший бой с немцами, дал три минуты на то, чтобы развернуть два СПГ и начать отводить в сторону обоз из семи грузовиков, двух вездеходов и двадцати повозок. Нам даже удалось подбить один из немецких танков, когда они начали выходить из балки, по которой шли на север.

Но на этом успехи первого этапа боя закончились — немецкие автоматчики с МП-43 и двухпулеметные отделения их пехоты поставили слишком плотный заградительный огонь, чтобы даже пытаться высунуться с гранатометом. И под этим прикрытием танки постепенно продвигались вперед, выкуривая своими снарядами небольшие очаги сопротивления нашей пехоты. Немцы наступали тремя группами, и по центру и правому флангу быстро рассекли нашу цепь, которая еще пыталась как-то преградить им путь вперед. А вот на левом фланге немецкие танки вляпались в заболоченный участок — шедшие все чаще дожди оставляли им все меньше возможностей для маневра. Но с танками против автоматов маневр был особо не нужен — постреляв не более десяти минут, наша пехота, подхватив раненных и что попалось под руку из тяжелого оружия, рассыпалась по окрестным балкам и оврагам на мелкие группы — лишь оставленные в качестве прикрытия группы из трех-пяти бойцов немного придавили массированным огнем ручных гранат продвижение немецкой пехоты, и под прикрытием дымовухи также оторвались от наступавших немцев. Появилось несколько минут, чтобы перевести дух.

Казалось, с нарушенным управлением, батальон должен был прекратить всякое сопротивление. Но бойцы, отдышавшись, начали как-то соображать. Первым делом мелкие группы, на которые рассеялся батальон, стали отправлять по округе разведчиков, через которых были установлены связи с соседними группами, находившимися порой в паре десятков метров в соседней ложбинке. Разведав, что путь на север еще не перекрыт, наши из подручных средств организовали несколько десятков носилок и отправили в тыл раненных. Оставшиеся же пересчитали оружие. В трех соседних балках, расположенных ближе всего к немцам, было по два РПГ с семью выстрелами на оба ствола и один СПГ с пятью выстрелами — все, что успели прихватить сначала из обоза и потом с позиций при отступлении. Немцы, подтянув силы, снова пошли в атаку, и были неприятно удивлены, когда увидели, что им навстречу двигалась наша пехотная цепь из десятка групп по пять-семь человек — у наших бойцов сработала программа "видишь — стреляй, не видишь — ищи" — вот они и пошли искать девшихся куда-то фрицев.

Первые минуты столкновения принесли плоды — вырвавшиеся вперед немецкие танки схлопотали два попадания из гранатометов — Пантеры шли по дну балки, и один из выстрелов, произведенных с ее западного склона, попал прямо в крышу тут же взорвавшегося от детонации танка. Второй танк отделался легким испугом — реактивная граната попала в противокумулятивный экран на башне и лишь чиркнула струей вдоль брони. Но Пантера все-равно предпочла дать задний ход, тем более что до взорвавшегося собрата было менее тридцати метров. Пехота же вступила в перестрелку по склонам балки и на верху, заросшем кустарником. Поначалу, после взрыва танка, мы еще как-то отжимали немцев на юг. Но вскоре немецкие пулеметы стали выкашивать кусты как безумный газонокосильщик, так что невозможно было поднять головы, да и шедшие следом танки, хотя подбитая Пантера и преградила им путь, начали обстреливать склоны балки, отчего их выступы и неровности перестали быть более-менее надежным укрытием. Так что, изредка пощелкивая своими самозарядками в сторону немцев, наша пехота стала откатываться на север, остановив их продвижение только через семьдесят метров, когда балка начала загибаться на восток и немецкие танки прекратили огонь. Но скоро они пройдут на юг, выберутся из балки и тогда их уже ничто не удержит — оба гранатомета были потеряны в ходе этого скоротечного боя, а гранатометчиков сейчас перевязывали и заклеивали, чтобы отправить в тыл. Хотя, судя по звукам, тыла скорее всего уже не было — танковая стрельба велась уже и на востоке, и на западе. Там немцы рискнули двинуть танки по открытой местности и не прогадали — противотанковых средств у нас там не было, авиация тоже была непонятно где, так что они вполне комфортно продвигались поверху между балками, отдавливая нашу пехоту все дальше на север.

С авиацией же вышла досадная задержка. Из-за быстрого роста армии в последние три месяца мы не успевали насыщать ее радиосредствами, поэтому в батальоне было всего пять раций старого образца — три взводных, с дальностью связи два километра, были в ротах, а две ротных, с дальностью пять километров — были батальонным средством связи — одна — для связи с ротами, которые работали в общей батальонной радиосети, и одна — для связи с полком. Конечно, очень уязвимая система — чтобы поддерживать связь со всеми тремя ротами, внутрибатальонному узлу приходилось быть обязательно между всеми ротами, уменьшая возможность выхода из-под огня. Да и роты далеко не отпустишь. В принципе, с легкопехотными батальонами и предполагалось, что они будут занимать участки обороны в два-три километра, так что для обороны это было не так уж критично. Но когда надо перемещаться, могут возникать потери связи как минимум с полковой радиосетью, как сейчас и случилось. К тому же при немецком наступлении были потеряны сразу обе ротные радиостанции, которые в целях безопасности хоть и находились в разных машинах, но неподалеку — одну машину вместе с радиостанцией накрыло минометным огнем, а вторую радиостанцию, хотя и успели вытащить из машины, но не успели даже развернуть — снаряд из танковой пушки прошил ее осколками, когда связисты разворачивали направленную антенну неподалеку.

Из взводных же радиостанций после первого удара осталось только две, и одну из них комбат отправил на запад, чтобы установить связь с командованием и передать сведения об атаковавшей батальон немецкой боевой группе. Связистам выделили три мотоцикла, и они ушли в дождливую даль. Мотоциклы были уже нашего производства — "Минск-1". Название, если честно, предложил я, по старой памяти. Точнее, я предложил "Минск", но когда меня спросили "А почему Минск?", я ответил "Ну, не хотите Минск, пусть будет Минск-1". Все поржали и приняли это название. Я-то подозревал, что наверняка собирались предложить какой-нибудь СтаМаВИЛ, или МотоВИЛ — с появлением новой техники и станков собственного производства многие порывались давать им такие названия, мне даже как-то приснился сон, что операционную систему Vista назвали именно в честь В.И.Ленина и Сталина. Но, шутки-шутками, а если мы потом будем выходить на международные рынки, названия все-равно придется менять, как например Жигули заменили на Ладу, поэтому я закладывался на будущее, каким бы оно ни было.