Помоги проекту - поделись книгой:
Ибо Зло морали не имеет, и нельзя изгнать его с помощью морали Добра, так что побороть Зло можно не с помощью Добра, а только с помощью самого Зла. Тем самым вопросы морали попадают в целый комплекс сложных переплетений, которые не обязательно сразу же открываются людям, да и как бы это было возможно. Если к тому же позаботиться о строго иерархической системе организации, когда, с одной стороны, тот, кто достиг более высокого положения, скрывает сведения от того, кто стоит ниже в иерархии, с другой стороны, всей полнотой информации владеет лишь тот, кто находится на вершине пирамиды, и можно быть вполне уверенным, что никакой отщепенец не нанесет ощутимого вреда, даже если он занимал определенную ступень в иерархии и захотел бы выболтать все известные ему секреты.
Здесь я хочу добавить, что Б. Кемпфер в своем рассказе не случайно употреблял местоимение «он», говоря о членах Братства. Женщины никогда не допускались в узкий круг посвященных. Это имело различные причины, которые для сегодняшних читателей (особенно для сегодняшних читательниц) не будут адекватными, поэтому я здесь не буду приводить их в подробностях. Помимо прочего мне и самому они остались не до конца понятными, так как Б. Кемпфер в этом месте своего повествования был занят непосредственно тем, что вынимал из раковин остро пахнущих устриц.
Пусть будет так. Мы говорим здесь о таинственном Братстве со строгой иерархией, куда принимаются только избранные и посвященные мужчины, давшие священный обет молчания и служения долгу, затем они неоднократно подтверждают этот обет, соблюдая определенный ритуал, и проделывают при этом некие запрещенные и нечестивые действия, которые, в случае их выявления, создадут исполнителю серьезные проблемы во взаимоотношениях с властями, что после нескольких неприятных случаев оказалось еще одним надежным санитарным кордоном вокруг Братства.
Успех использования такого механизма привел в конце концов к тому, что не только Братство сохранило тайну своего существования и оставалось на протяжении долгих лет скрытым от внимания заинтересованной общественности, но и другие тайные общества, религиозные или политические, воспользовались этим механизмом, пусть и не всегда все получалось так четко, как того требовала практика.
Эта практика показала, что тридцати шести членов вполне достаточно, чтобы выполнять цели и задачи Братства. Особенно если позаботиться о том, чтобы переложить деятельность низшего порядка на сочувствующих. Такой способ перекладывания черной работы на других (сегодня это, кажется, называют словом outsoursing) дал несколько преимуществ сразу, например таким образом создавался своего рода резервуар для отбора новых членов Братства, к тому же это обеспечивало лучшую защиту деятельности ядра организации и, не в последнюю очередь, освобождало вышестоящих членов от скучной и утомительной работы. Это число тридцать шесть приобретало в Братстве мистическое значение, во всяком случае, его можно было интерпретировать следующим образом: тридцать шесть есть произведение тройки, четверки и еще раз тройки, т. е. Божественного (Триединство) и мирского (четыре стороны света, четыре стихии и т. д.), и затем все это еще раз увеличивалось и возвышалось, умножаясь на Божественное.
Такая интерпретация использовалась сначала только в культурах Средиземноморья, поскольку только там числа обладали мистическим значением. В других культурах использовали, соответственно, другие трактовки, во всяком случае, спустя годы было установлено, что практически каждая культура создавала собственную мистику чисел, которая всегда предоставляла лучший способ передачи тайных посланий, доступных лишь посвященным. Неудивительно поэтому, как сказал Б. Кемпфер, что криптография по прошествии многих лет стала полагаться только на числа, а не на буквы, причем постоянно усложняя способ шифрования. При этом, продолжал он, так называемый Запад первоначально отнюдь не занимал ведущего положения в этом деле, ему пришлось медленно и трудно учиться у индусов и арабов, прежде чем он сам смог внести свою лепту и математический прогресс. В этом месте Б. Кемпфер углубился в весьма ученый, но чрезвычайно невыгодный для драматургии его повествования экскурс об истории нуля, который я не желаю здесь воспроизводить.
Лучше я укажу на то, что, судя по словам Б. Кемпфера, за эти долгие годы не могло не случиться так, чтобы кое-какая, пусть и не полная информация о существовании и делах Братства не стала известна. Именно в Средиземноморье, где издавна в ходе миграций, торговли или войн возник тесный контакт между различными культурами, создавались и распространялись всяческие, каждый раз заново рождавшиеся, слухи о тайных культах и религиях, потому и наше Братство не осталось от этого в стороне, равно как и от гонений и преследований.
Опыт такого общения с окружением и властями вынудили Братство еще больше замкнуться от общества и еще жестче хранить тайну своего существования. В течение многих лет ему все лучше удавалось защищаться от любопытства и преследований. Во всяком случае, сохранились сказания и легенды, например о Сокрытом Святом или нистаре, как его называли в еврейском Талмуде, т. е. сказания и легенды, которые впитывали в себя вполне определенные, но никак не связанные между собой детали из жизни и организации Братства, а из-за отсутствия точной информации их интерпретировали самым странным образом. Согласна этой легенде о нистаре, в каждом поколении должно быть тридцать шесть праведных и честных мужей, которые уже одним своим существованием создают основу мира, но в своих деяниях они должны оставаться анонимными, ибо в противном случае все их действия будут лишены ценности в глазах людей.
Один из них, как рассказал Б. Кемпфер, возможно и есть тот долгожданный мессия, который, однако, до тех пор не явит людям своего лика, пока текущий век не будет достоин его внимания. Во всяком случае, добавил Б. Кемпфер с ухмылкой, придется еще подождать его прихода, если учитывать положение вещей в нашем мире. Ведь Мессия не явится спасать от страданий и грехов какой-то жалкий мир, он придет только тогда, когда мир подготовится к этому и принарядится словно юная невеста перед свадьбой.
Как бы то ни было, подобные легенды будили время от времени любопытство, но никогда их не увязывали с Братством настолько тесно, чтобы его существованию и его деятельности грозила опасность и ему пришлось бы объясняться и защищаться перед обществом, которое всегда настроено критически, а в сомнительных случаях — враждебно. Братству пришлось бы нелегко, случись на самом деле такая неприятность, ибо для достижения своих целей оно зачастую находило средства и пути, которые не всегда соответствовали плоской и поверхностной морали этого мира. Правда, об этом Б. Кемпфер не желал в тот вечер распространяться, хотя меня это очень интересовало.
Мне более важным показалось замечание Б. Кемпфера, сделанное им мимоходом и как само собой разумеющееся, о том, что Братство не ограничивалось только определенным кругом культур, а распространилось с течением времени по всему свету. Когда он наконец завершил свой экскурс, одновременно расправившись с необычайно вкусным апельсиновым шербетом, я стал его энергично расспрашивать. Он в своих ответах ограничился указанием на то, что нахождение Зла можно предполагать всегда и везде, поэтому Братство, поставившее себе задачей исследование проявлений Зла в небесах и на земле, может проявлять себя исключительно глобально, причем задолго до того, как это понятие стало модным словом.
Всегда существовали конкретные пути взаимообмена между культурами, хотя пути эти в некоторые периоды были более сложными и запутанными, в некоторые — наоборот. Но все-таки они постоянно функционировали вполне приемлемым способом. При этом, конечно, не всякая культура вносила одинаковый вклад в исследование Зла и его проявлений, ибо культуры тем и отличаются друг от друга, что они устанавливают для себя разные приоритеты. В них Зло воспринимается, трактуется, идентифицируется и оценивается по-разному.
Я уже испугался, что вслед за этим последует новый бесконечный экскурс о различных культурах и, прежде всего, об историческом развитии принципов, по которым они каждый раз обустраивали мир, но Б. Кемпфер ограничился лишь некоторыми отсылками к восточноазиатским культурам, в которых, согласно его словам, меньше занимаются такими вопросами и вместо этого отдают внимание повседневным проблемам. Он не собирается критиковать или хвалить это, а упомянул только ради полноты картины. Тем не менее и эти культуры внесли свой специфический и важный вклад в область скорее методических вопросов, таких, как применение техники дыхания или использование определенных химических субстанций для улучшения способностей к познанию.
В этот момент на меня вполне могло бы обрушиться очередное словоизвержение, но Б. Кемпфер после роскошной еды оказался милостивым и довольно быстро нашел обратную дорогу к своей истории. По этим культурным, как он выразился, причинам Братство сегодня все еще носит западный характер, но число членов из других культур и их иерархические позиции сильно укрепились за последние годы, и сейчас следует ожидать, что это повлечет за собой в будущем изменения в делах и трудах Братства. И Б. Кемпфер был полон любопытства по этому поводу.
За много лет, а может быть, и эпох интенсивного поиска и настойчивых исследований Братство собрало громаднейший материал и массу примеров, а также создало теории о Зле и его действиях на небесах и на земле, при этом эти теории расходились в некоторых важных деталях, в зависимости от места, времени и целей их создания, что, естественно, привело к полному разброду и неразберихе. В конце концов пришлось создать особую группу, состоящую из старых членов Братства, и поручить ей отыскать возможность разработки единой теории Зла.
Это было одно из самых важных и далеко идущих решений, принимавшихся Братством за всю его долгую историю, и вызвало необходимость изменить в корне принятые методы установления связей, даже если они с течением времени стали использовать самые современные технологии. Нужно было собрать старых членов Братства в каком-то месте на некоторое неизвестно долгое время. Это место, в свою очередь, не должно было вызывать подозрений, но в то же время, оттуда должен иметься непосредственный доступ к любой информации, которая была получена Братством за всю его историю путем кропотливых и упорных усилий и затем заботливо и аккуратно архивирована. Во всяком случае, было принято решение еще раз внимательно просмотреть и оценить всю имеющуюся информацию, не полагаясь на оценку предыдущих поколений. Ее нужно было осмыслить заново.
В некотором роде, это решение, так объяснил его Б. Кемпфер, родилось от отчаяния. До тех пор в Братстве ни на что так не полагались, как на собственные традиции, но теперь (примерно пару десятилетий назад) пришлось со страхом признать, что при этом они ни на шаг не приблизились к поставленной ими самими задаче — узнать истину о Зле и его кознях на небесах и на земле.
Тезис о том, что истинная сущность Зла, может быть, в том и состоит, что оно вообще (во всяком случае, усилиями человеческого духа) не поддается изучению, не говоря уже о познании его, показался некоторым членам Братства на короткое время привлекательным, но после жестоких споров был в конце концов отброшен как отступничество и чистая ересь. Такой тезис в конце концов должен был бы повлечь за собой роспуск Братства, что не нашло поддержки большинства его членов. Помимо прочего, они вдруг с великим ужасом установили, что за всю историю Братства оно никогда не имело правил для решения таких вопросов, а посему нельзя было решить вопрос о дальнейшем местопребывании не такой уж незначительной части Братства. Таким образом, на первое место вышло желание отважиться на еще одну, возможно последнюю, попытку совершить прорыв в поисках сущности Зла, приложив к этому все силы и возможности, даже если для этой цели придется полностью перестроиться. Как добавил Б. Кемпфер, иногда нужно решительно порвать с традициями, для того чтобы их сохранить.
Действительно, после долгих поисков наконец нашлось место, где группа пожилых членов Братства могла совместно проживать, не вызывая любопытства со стороны окружающих. Б. Кемпфер не пожелал дальше распространяться на эту тему и только смутно намекнул на тайное, но весьма приятное пребывание на острове в западной части Средиземного моря. Туда переправили, разумеется в электронном виде, все собранные за годы документы и большинство артефактов Братства, чтобы они находились в постоянном распоряжении рабочей группы. За работу принялись с вдохновением и впервые в истории Братства наслаждались преимуществом непосредственного общения, прямых дискуссий и разговоров, что действительно довольно быстро принесло свои плоды.
Собственно, до той поры существовало твердое убеждение, что только читатель и толкователь могут судить о достоверности текстов и документов, если все, что он распознал собственным духом, могло быть где-то найдено и в качестве письменного свидетельства любого времени. Но теперь связь была прямая и дискуссии велись воочию, что привело к совершенно новым результатам в интерпретации известных старых текстов. И хотя вера в то, что существует возвышающееся над всеми народами и временами знание, одна и та же для всех культур и мифологий изначальная мудрость, которую можно постичь, приложив совместные усилия, осталась неколебимой, но при тщательном просмотре и анализе документов было установлено, что прежние поколения Братства какие-то моменты откровенно проглядели или, по меньшей мере, недооценили их значение, а иногда имело место и то и другое, хотя это делалось с добрыми намерениями. Теперь весь корпус информации, дополненный, очищенный и тщательно изученный путем текстологического анализа, дал важные и на удивление новые выводы.
Однако и об этом Б. Кемпфер не пожелал высказаться конкретно, что меня, учитывая все предыдущие пространные рассуждения, весьма удивило. Он только туманно намекнул, что рабочая группа пришла теперь к единодушному убеждению, что сущности Зла можно, наконец, дать одно имя. С помощью этого имени, если оно известно и если его произнести в ходе сложного и дорогостоящего ритуала 72 раза, правильно модулируя голос, то Зло и, прежде всего, его проявления можно изгнать из мира, правда, не навечно. Но этот ритуал можно и нужно повторять через определенные промежутки времени, поскольку никогда ни в чем нельзя быть уверенным до конца, зато это гарантирует дальнейшее существование Братства, ибо только оно способно с полной ответственностью пользоваться этим именем Зла и ритуалом.
Естественно, радость членов Братства по этому поводу была велика, ведь мало того, что был достигнут, по всей вероятности, самый большой успех за всю историю Братства, при этом было еще обеспечено и его дальнейшее существование. Для большинства его членов второе обстоятельство имело не меньшее значение, ибо в этом случае им не нужно было думать о средствах пропитания, ведь вряд ли они умели что-нибудь делать, кроме того, как исследовать Зло и его проявления на небесах и на земле, а наш современный мир чистой экономики не испытывает в том особой нужды, о чем мы отлично знаем.
Если я и надеялся на то, что Б. Кемпфер, сообщив имя Зла, раскроет мне последнюю тайну, то меня ждало разочарование. Заказывая последнюю чашечку кофе и давая последнюю подачку желудку, он рассказал мне скупыми словами о том, что хотя та самая рабочая группа Братства и достигла бесспорно важного прорыва в познании того, что такое имя Зла должно существовать, однако необходимо продолжать работать над тем, чтобы получить возможность действительно назвать это имя. К примеру, отнюдь неизвестно, сколько и каких букв потребуется, чтобы составить это имя. Пока считается вероятным, что это имя составлено сложнейшим образом из комплекса нескольких языков и шрифтов, как и то обстоятельство, что для этого могут быть привлечены не только мертвые и современные языки, но и будущие, которых еще нет, необычайно затруднит поиск.
Насколько ему известно, заявил Б. Кемпфер, после того как я оплатил поистине невероятный счет и мы покинули ресторан, сейчас в Братстве созданы дополнительные рабочие группы. Пока первая группа продолжает просматривать имеющиеся документы и занимается поиском новых, другие группы исследуют все возможные языки, письменные и устные, и прилагает все силы к отысканию новых языков, о которых никто до сих пор ничего не знал. Оставалась, по крайней мере, еще одна важная задача — экспериментально опробовать в различных ритуалах уже найденные имена Зла или кажущиеся достоверными их составные части и тем самым выработать дальнейшие указания для поисков имени Зла.
Как стало известно из неких заслуживающих доверия источников, при этом были совершены крупные промахи с катастрофическими последствиями, поскольку переносить приемы магии или алхимии на управление и производственные процессы современных промышленных предприятий, таких, как заводы, атомные электростанции или космические корабли, как минимум проблематично и неразумно. Однако Братству удавалось скрыть от общественности истинные причины этих катастроф, так что после определенного периода затишья можно было снова проводить эксперименты.
Он, Б. Кемпфер, не хочет, да и не имеет права сказать больше, может быть, в следующий раз, а сейчас он должен распрощаться, и хотя вечер доставил ему массу удовольствия, он должен заняться делами, не терпящими отлагательства. Я за это время привык к тому, что Б. Кемпфер каждый раз исчезает из моей жизни с той же быстротой, с которой в нее врывается, посему я торопливо пожал ему руку, а затем мог наблюдать, как он бесследно исчез во мраке ночи.
В конце концов, я и ресторан выбрал, исходя из того, чтобы не портить долгим хождением радость и удовольствие от доброй еды. Разумеется, я надеялся узнать как можно больше о Братстве, поэтому то, что мне только что рассказал Б. Кемпфер, скорее подогрело, чем охладило мое любопытство. Знание действительно может оказаться наркотиком, дозу которого необходимо постоянно увеличивать, чтобы почувствовать его воздействие.
В какой-то момент, когда меня пробрала прохлада ночи, я задался вопросом, какую пользу в моей дальнейшей жизни мне может принести знание о Братстве и его тайной деятельности в нашем мире. Но я знал, что такие вопросы не имеют ответа, а потому мне больше не захотелось ломать над этим голову. Мне вообще кажется, что люди из меркантильных соображений посвящают себя в основном только тем вопросам, ответы на которое, как они полагают, можно получить через определенное время. Было мнение, что даже тогда, когда будут найдены ответы на все возможные вопросы науки, наши жизненные проблемы останутся незатронутыми. Лично мне этот тезис весьма импонирует, ибо смысла жизни мы не найдем ни в космической технике, ни в генном коде, ни в движении элементарных частиц, хотя бы потому, что там еще никто не искал подобных решений.
После рассказа Б. Кемпфера я пришел к выводу, что Братство, несмотря на интенсивные поиски, еще не достигло цели. Я не мог бы даже сказать, на правильном ли пути они находятся, хотя от этого, во всяком случае, по моему мнению, вряд ли что-нибудь будет зависеть. Как бы то ни было, Братство было мне симпатично хотя бы уже потому, что оно каждый раз отправлялось на поиски смысла жизни, даже если часто приходилось признавать свои неудачи. В общем, мне нравилась эта неутомимость, неколебимая убежденность и эта неизбывная энергия. Уже только по этой причине мне захотелось узнать о Братстве как можно больше, и я глубоко сожалел, что не использовал тот краткий период общения с его представителем, чтобы глубже проникнуть в тайны Братства. Не утешало меня и то, что в то время я просто не мог получить более глубоких сведений.
Во всяком случае, я решил еще раз скрупулезно проверить все мои источники, опираясь теперь на сведения, полученные от Б. Кемпфера, и надеясь узнать что-то действительно новое. Я поспешил домой и предвкушал заранее удовольствие, с которым я окунусь в лабиринт электронных знаний. Я был полностью погружен в свои мысли, когда свернул в улицу, ведущую к моему дому, и потому не обратил особого внимания на фигуру, притаившуюся в глубине подъезда. Лишь подойдя поближе, я заметил ее, и облик незнакомца показался мне знакомым. Я изумленно остановился, а затем поспешил вперед, вытянув руку, чтобы поприветствовать мужчину, который несколько дней тому назад вел со мной по поручению Братства переговоры о передаче дискет. Ни в коем случае я не хотел показать своего удивления и поэтому твердым голосом сказал, что я давно уже его жду.
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ: На рубеже Новой эры
Не хочу испытывать терпение моих дорогих читателей тем, что я в рассказе о вещах, совершавшихся в этом мире, лишь бегло касаюсь некоторых из них, не вдаваясь в детали, или вообще не упоминаю. Если я позволяю себе ради лучшего понимания самокритично употребить это преходящее понятие «душа» применительно к самому себе, существу метафизическому, то делаю это только потому, что сегодня любой болван должен быть самокритичным, если он хочет чего-то значить в этом мире. Итак, мне больно на душе потому, что я не имею права рассказывать и дальше о моих нескончаемых путешествиях, приведших меня за долгие годы во все уголки и закоулки Земли, где мне иногда было так комфортно, что я прощался с ними с большим сожалением, но иногда я бывал так разгневан, что предавал и место, и людей, там живущих, вечному проклятию. Сегодня это можно понять по мириадам приезжих, наводнивших эти места, словно полчища саранчи, сметающей богатый урожай и местных жителей, которые испытывают страх за все то, что им мило и дорого.
Не хочу и не могу, к сожалению, рассказать по этой причине во всех подробностях о том, как я однажды познакомился в Индии с молодым человеком благородного рода, которого называли Сиддхартха, а потом дали имя Будда, так как это было легче запомнить, хотя его следовало дополнить именем Гаутама, но уже тогда было замечено, что пробудить внимание и любовь людей можно только обладая запоминающимся и симпатичным именем, так обстоят дела и по сей день. Я сопровождал Сиддхартху на каком-то отрезке жизненного пути, когда он сначала наслаждался роскошью, а потом точно так же радовался бедности, и все только для того, чтобы понять, наконец, что оба пути не ведут к желанной цели, так что в конце концов он стал учить людей тому, что счастье находится посередине, в правильном сочетании вещей, в их гармонии и равновесии.
Лично я всегда придерживался того мнения, что именно такое учение нужно для людских масс, чтобы они, с одной стороны, хоть немного старались, а с другой — не порождали непомерные желания, исполнение которых привело бы к беспорядкам и огорчению для potentes, могущественных правящих кругов, что в общем и целом не всегда входит в мои планы, ибо революция для моего алгоритма подобна соли в супе, т. е. важна для хорошего вкуса, поэтому слишком большое ее количество сделает любое блюдо непригодным в пищу. В общем, я мог бы быть вполне доволен философией этого Сиддхартхи, если бы не один аспект его учения, который на первых порах доставил мне кое-какие заботы, пока я не заметил, что люди в своей повседневной жизни вряд ли могут найти ему применение: речь идет о надежде на спасение в так называемой нирване, где ничто не может потревожить спокойствие души, поскольку сама душа растворяется.
По мне, люди могут надеяться на что угодно, если только они в данный момент не отвлекаются от насущных задач, которые повсюду ожидают их в этом мире, а потому я почувствовал облегчение, так как не так уж много людей готовы прямо сейчас предаться нирване, ибо путь к ней потребует преодоления многочисленных препятствий, значительно больших, чем уготовано нормальной жизнью, и тут я не открою никакой тайны, если скажу, что Ничто значительно сложнее, чем об этом принято думать.
Но Индия, ах, Индия! Что за край! Я всегда любил ее, и буду любить вечно, хотя есть много чудесных мест в моем мире, о которых люди еще ничего не знают. Пусть даже это вызовет зависть и ревность, я все равно признаюсь здесь и сейчас в моей любви к Индии, ибо если и есть место в моем мире, где я мог утолить свою тоску по родине, вечному Космосу возможностей, то это была только Индия. Многообразие племен, культур, религий, красок, ландшафтов, шорохов и запахов, чудесных яств — все это есть в Индии. Люди там бедны, но их богатство бросает вызов силе моего воображения.
Здесь подтвердилось, насколько я был прав, перемешав языки людей для того, чтобы они изыскали разнообразнейшие формы культур, каждое племя на свой лад, чтобы утвердиться в благородном и вечном споре, который никто не сможет разрешить, пока мир мой не станет совершенным. Стоит взглянуть на эти дворцы, которые тысячи рабов возводили долгие годы и которые возвышаются к небесам, подобно Вавилонской башне, где через край льются золото и драгоценные каменья, словно в преддверии Небесного Иерусалима. А всего в нескольких шагах от них люди мрут от голода и лишений, а им воздают хвалу и радуются вместе с ними, ибо, может, именно сейчас совершают они последний шаг в нирвану, и никто не решится помешать им в этом.
Как часто говорил я моему старому другу Смерти, что он должен больше заботиться об Индии, ибо я не хочу и не считаю необходимым, чтобы люди страдали, прежде чем над ними свершится неотвратимое. Однако Смерть не хочет пойти мне навстречу и отвечает, что это не входит в сферу его ответственности и компетенции, коль скоро одновременно в одном и том же месте рождается такое большое количество людей, значит (так он считает) мой алгоритм в чем-то не срабатывает, а это мне обсуждать не хочется, и потому вот уже много лет мы не продвинулись в этом вопросе ни на шаг. И все-таки я возвращаюсь в Индию, когда только могу, и провожу время в больших городах, где брожу без цели, лишь бы почувствовать себя частицей тамошней жизни и избавиться хотя бы на короткое время от одиночества, ведь никто не поверит, что такое метафизическое существо, каковым я являюсь, тоже испытывает время от времени потребность пообщаться с другими, услышать похвалу и получить поддержку. Меня действительно очень радует, когда мне желают счастья и успехов в выполнении великих задач, которые меня ждут, ведь, в конце концов, этот мир отнюдь еще не такой, каким я его себе представлял. Но и в Индии я не нахожу благодарности и поддержки, зато могу немного поразвлечься, чего я так жажду в своей скуке. Там я могу радоваться созданиям и творениям, на которые способен человеческий дух, если он не поддается обольщениям идола Мамоны и его пособника — блудливого рассудка. Однако Мамон хитер, а люди глупы.
Об этом я охотно рассказал бы больше, например о том, что между человеком как индивидуумом и человеком как абстрактумом существует только одно различие, и я именно абстрактному человеку отдам предпочтение в правах и претензиях, но, поскольку за все время моих скитаний на земле я еще ни разу не встречал абстрактного человека, это различие является чисто теоретическим, о котором можно спорить до скончания времен, но это не принесет никакой пользы, а только приведет к разбазариванию драгоценного времени. Во всяком случае, я не хочу судить людей по тому, что они собой являют или заявляют, что они именно таковы, при этом абсолютно все равно, почему они так уверены в этом, ведь, в конце концов, на случаи сомнений все где-нибудь записано. Я сужу людей по их делам, ибо право на существование чего бы то ни было обусловливается поступком и ничем другим.
Поэтому мне очень понравилось, как люди в далеком Китае управляются со своей частью мира, но, к сожалению, я заметил это довольно поздно, так как у меня были срочные дела в других местах, и я не могу заботиться обо всем в одно и то же время, ибо даже такое метафизическое существо, как я, не подвластное докучливым законам физики и способное одновременно присутствовать в нескольких местах, вынуждено иногда расставлять приоритеты. Возможно, эти приоритеты не всегда правильны, и прежде всего в тех случаях, когда что-то срочное заслоняет важное, но это становится понятно только потом, а я не терплю никаких замечаний.
Как бы то ни было, в Китае люди по собственному почину стали придерживаться требований этого мира и добились в этом прекрасных результатов, принимая мир с исключительно прагматической точки зрения, но прежде всего потому, что им удалось систематически передавать накопленное знание из поколения в поколение и тем самым почти перешагнуть границу между пространством и временем, что вообще-то доступно только нам, метафизическим существам.
Кажется, я уже однажды говорил, как трудно учить людей и воспитывать, и как часто все усилия бывают напрасными, поскольку отпущенное им время истекает прежде, чем завершится образование, а оно, к сожалению, не размножается семенами, точно так же, как и цвет окрашенных волос не наследуется, хотя в этом случае краской можно пренебречь, ведь счастье, мира от этого действительно не зависит, даже если некоторые люди придерживаются иного мнения и красят свои волосы во что только можно, словно от этого зависит их судьба.
Если хвалить китайцев, то не только за то, что они нашли средства и пути, как из многочисленных индивидуальных гениев, какими они всегда и везде стараются казаться, сотворить коллективного гения, который постоянно развивался и далеко перешагнул тесные и жалкие границы, поставленные в свое время каждому отдельному человеку; я прежде всего хвалю китайцев за то, что их культура без больших потерь пережила все бури времени и в соревновании культур, которое я организовал однажды, прекрасно зарекомендовала себя, вплоть до сегодняшнего времени, и я не вижу причин, по которым это может в корне измениться в ближайшем будущем. Но здесь я должен, к сожалению, промолчать, ибо таким был наш уговор с Богом.
Но я могу все-таки поговорить еще о том, что китайцы после длительных исканий нашли путь к преодолению наследия Вавилона, но не тем, что они приблизились к постижению праязыка, которому люди научились в Раю у Бога, а тем, что они (какие умницы!) создали шрифт[156], которым, если захотеть, можно пользоваться повсюду на земле, так как он, собственно говоря, не имеет ничего общего с произносимым языком, так что банту может применить его точно так же, как и немец, чтобы выразить то, что лежит у него на душе. При этом не играет никакой роли, какие несчастные органы человека модулируют (и модулируют ли вообще!) воздух, произносят ли они слово «Fluss», «river», «fleuve», «gawa» и т. д., поскольку для обозначения реки употреблястся один и тот же знак, ибо тайны мира можно читать, а не произносить, о чем я постоянно твердил магам, но они не хотели меня слушать.
Итак, коль скоро мир (так, во всяком случае, думали китайцы) есть не что иное, как символ, эмблема, отражение, впечатление, то, стало быть, можно использовать шрифт, который состоит именно из символов. Что они и сделали, а в нашем случае взяли три вертикальные, слегка волнистые линии, которые символизируют течение воды, поэтому каждому дураку будет ясно, что это обозначает реку. При этом китайцы не вдавались в экономию, создав за все время более восьмидесяти тысяч сильно разнящихся знаков, которые они изящно и мудро комбинируют друг с другом, и если не каждый китаец или японец знает их все наизусть, то, в крайнем случае, имеется достаточное количество книг, в которых это все записано.
Мне всегда нравилось, что китайцы никогда не задавались даже мыслью описать великое создание моего творения с помощью всего лишь тридцати двух букв, что является настолько невозможным, что об этом никогда не слыхали даже в бесконечном Космосе возможностей, и меня всегда раздражало, что люди, вместо того чтобы честно и открыто признать свою несостоятельность, искали себе извинения, что им, дескать, забыли дать одну дополнительную букву, с помощью которой они смогли бы все понять и все объяснить и сами стали бы в конце концов, как боги.
Вздор! Могу только сказать, что это — чистейший вздор! Если кто-то, будучи человеком, попытается прочитать этот мир или же в один прекрасный день сам написать его, то ему для этой цели понадобится алфавит, который должен быть столь же многообразным, комплексным и сложным, как алгоритм моего творения, а к этому не приблизились пока даже китайцы, чья культура существует тысячелетия, ведь мне, в конце концов, потребовались эры и эпохи, чтобы вообразить мое творение и затем претворить его в жизнь, и как же человек может рассчитывать управиться с такой задачей быстрее, чем я. Но как бы то ни было, китайцы положили немало сил, и я уже сейчас с интересом ожидаю, что случится с ними в будущем, в любом случае, даже конец света не нанесет им большого вреда, потому что уже за много лет они все свое знание записали на пятнадцати тысячах камней[157], что само по себе представляло великий труд, который оправдает себя, если вдруг придется все начинать сначала. Вот тогда китайцы найдут в своей гигантской библиотеке всю необходимую им информацию для реконструкции своей культуры во всех деталях.
Много больше я хотел бы и мог рассказать о том, что узнал в общении с людьми и чему мне довелось быть свидетелем, но тогда я по праву заслужил бы упрек, что я все переворачиваю вверх дном и слишком удаляюсь от моего повествования. Итак, я хочу здесь кратко и немногословно всего лишь обозначить то, что приключилось со мной во время моих путешествий в пространстве и времени. Я никогда не возражал против того, что мое творение несовершенно, оно достигнет совершенства лишь с течением времени, что, однако, не наполняет души людей радостью, поскольку этот мир все же представляется им худшей альтернативой тому Раю, из которого их когда-то изгнали, или тому, который они надеются со временем обрести, ибо Бог имел достаточно времени, чтобы точно узнать пожелания людей и сотворить «новый Рай» в соответствии с их ожиданиями.
Если человек считает, что мой мир препятствует ему в развитии и исполнении необходимых для существования желаний, что бы он под этим ни понимал, то мой опыт последних тысячелетий свидетельствует, что он делает выбор из двух возможностей, а именно: возлагает ответственность за это на негативный полюс действительности и проецирует все свои конфликты с природой и другими людьми на некий обманчивый и мистический образ, который он называет Дьяволом и под которым понимает меня, творца и Князя этого мира. Или он смело подходит ко всем отрицательным явлениям и событиям и, призвав на помощь свой разум, изменяет их, объявляя этот мир своим собственным, и берет на себя ответственность за него. Такой вариант был бы для меня наилучшим, поскольку в этом случае я шаг за шагом мог бы устраниться от организации и управления этим миром и заняться наконец действительно стоящими вещами, озаботившись прежде всего вопросом, как Богу удалось с такой легкостью и элегантностью создать Свои творения, ибо этот вопрос не дает мне до сих пор покоя.
Теперь я уже знаю, что Бог творил неосознанно, что эти грандиозные, захватывающие дух продукты Его Творения были изначально и прежде всего эманациями Его могущества и великолепия, чистыми излияниями, которые словно лучи света испускались непроизвольно и ненамеренно. Поняв это, я был потрясен, ибо мое творение изначально было результатом продуманного и осознанного решения; я долго размышлял, еще дольше я работал, и сегодня должен признать, что его функционирование в течение долгих лет не перестает меня поражать и радовать. Следует упомянуть, что именно поэтому мой мир труда, страдания и боли, а также неизменно возвращающейся смерти, и именно по той причине, что родился он из несказанных мук, вызванных трудами и заботами.
Но вернемся к людям. Раз уж они таковы, что с самого начала решили проводить свою жизнь в праздности и недовольстве, и вместо того, чтобы бодро и отважно, в совместном труде, взяться за недостатки, бытующие в реальной жизни, с целью их исправить, они приняли все как есть и переложили вину за невыносимые невзгоды на других, прежде всего, конечно, на меня, на Дьявола. Неважно, в какой момент и где именно я находился в своих путешествиях, люди всегда и везде были твердо и неколебимо убеждены в том, что существует добрый и хороший Бог, исполненный достоинства и благодати, творение которого, задуманное с исключительно благими намерениями, было испорчено или изменено людям на вечную беду злым богом[158], который в коварстве своем настоял на том, чтобы смерть и страдание стали неотъемлемой частью человеческой судьбы, который злонамеренно, но очень ловко вводит людей в затруднения и при этом издевается над ними, если им не удается эти затруднения преодолеть.
И назвали этого духа Каанг, Обатала или Апоп. Он, возмутившись Божественным порядком, повседневно сражается с солнечным богом, но при этом добивается определенных успехов по ночам, что я приветствую от всей души. Также называют этого духа Ах-Вох-Пук, повелитель шести преисподних, которого изображают в виде скелета, что вызвано тем, что его путают с моим старым добрым другом Смертью, еще одно имя этого духа — Мара, который властвует над страстями, порабощающими и уничтожающими человека, он же является хозяином Камалоки, сферы вожделений. Именно против такого описания я не имел бы ничего против, ведь я всегда подчеркивал, что этот мир приведет к совершенству не только разум, но и страсти, среди которых не последнее, если не первое место занимает сладострастие, и то, что люди пожелали определить меня во властители сладострастия, оказало мне честь и далее очень меня растрогало. Но я повторю здесь еще раз, что не страсти губят человека, а совсем наоборот — человек использует страсть, чтобы самому погубить себя, что ему во все времена и повсеместно очень неплохо удавалось.
Напротив, я категорически отвергаю утверждения того типа, что достаточно бросить мне вослед персик, чтобы меня изгнать, как это будто бы проделал однажды в Японии некий Идзанаки, и воспринимаю это как оскорбление чести и достоинства, причем в такой степени, что откажусь в конце всех дней подать иск Страшному Суду на возмещение убытков. Ну, а этот Идзанаки, который, помимо прочего, известен тем, что, будучи невнимательным, уронил свою сперму на землю, за что в другие времена заслужил бы немедленную смерть, и якобы сотворил из нее Японские острова, так вот, об этом Идзанаки с тех пор никто ничего не слышал и не видел, ибо исчез он подобно большинству богов, а я такого случая не помню и могу привести достаточное количество свидетелей, чтобы опровергнуть подобные заявления.
Как я уже говорил, большинство богов исчезли, и меня удивляет, что большинство людей до сих пор их не искали, более того, даже не заметили их исчезновения. Большинство людей чрезвычайно прагматичны в этих вопросах, ведь если о старых богах ничего не слышно, то никто о том и не печалится, а ищет себе новых богов, что, собственно, никогда не представляло для людей особой проблемы, ибо в создании новых богов они добились большого мастерства. Не премину здесь отметить, что практически на каждом углу можно отыскать богов, полных страстного ожидания быть, наконец, сотворенными людьми и обещающими взамен великие блага, в которых они позднее с насмешкой отказывают людям.
Но и люди ни в чем богам не уступают. Поскольку люди создали богов и поклоняются им как своим творениям, то они в своей наглой заносчивости пришли к мнению, что неплохо было бы, чтобы боги поклонялись людям и служили им, и об этом существуют даже записи, хотя в это и трудно поверить. Но при этом они не подумали о том обстоятельстве, что сотворенных однажды богов не так легко предать забвению, ибо их существование не заканчивается тем, что люди перестают преклоняться им и приносить жертвы. Конечно, они теряют силу и власть, если их не чествуют подобающим образом, и плачевный вид одного из тех забытых богов, с кем мне приходилось сталкиваться в трансцендентных просторах, вызывает у меня каждый раз печаль, но ведь они бессмертны и продолжают существовать, старые, больные и слабые, они умоляют оказать им хотя бы немного милости и уважения. Даже будучи сотворенными из духа человеческого, они такие же метафизические существа, как Бог и я, и потому мы однажды решили создать приют, где они будут хорошо обеспечены и могут провести свои дни спокойно и с достоинством.
Хотя Бог сначала был немного недоволен, так как Он не терпит рядом с собой других богов, даже если от них не исходит уже никакой опасности, мне все же удалось убедить Его в том, что необходимо просто ради приличия соблюдать солидарность со всеми метафизическими существами. В результате Бог отрядил нескольких ангелов для обслуживания этих несчастных, но скорее всего для того, чтобы быть уверенным, что боги остаются в отведенном им месте. Там, в этом райском пантеоне, старые боги рассказывают друг другу одни и те же истории о былом могуществе и великолепии, они мечтают о своем возвращении, о дне, когда они вновь обретут власть над душами и сердцами людей, и уже сейчас их переполняет радость, когда они во всех деталях составляют план своей мести. Некоторые время от времени слышат голоса, призывающие их, и они, исполненные тщеславия, возвращаются назад к людям, правда, только для того, чтобы через какое-то время вновь просить Бога и меня о предоставлении им убежища, поскольку люди их больше не понимают и они тоже не понимают людей.
Только идол Мамон проявляет строптивость, и только ему удается вновь и вновь совращать дух людской, но ни Бога, ни меня это больше не заботит, поскольку мы уже знаем, что люди через некоторое время сами отворачиваются от него, так как в один прекрасный день с этого высокомерного идола спадает его сверкающая маска и люди, полные страха, видят его отвратительную рожу. Тут они его изгоняют, и он в одиночку должен пробираться сквозь бесконечные дали метафизического мира, пока люди вновь не забудут, сколько страданий и страхов он им принес, и оставят в памяти только его обещания устроить рай на земле, которого они все еще ждут и страждут.
Но я, собственно говоря, хотел рассказать о своих путешествиях, причем для меня необязательно человеческое понимание понятия «путешествие», поскольку я выше физического мира, так как я установил его законы, а тот, кто может давать законы, не должен их придерживаться[159], такому правилу со временем научились и люди, что, по меньшей мере, скрашивает жизнь власть имущим среди людей, и они должны быть мне за это благодарны, но они так не считают, а каждый может из этого делать свои выводы. Во всяком случае, мне не приходится переносить невзгоды странствий, ибо, не будучи Богом, который вездесущ во всем своем величии и великолепии, я могу в одно и то же время находиться в разных местах, не особо напрягаясь, что, не могу не признать, доставляет мне наслаждение.
Иногда, когда у меня появляется к тому желание, я «вочеловечиваюсь», т. е. втискиваюсь в образ человека, чтобы, как говорится, напрямую узнать, что на самом деле творится в этом странном существе, и меня это каждый раз поражает, потому что для меня непривычно испытывать тяжесть физического тела, обуреваемого к тому же чувствами, среди которых редко бывает удовольствие, поэтому я могу понять людей, когда они выражают недовольство этим миром, правда, они слишком мало прилагают при этом усилий, чтобы гораздо активней, чем они это делают, использовать свое тело и свой дух.
Я уже довольно часто высказывался на эту тему, а посему ограничусь здесь и сейчас только следующим: путешествие[160] доставляет людям немало трудностей, и некоторые, кажется, понимают это лучше других, так как в своих языках они используют для этого слово «travel», производное от «travail», что, в свою очередь, означает не что иное, как «работа», а это всего лишь синоним к словам «усилия», «старания», что я, собственно, хотел доказать, и это мне удалось, как и многое другое, может быть, не все, но не людям судить об этом.
Во всяком случае, уже этот простой пример показывает, насколько я был прав, смешав язык людей и вызвав соревнование культур, с тем чтобы они становились умнее и расторопней, ибо иногда они изыскивают в своем языке чудесные слова, раскрывающие прямо и точно суть вещи, но, к сожалению, это случается не всегда, ибо часто им приходится обходить молчанием то, о чем они говорить не могут, а таких вещей в моем мире хватает.
Ну, ладно, поскольку я не собирался в каждую поездку, как это делает человек, когда ему из одного места нужно попасть в другое, и переносит при этом массу неудобств, то я за все эти годы посетил все уголки и концы света. Человеческий язык еще не достиг того совершенного состояния, чтобы более или менее точно описать реальность, ибо, если быть точным (а мы именно этого хотим, не так ли?), этот глобальный мир вообще не имеет углов и практически никаких концов, все такое круглое, во всяком случае, производит такое впечатление, и если двигаться в одном направлении, то придешь туда, откуда пришел, чему некоторые люди не хотели поверить, пока не попробовали проделать это сами.
Признаюсь, я охотно путешествую, меня далее иногда называют бродягой и думают, что я слоняюсь безостановочно, появляясь то там, то тут, что я — существо беспокойное, которое постоянно готовит новые козни. При этом, как я думаю, имеет место некая путаница, ибо моя сущность безгранична и имеет метафизическую природу, так что мне не обязательно двигаться, чтобы попасть из одного места в другое; в конце концов, никому не пришло бы в голову назвать Бога молчаливым существом только потому, что Он вездесущ. Хочу признаться (все равно я должен это сделать), что не знаю отдыха и никогда не пребываю в бездействии, поскольку мое творение все еще не завершено, а тот, кому дорого становление, а не существование, тот должен трудиться. Вселенная огромна, а времени — в обрез, и повсеместно есть работа, которую необходимо выполнить, хотя сам я обладаю космическими масштабами и природа подчиняется моим приказам, когда я пламенем врываюсь в ход событий. Но людей, возможно, сбивает с толку, что я сам при этом меняюсь, ибо творение оказывает обратное воздействие на своего творца, и потому я всегда другой, никогда не бываю одним и тем же и преобразуюсь и размножаюсь каждый раз, ведь и я — часть алгоритма, однако о прочем умолчу, иначе скажу слишком много.
Ну, теперь, чтобы не уходить слишком далеко в сторону, скажу несколько слов о Китае, ибо там я себя всегда великолепно чувствовал, пусть даже там в меня не всегда верят — ни как в творца, ни как в носителя Зла, которое мне так охотно приписывают в других частях мира, но только не в Китае. Вообще там хотели узаконить Восемь Бесов Юй Гуан, но это были этакие блуждающие огоньки, которые ничего иного не умели, кроме как в облике гномов по ночам пугать прохожих своими длинными волосами, как это сейчас делают некоторые подростки. Впрочем, такое неверие мне никогда не мешало, если сила воображения и фантазия были направлены на развитие культуры и цивилизации.
Там в Китае был действительно один случай, и мне особенно понравилось то, что много-много лет тому назад мастер Кʹунг[161] (Конфуций. —
Итак, пока в других местах люди страстно, но терпеливо ожидают спасения в последний день всех дней и возвращения в Рай, мастер Кʹунг дал людям добрый совет не думать вообще о тайнах потустороннего мира, ибо, как учил мастер, если не знаешь жизни, то как можно узнать смерть. Но мастер Кʹунг знал и о том и о другом. Поэтому не пристало людям, во всяком случае, людям обыкновенным, за исключением, может быть, образованных, ломать себе над этим голову, пока они блюдут правила общественной жизни и достойно и корректно исполняют свой долг и, прежде всего, оказывают уважение вышестоящим.
Я был очень доволен мастером, пришлось только обратить его внимание на дух соревнования и на то, что добродетель и умение жить не даются человеку от рождения, а являются плодом личного старания, с чем он сразу согласился, ибо мастер был очень умным человеком, поэтому люди его не любили и оценили его мудрость лишь тогда, когда он давно уже превратился в прах и пыль. Но было уже поздно, как для мастера, так и, прежде всего, для людей, которые не могли задать ему вопросы, на которые они сами не знали ответа. Так, всегда и везде удел мудрых и умных людей — находить ответы на вопросы, которые люди поставят лишь много времени спустя.
О многом мог бы и должен был бы я сообщить, но мне только что дали понять, что терпение современного читателя быстро иссякает и нужно ему постоянно преподносить что-нибудь новое, чтобы он не отвлекался. К сожалению, редко происходит что-то новое под небесами, все повторяется раньше или позже в той или иной форме, иногда как трагедия, иногда как фарс, но редко как героическая драма, во всяком случае, когда речь идет об истинно значительных вещах, ибо понимания их достигли лишь некоторые из людей, хотя утверждают это многие, но нельзя полагаться на то, что говорят другие люди, нужно напрячь силы своего духа — это доставляет боль, но себя оправдывает.
Ну, я за все эти годы вынужден был понять, что лишь немногие люди желают и готовы вынести эту боль, чтобы пожать плоды познания, тем более что никто не может заранее сказать, действительно ли боль эта будет стоить результатов познания, а так как люди с недавнего времени вбили себе в голову, что ценится только полезное, то люди стали избегать всякой боли, если только она не служит получению удовольствия, что, однако, дается не каждому. Пусть не поймут меня неправильно (а именно это люди всегда делают с превеликим удовольствием, ибо я требую от них многого и сужу их строго): я ровным счетом ничего не имею против удовольствия или, скажем, наслаждения, я был первым, кто его испытал, то самое сладострастие, которое обрушилось на меня, когда я в самый первый раз узрел Творение Господа.
Но позвольте, именно для получения удовольствия и наслаждения нужно потратить определенные усилия, так как в этом мире все имеет свою цену, а цена удовольствия и наслаждения кроется в культуре и образовании, в познании и — об этом я не могу умолчать — озарении, ведь разве я не Люцифер, который приносит свет? Плату за это нужно заработать собственным трудом и старанием, ибо ничто не дается даром. Добавлю к тому же, здесь не всегда получаешь желаемое, и только в результате усилий получаешь то, в чем нуждаешься, а в чем оно заключается, об этом решают совсем другие инстанции, возражать которым нет смысла.
Вообще, было бы лучше, если бы люди подумали над тем, как им со всем старанием и памятуя о своем долге использовать дарованные им таланты и способности, чем обращать все свои чувства и помыслы в громкие стенания по поводу ошибок и недостатков этого мира, ведь мир из-за недовольства и нетерпения людей скорее уж станет хуже, но не изменится ни на грош в лучшую сторону. Разве не величайший из всех грехов, который никогда не простится, сколько не каяться, — нагнетать недовольство и нетерпение людей, вместо того чтобы указать им истинный выход из убожества путем упорного труда, усилий и страданий, внося тем самым свою долю в выполнение вечного долга?
Я, во всяком случае, в течение долгих лет достаточно наслышался о правах людей, об их претензиях, об их наглых требованиях, которые они выдвигают исключительно другим, но никогда не предъявляют самим себе. Но как бы то ни было, здесь я должен выступить некоторым образом в защиту людей и со всей осторожностью обратить внимание на то обстоятельство, что и сам Бог в этом случае не совсем безвинен, так как Он создал людей применительно к условиям Рая, где все было совершенным и каждый мог иметь то, что пожелает, правда, за одним только исключением, но об этом мы уже достаточно поговорили в другом месте.
Однако с тех пор прошло немало лет, и люди располагали достаточным количеством времени и возможностей, чтобы приноровиться к другим, новым для них условиям в моем мире, но они все еще ведут себя словно свергнутый король в изгнании, который хотя и не обладает прежней властью, но вопреки обстоятельствам требует прежнего подчинения, поклонения и уважения. Все это смешно и тягостно, и все видят это, кроме опечаленного короля, поскольку дух его все еще занят составлением грандиозных планов возвращения в свою державу, которые каждый раз плачевно рушатся, но на него это не производит никакого впечатления, и он строит еще более грандиозные, мощные и впечатляющие планы, которые также терпят крах. Каждый эмигрант подвержен опасности утерять через какое-то время связь с реальной действительностью, предаться идеализации своей бывшей родины и проклинать приютившее его убежище, хотя именно оно в минуту грозной опасности встретило его с распростертыми объятиями и теперь безропотно заботится о его содержании, даже если иногда это не так уж просто.
Полный абсурд, когда люди на высоких тонах проклинают свое бытие в этом мире, а потом торгуются с моим старым добрым другом Смертью за каждый день, каждый час, умоляя хоть на эти мгновения продлить их пребывание здесь, а когда люди стараются утешиться при этом тем, что они вскоре могут обрести свою прежнюю родину, Рай, то Смерть заявляет им в ответ, что этого придется еще подождать, ибо ничего еще не решено, и никто не мог бы сказать, когда же это свершится, что повергает большинство людей в еще большее отчаяние. Я уже неоднократно выговаривал ему, но он — существо, загруженное работой и обладающее высоким чувством долга, а потому я не могу отказать ему в маленькой радости видеть, время от времени ужас в последнем взгляде человека.
Но пусть люди плачут и жалуются, пусть даже подают свои жалобы в различные инстанции и всегда настаивают на обжаловании приговора; с высочайшим интересом буду ожидать их исковых заявлений против Земли за то, что она опять устроила трясение, или против Воды, что она неправильно распределилась в этом мире, или против Воздуха, который опять где-то закрутился в смерче. Думаю, что люди способны учредить в этих целях судебную палату, где умненький прокурор будет доказывать в выверенных формулировках вину Огня в том, что он вырвался из земли без предупреждения, а Земля будет по этой причине обвинена в соучастии, и я уверен, что Земля и Огонь, а затем и Вода за неоказание помощи будут осуждены и приговорены к драконовским штрафам, причем именно за то и потому, что ответчики не явились в суд к разбирательству и проявили тем самым неуважение к суду, что наказывается значительно строже, чем все остальное. Наказанием для Огня, Земли и Воды, а также для Воздуха, без деятельной поддержки которого Огонь вообще гореть не может, закованных в цепи, порабощенных и униженных, будут вечные принудительные работы на людей.
Да, людям больше всего бы хотелось, чтобы они господствовали надо всем, над чем можно в этом мире, который они считают своей собственностью; а так как Бог в Своем гневе изгнал их из Рая, то они и другим не желают дать мира и покоя, которых они с тех пор жаждут настолько, что никогда не оставляют своей печали и своего недовольства. И они не хотят помнить, что в любом случае они являются подобием Бога, а не равными Богу, только похожие, что само по себе было бы величайшей дерзостью, так как могу заверить, что в человеке действительно таится частица Бога, ведь Он вдохнул ее в них, но этого мало для того, чтобы человека с полным правом называть подобием, ибо для такого определения недостаточно той маленькой Божественной искорки, которая возможно сохраняется в каждом человеке и которую назвали пневмой[162]. Ну и даже если подобие есть, человек остается всего лишь копией Бога, и потому эта копия не может претендовать на все свойства и права оригинала.
Ибо действительно никогда нельзя забывать, что Бог создал человека, возможно, по образу Своему, а возможно и нет, так что о человеке можно судить по Богу, но такое предполагает достаточную о Нем информацию. Однако даже я до сих пор не достиг того уровня, чтобы позволить себе суждения на эту тему с претензией на истину в последней инстанции. Да, действительно никогда нельзя судить о Боге по человеку, словно Бог тогда должен выглядеть гигантским человеком, подобным ему по сущности и структуре, но люди в своей наглости создали Бога по своему подобию, что явилось величайшим из всех грехов, ибо сие есть не что иное, как оскорбление могущества и великолепия Творца.
Но что меня по истечении многих лет всегда так сильно раздражало, что я с трудом обретал душевное равновесие, так это то, что один человек поддерживал другого, если речь заходила о правах и требованиях, и радовался, когда многие следовали за ним. Я назвал бы это антикосмической установкой. Звучит это так: дескать, этот мир исполнен зла до мозга костей, а посему не стоит о нем дальше заботиться, а следует приложить все силы, чтобы оставить его, как можно скорее, ибо человеку, по праву, просто неотвратимо, предстоит нечто значительно лучшее.
Во всяком случае, именно так рассказывали людям, и они были рады поверить в это. Здесь я не могу умолчать о том, что и Бог основательно поспособствовал этому, ибо после того как Ему не удалось раз и навсегда разрушить мой мир, учинив Потоп, Он сначала удалился в бесконечные просторы трансцендентности, но только для того, чтобы разработать еще более утонченный, элегантный и еще более опасный план, как унизить меня и навредить мне. На этот раз Он не хотел более полагаться на Свою власть над стихиями природы, а вспомнил, очевидно, что Он сам был тем, кто вдохнул душу в человека, и потому сделал ставку на психологию. Если мой план изначально заключался в том, чтобы люди радовались моему миру и его вызовам и путем обучения и освоения культуры и техники постепенно вносили свой вклад в его усовершенствование, то Бог противопоставил ему стратегию отчуждения людей от этого мира, укрепляя их в мысли, что они ничего, собственно говоря, не потеряли бы, оставив этот мир как можно скорее, а потому сосредоточили на этой цели все свои чувства и помыслы.
Согласен, такая стратегия изящна и умна, потому как привязана непосредственно к антропологической константе человеческого существа, о которой я уже много говорил, а именно к постоянному и повсеместному недовольству, так что не потребовалось особых усилий, чтобы привить людям такой взгляд на вещи. Очевидно, что уже один только этот фрагмент стратегии доставил бы мне массу проблем, но Бог пошел еще дальше. Он обещал людям, отказавшимся от этого мира, прямой доступ к тому, о чем они всегда мечтали, к цели всех человеческих вожделений, ни много ни мало — доступ в Рай. Для этого нужно было только держаться подальше от всего мирского и от своих искушений, и тогда откроются сами собой врата в Святой Иерусалим, и даже не нужно предварительно давать ответ на пятнадцать вопросов Страшного Суда. Поскольку Бог в претворении своего гениального (должен признать!) плана не желал вмешательства случая, Он дал задание Своему Сыну спуститься на землю и самому позаботиться обо всем, не упустив никакой мелочи.
Вынужден признать, что и в этот раз план Бога ошеломил меня, потому что, во-первых, я за минувшее время уже не рассчитывал на такую атаку, ведь Бог, казалось, навсегда распрощался с моим миром и больше не говорил с людьми, что меня вполне устраивало, так как они могли теперь сосредоточиться на решении более важных проблем. Во-вторых, я был опять занят другими делами в другом месте — точно уже не помню, но смутно припоминаю, что я в то время пребывал как раз в Китае. Я не могу и не хочу следить за всем, что происходит где-то в полузабытой провинции моего мира, иначе у меня было бы слишком много дел и мне не осталось бы времени для самого себя.
В ту пору я уже был не так молод, как бы мне хотелось, и я, собственно говоря, собирался последовать примеру Бога и на какое-то время удалиться из этого мира, чтобы хоть немного отдохнуть от трудов, связанных с непрерывным творчеством, ведь и мне полагается отдых, разве Бог не предавался отдохновению вечером каждого дня, и никто не поставил ему это в укор. В этом смысле Бог отлично выбрал время и место для начала осуществления своего плана, ведь кто бы мог предположить, что в такой жаркой и скучной местности, как Галилея, которой не интересовался ни один хоть немного образованный и культурный человек, где до сих пор не свершалось никакого значительного для истории человечества события. Так вот, именно в Галилее было положено начало заговору, имевшему такие далеко идущие последствия для развития моего мира.
Во всяком случае, я такого не предполагал и до сих пор глубоко раздосадован на себя за то, что я опять пришел слишком поздно, чтобы в зародыше подавить этот мятеж. Но это меня многому научило (я должен был научиться), научило тому, что часто серьезные революции начинаются вдали от центров[163], не в последнюю очередь потому, что они там не привлекают внимания, во всяком случае, до тех пор, пока они не соберут достаточно сил, чтобы сломить сопротивление центра — никто, например, не был готов к тому, что монголы, выйдя из абсолютной пустоты азиатских степей, создадут мировую державу, или что на нескольких отдаленных и заливаемых дождем островах, западнее Европы, начнется Промышленная революция. Так что я вынес уроки из тех событий и не хочу скрывать, что в последующие годы я довольно часто использовал эти события в своих интересах, о чем убедительно свидетельствуют те немногие примеры, которые я только что привел.
Тому же, кто по этой причине собирается обратить все свое внимание исключительно на самые отдаленные провинции, чтобы наблюдать там зарождение революции, могу сказать, что это ничего ему не даст, так как, с одной стороны, у него было бы действительно очень много дел, ибо провинция у нас везде, а с другой — я заранее позаботился о том, чтобы не всякие изменения в провинции сразу вели к революции в центре, ведь мой любимый алгоритм оставляет только то, что заслужило право на существование. В культуре и цивилизации также действует вечный закон о необходимом удалении из Бытия.
Бог, в свойственной Ему манере, готовил свой план загодя; Он позаботился о том, чтобы уже за много лет до того именно в этой местности распространялись темные слухи о том, что вскоре и непосредственно сюда грядет пришествие так называемого Спасителя[164], который избавит всех людей от вечного груза их грехов и страданий, по крайней мере, тех, кто верил в истинного Бога и прилежно поклонялся Ему; судьба прочих в дальнейшем не имела значения, в конце концов, Бог тоже не может одновременно заботиться обо всех и обо всем. Tant pis (франц.: Ну и ладно. —
Мне бы еще тогда нужно было дать ко всему этому свои комментарии, ведь, в конце концов, я создатель этого мира и категорически запрещаю любую критику, особенно со стороны людей, но вынужден с прискорбием признать, что в то время я не воспринял всерьез эти разговоры, ибо какое мне дело до вечного нытья людей. Да, я допустил ошибку, я был невнимателен, возможно, даже заносчив, и пусть злорадствует тот, кто хочет, но я это запомню, и день Страшного Суда еще грядет.
Как бы то ни было, план Бога был блестяще задуман и с величайшей точностью претворен в жизнь, что не всегда имеет место. Прежде всего, нужно было, чтобы Бог пришел в этот мир при самых необычных обстоятельствах, не просто зачат в страсти и рожден в муках, а чтобы уже и зачатие, и рождение свершились особым способом, и тогда сложилось то, что называют непорочным зачатием. Не хочу утверждать, что партеногенз (способ девственного размножения, характерен для некоторых насекомых, ракообразных и пр. —
Конечно, Бог мог явиться людям со всей пышностью парящим на огромном облаке, с громом и молнией, чтобы учредить на земле тот порядок, которого ждали от него люди, но я должен признать, что рождение в грязных и дурно пахнущих яслях было более хитроумным и, в конечном итоге, более действенным, ибо Бог поставил себя здесь хотя бы символически, grande geste, на сторону людей, правда при этом Он ничего не терял. Таким подкупающим способом симпатии завоевывают сразу. Появление в людском обличье, но при этом сохраняя свою неизменную сущность, чистоту и свободу от грязи мира, порожденной отнюдь не бурным обменом липких и сальных веществ тел, и я — существо метафизическое — хорошо это понимаю, ощущая вечную потребность в эстетике и гигиене.
В этом месте мне хочется (но действительно совсем кратко) ответить на вопрос, который мне постоянно задают, а именно — на вопрос о моем семейном положении, и хотя постепенно я стал более чем равнодушен к этому вопросу, хочу все-таки сказать несколько слов. К числу поистине скверных свойств людей относится то, что они пытаются измерить все в этом мире своим собственным жалким мерилом, словно от этого что-то зависит; своим богам они дали человеческое обличье, но почему не Дьяволу, хотя я не собираюсь жаловаться, я бы при этом оказался в лучшем обществе. А тот, кто имеет человеческий образ, тот, прямо следуя человеческой логике, должен иметь семью или хотя бы некую родословную, которая поддается пониманию по человеческим критериям. Если же боги (nota bene — и Дьявол) представляют собой нечто особенное, то и их семья, и их происхождение должны быть особыми.
Боги рождаются непорочно или выходят из головы их отца, или вылупляются из ими самими же снесенного яйца, боги способны без проблем производить потомство в образе быка или лебедя (при этом, к сожалению, ни один бог не появлялся еще перед людьми в виде утки, но чего не было, то еще может случиться). Мне тоже приписали семью, не спросив меня предварительно, но люди себя при этом не особо утруждали, ибо единственное, что пришло им в голову, так это снабдить меня бабушкой[165], посчитав меня способным перепрыгнуть через целое поколение, а о папе и маме — никаких известий, что, впрочем, не так неправильно. Я не хочу больше распространяться на это тему, ибо я давно уже отвык реагировать на такие подтасовки, в противном случае у меня на это ушло бы слишком много сил и не осталось бы времени для решения действительно существенных дел, куда уж точно не относится рассказ о моих семейных обстоятельствах.
Поэтому здесь и сейчас, раз и навсегда заявляю, что мне как существу метафизическому такая форма семейной очередности не нужна вообще, ни для доказательства своего происхождения, ни для водворения в мир потомков; без отца, без матери и без генеалогического древа, нет у меня ни начала, ни конца, чего бы там ни говорили. Возможно, нас, таких метафизических существ, мало, о чем я вообще-то не сожалею, даже когда мною овладевает чувство одиночества, но каждый из нас представляет собой единичную и онтологическую сущность, и это ставит нас выше всех людских сомнений. Даже если нас сейчас еще нет, мы может появиться в один прекрасный день, и люди не смогут нам в этом помешать. Если они все-таки попытаются это сделать, то они увидят, что из этого получится, ибо без метафизических существ мир не может быть прочным — ни этот, никакой другой. Вещи таковы, каковы они есть.
Раз вещи таковы, каковы они есть, и коль скоро мы говорим о семейных делах, то я хочу еще кое-что добавить, а именно то, что мне всегда казалось странным, что люди говорили о Матери Бога, не зная даже, что они, собственно говоря, имели в виду. Смею заверить, что в те времена, когда все начиналось, у Самого Бога не было матери (ради полноты изложения добавлю, не было и отца), ибо тот, кто вышел из Космоса возможностей, из бескрайнего Океана Нуна, как Бог или я, не нуждается в таких простых телесных предпосылках своего существования; ведь мы метафизичны, мы не только находимся вне законов физики, химии и биологии, мы стоим над ними, мы сами создали законы, каждый для своего мира, поэтому нам нет нужды придерживаться их — при этом в целом очень приятно быть богом или, на худой конец, Дьяволом, даже если груз ответственности бывает весьма тяжким.
Но как бы то ни было, мысль о матери бога заключает в себе противоречие: или бог есть бог, недвижный движитель а невозмутимый побудитель, предначало всего бытия, который создал все из ничего, и в этом случае он происходит от самого себя, он autopoietisch, как теперь выражаются благородные люди. Или он таковым не является, и нас это больше не касается, и мы обращаемся непосредственно к его матери, что люди и делали в течение многих лет, поскольку они громко взывали к Астарте и совокуплялись в ее храмах подобно кроликам или прижимались к многочисленным грудям Дианы Эфесской, которую называли Дианой мультимаммиа, всеобщей кормилицей, или они почитали крылатую Туран, изображенную с лебедем и голубем (опять же, к сожалению, не с уткой!), да и не забыть бы Шакти, чье имя означает силу, и имя это ей весьма подходит, ее также называют Лакшми и Китийо-тен, и существует еще тысяча других имен, которые мы здесь и сейчас не можем назвать, поскольку нам не хватит места и времени.
Тут могут прозвучать возражения, что понятием Матерь Божья мы обозначаем Мать Его Сына, который по Его заданию пребывал на земле, чтобы нарушить мои планы. Честно говоря, и это возражение меня не убеждает, ибо я точно знаю, что Бог располагает другими средствами и путями для того, чтобы вмешаться в ход развития этого мира, что Он убедительно доказывал в течение тех многих лет, что мы с Ним встречались. И в этот раз Он мог бы с громом и молнией явиться из облака или из пучины морской, или с вершины гор, и открыться людям во всем Своем могуществе и великолепии, которые принадлежат Ему по праву, но Он, ибо таков был Его план, сначала поместил Своего Сына в чрево Марии, как кукушка кладет свое яйцо в гнездо какого-нибудь дрозда, а посему нет никакой причины говорить о Богородице и выводить отсюда какие бы то ни было привилегии для Марии[166], и пусть мне, наконец, перестанут говорить о Матери Божьей.
Итак, Бог отправил Своего Сына в этот мир таким изящным способом не для того, чтобы навсегда разрушить его, а для завоевания душ и сердец людей, чтобы отвратить их от моего мира и предоставить своей собственной судьбе. Узнав об этом, я, естественно, поспешил в Галилею, но опоздал, пусть и на какое-то краткое мгновение. В отчаянии я попытался спасти то, что можно было спасти, и приказал умертвить всех младенцев моложе двух лет, так как у меня не было точных данных; но это не дало мне ничего, так как семья, где родился Сын Божий, была предупреждена высшей инстанцией и давно уже сбежала в Египет, поэтому я умерил свой гнев, ибо в противном случае я навредил бы больше себе, и прежде всего в глазах общественности.
Вот что странно, люди относятся к той категории существ, которые редко могут держать себя и свои чувства под контролем, даже в тех ситуациях, когда этого требуют общество и культура, их постоянно возбуждают присущие им низменные инстинкты, с которыми они не могут совладать. Но от других, и прежде всего от своих богов, они, исполненные нетерпения, требуют того, на что они сами не способны: спокойствия и хладнокровия или, как говорится contenance (франц. «хорошие манеры». —
Однако тогда, когда я наконец обнаружил это оригинальное и изящное вторжение Бога в мой мир и раскрыл Его план, то в первый момент не мог сдержать своих чувств, я был разгневан и взбешен, я лелеял мысли о мести всему, что встало на моем пути; я проклинал магов (волхвов. —
Итак, я решил пока ничего не делать и только пристально наблюдать за ходом вещей. Вскоре я заметил, что Сын Божий чувствовал себя в этом, моем мире, не очень-то хорошо, что Он никак не хотел отказаться от того, чтобы всем и каждому показывать свои силы и способности, где только предоставлялась такая возможность; Он был, выражаясь яснее, маленьким строптивым чудовищем[168], которое терроризировало окружающих, и во всем, что бы Он ни делал, подразумевались Его потусторонние возможности; Ему явно доставляло огромную радость опробовать Свою силу на других людях, словно Ему постоянно было нужно убеждаться в Своем могуществе.
Как-то в субботу Он собирал воду в ямку, чтобы вылепить из глины воробьев и вдохнуть в них жизнь и пустить в небо, как это сделал однажды Его Отец, а затем доложил об этом Отцу. Когда в доброжелательном, но вполне определенном тоне обратили Его внимание на действующие в Галилее законы, повелевающие в память о Творении Божием воздерживаться в субботу от какой-либо работы, и когда сын ученого Анны, в добавление к справедливому штрафу, испортил Его игрушки, Иисус, так называл себя Сын Божий, разгневался, как когда-то Его Отец, ругался и проклинал, а затем иссушил бедного мальчика. А когда какой-то пробегавший мимо парень толкнул Его в плечо, что само но себе в повседневной жизни не стоит внимания, Иисус огорчился и сказал обидчику, что тот не последует дальше, и юноша тут же свалился замертво.
Естественно, такие события привлекли внимание и вызвали раздражение у людей из ближайшего окружения, и они отправились к Иосифу, отцу семейства, и пожаловались ему. Иосиф, со своей стороны, в то время еще верил, что ему поручено Богом подготовить Его Сына путем сурового, но правильного воспитания к жизни в этом, моем, мире, что было довольно бессмысленно, ибо для чего и как воспитывать отпрыска всемогущего и всеведущего Бога? Но, как бы то ни было, Иосиф предпринял серьезную попытку и высказал Иисусу свое глубокое огорчение Его необдуманным поведением. Но что сделал Иисус? Сожалел и раскаивался в Своих поступках, как это подобало бы послушному сыну доброго отца? Отнюдь нет! Иисус разозлился и ослепил всех тех, кто приходил на Него жаловаться; а когда Иосиф увидел, что сделал Иисус, он взял Его за ухо и хорошенько оттрепал — поступок, мужество которого меня тогда удивило, потому что мы, метафизические существа, не любим, когда люди прикасаются к нам, но я думаю, что Иосиф не сознавал того, что он сделал. Иисус, однако, был неудержим и сказал Иосифу, что с Него довольно и пусть Иосиф Его больше не огорчает.
Поделиться книгой: