Трактат Сатаны. История Дьявола, рассказанная им самим

В моей памяти Нимрод запечатлелся по той причине, что он был первым властителем людей, который научился сам носить корону, что существенно облегчало ему жизнь, так как его сан можно было видеть издали, и ему не было нужды драться с каждым встречным-поперечным, чтобы доказать, что именно он здесь хозяин. Позднее мне кто-то рассказывал, правда совсем по другому поводу, что Нимрод похоронен в Дамаске, что на его гробницу никогда не падает роса, значит, вода щадит его и после смерти. В те времена люди еще были посвящены в искусство магии, которое впоследствии было забыто ими напрочь, так что людям пришлось прокладывать каменистый и извилистый путь науки, чтобы хоть как-то завладеть природой, но путь этот требовал больших затрат, и занимал значительно больше времени, и не всегда приводил к желаемым результатам. Однако людям теперь не остается другого выбора, ибо времена, когда достаточно было одного только желания, безвозвратно ушли.

Постепенно людей стало много, что меня особенно радовало, так как я с ними связывал грандиозные планы, прежде всего это касалось задач по совершенствованию моего собственного творения. Правда, люди показали себя не особо сноровистыми, когда им пришлось учиться землепашеству, но, в конце концов, все уладилось, я вспоминаю, что перед лицом первых трудностей и я не всегда был успешен в своих трудах. Я тоже допускал ошибки, для исправления которых требовалось немало трудов и затрат. У меня была, стало быть, вера в людей и их способности, ведь многие из них получили в наследство искру Божью, а это должно дать им силу встречать во всеоружии даже серьезные трудности, не впадая немедленно в отчаяние.

Сегодня я знаю, что, наверное, самой большой моей ошибкой было наивное доверие к людям, и я не могу найти для себя никакого извинения, кроме того, что я был еще довольно молод в ту пору и не имел достаточного опыта, который научил бы меня уму-разуму. Здесь я хочу подчеркнуть, что я отнюдь не всеведущ и поэтому мои ошибки заслуживают прощения, если уж сам Бог изумился, что люди в Раю не следовали Его заповедям.

Со временем я многому научился и к тому же знаю, что люди не могут быть другими, что, впрочем, не извиняет их зачастую глупых и необдуманных действий, во всяком случае, в моих глазах. Но это снизило мои ожидания и надежды до вполне реального уровня, так что свои планы я строю, опираясь скорее не ошибки, нежели на способности людей, и это обеспечивает мне теперь значительно больше успехов, чем раньше. Но это уже другая история, о которой мы поговорим позже, так как теперь я хочу продолжить рассказ о том, что происходило на Земле.

Я отлично знаю, что частенько немного отступаю от прямой линии повествования и даю свои комментарии к тем или иным проблемам, но я все-таки давно уже нахожусь здесь и многое пережил за эти годы, так что ко мне следует прислушиваться. Я никогда не понимал, почему люди не уважают сегодня старость, хотя они изо всех сил стараются как можно дольше не встречаться на своем пути со Смертью, неужели только затем, чтобы подвергнуться унижениям и пренебрежению, когда они состарятся. Что может дать человеку молодость? Немного больше сил в ляжках, но еще и неспособность насладиться этой силой во всем великолепии, так как для того, чтобы ценить наслаждение, необходим прежде всего опыт. Раньше старость еще уважали, но Сегодня все со всей серьезностью громогласно утверждаются, что опыт и воспоминания ровным счетом ничего не значат, они не имеют никакой ценности, так как мир очень быстро меняется.

Но я такого не замечал, и уж поверьте мне, я действительно могу судить, ведь я здесь давно, почти с самого начала, и многие вещи еще остались в моей памяти, хотя мы с Богом расходимся во мнениях относительно некоторых деталей. Даже подтверждая, что мир изменяется, и сегодня быстрее, чем когда-либо, должен сказать, что коренные вопросы жизни остаются теми же, что и всегда, и ответа на них не дадут ни наука, ни техника, ни экономика. Но, несмотря на это, люди продолжают возлагать на них надежды, пока в очередной раз жизнь не преподнесет им сюрприз и не научит чему-то новому.

Если мне возразят, что люди таким способом все-таки добились прекрасных успехов, то я отвечу, что они, возможно, немного приоткрыли секрет того, «как это сделать», но мало продвинулись вперед в вопросах «почему» и «для какой цели». А эти вопросы сегодня стоят точно так же остро, как они стояли тысячи лет тому назад, и молодость никогда еще не вносила свой вклад в их решение, поскольку, пока она ощущает силу в ляжках, ей это безразлично. Именно поэтому я советую людям не давать себя обманывать, ибо только тот, кто приучает себя мыслить, может действительно узнать другого тем способом, который ему заблагорассудится.

Кстати, о чем я хотел рассказать? Да! О том, какие еще трагические события, предстояло пережить людям после того как они перенесли Потоп и были по-прежнему готовы размножаться, что было весьма важно в те времена, не то что сегодня, ведь тогда не так уж много людей было в мире, поэтому мне приходилось следить за тем, чтобы ни один мужчина не сбрасывал свое семя на землю и не давал ему тем самым погибнуть[138], ведь только боги способны таким образом сотворить, к примеру, острова, а у людей это не приводит ни к чему хорошему, поэтому я убивал мужчин, которые так поступали, поскольку пользы от них не было никакой, но жен их я оставлял в живых и посылал к ним других мужчин.

К счастью, такие случаи были исключениями, в городах и селах появлялось все больше людей, и они прилежно учились и даже создавали законы, чтобы на земле царили мир и благоденствие. Я лично с большой радостью следил за таким развитием, так как мне казалось, что мои усилия привить людям культуру наконец-то увенчаются успехом; и я решил, что меня не должно больше смущать то, что они забыли меня, да и Бога тоже, и сотворили себе богов в своем духе, наделяя их причудливыми именами, но почитали их, несмотря на это, с преданностью и страстью.

Уже тогда меня поражало свойство человеческого гения придумывать себе все новых богов со сложными легендами, пока постепенно люди сами не начинали путаться в них и устраивать споры, кто из них поклоняется правильному Богу с правильной легендой, ибо к тому времени люди пришли к твердому убеждению, что каждому человеку полагается свой собственный бог, который должен заниматься только тем, чтобы следить за деяниями и делами только этого человека. А то, что начиналось как почитание Всевышнего, закончилось тем, что к Богу относятся словно к посыльному[139], от которого ожидают регулярных услуг, и которому время от времени приносят жертву, величина которой зависит от объема оказанных услуг и ни от чего другого. Не хочу больше высказываться на эту тему, но все же задаюсь вопросом, осознают ли люди, что они совершают богохульство, когда столь легко восклицают «Мой Бог!», будто люди обладают какими-то правами на Бога. Однажды люди поймут это, благо времени у них еще достаточно, если Бог и я не примем другого решения, о чем мы уже неоднократно задумывались.

Но, как было сказано, я первоначально был вполне доволен людьми, они прилежно двигали вперед культуру, раздумывали над законами этого мира и своем месте в нем и строили города, в этом я видел доказательство их особых способностей, хотя муравьи, пчелы и термиты ушли далеко вперед в этом направлении. Людям они свое знание не раскрывали, термитов я должен был в этом категорически поддержать, чтобы купить себе их поддержку во время пребывания на ковчеге; муравьи же, а позднее и пчелы были слишком погружены в решение собственных проблем, а потом пожаловались на уравниловку и после долгих процедур в высших инстанциях наконец обрели на это право.

Таким образом, людям пришлось своим умом доходить до идеи создания городов, при этом я, естественно, немного помог, поскольку первоначально люди плохо представляли, что делать с идеей города, ведь они не могли даже вообразить, что получится, если сотни, даже тысячи людей будут жить в одном месте, дискутировать и торговать друг с другом. Архитектурное воплощение идеи стоило им также немало трудностей, но я смог преодолеть это, явившись к ним во снах и продемонстрировав им прототип их города на небесах — Ниневию в созвездии Большой Медведицы, Асур на Арктуре, а на своей ладони я показал им даже модель Иерусалима, но они этого не поняли. Нужно еще очень многое для того, чтобы не только основать город, но и в течение долгого времени поддерживать его существование, поскольку приходится кормить постоянно растущее количество ртов.

Для этого город должен быть изначально и прежде всего богатым, а богатым можно стать, лишь обладая чем-то, чего нет у другого, но что ему настойчиво необходимо, даже если это всего лишь мишура, необходимая для украшения, поэтому можно сказать, что город — изобретение женщин (ну и мужчин, которые позволяют им помыкать собой). Только тогда, когда крестьянин будет производить больше, чем он может употребить при всем своем желании, только тогда станет развиваться город, но, опять же, только в том случае, если сможет предложить крестьянам что-то в обмен или будет обладать достаточной силой, чтобы принудить крестьян к подчинению.

С самого начала торговля и разбой были близнецами-братьями, и даже я, который со временем стал мудрее, до сегодняшнего дня с трудом отличаю их друг от друга — в зависимости от той позиции, с которой рассматривается явление. Поскольку только я имею привилегию на особую позицию (и, конечно, Бог, который вообще вездесущ, поэтому может занимать не какую-то особую позицию, а все существующие, чего Он, однако, не делает, иначе в мире не осталось бы свободного места), но никак не люди, ведь они будут до скончания веков спорить о том, был это разбой или торговля, а Страшный Суд отклонит все иски, с которыми та или иная сторона будет требовать расторжения, снижения или возмещения убытков, ибо к тому времени истекут все сроки давности.

Итак, город — это самое величественное, мощное, непревзойденное создание человеческой культуры, наверное, только в нем вообще проявился гений человеческого духа, ибо в нем соединяются самым изумительным образом обычно несовместимые полюсы творения, а именно — оседлость и бродяжничество. Только людям среди всех творений мироздания удалось этого добиться, поскольку они объединяют в себе оседлость тела с подвижностью духа, что достигается только в городе. Я в то время следил за этим развитием с радостью и гордостью и, вопреки своему обыкновению, иногда вмешивался, поскольку мне хотелось, чтобы они не делали слишком много ошибок на этом пути.

Сначала, сразу после изгнания из Рая, люди тянулись от дерева к дереву и от кустика к кустику, сопровождаемые неизменной свитой животных, которые решили навсегда связать свою судьбу с человеком, и люди влачили жалкое существования от излишеств к лишениям в зависимости от удачи или случая, которые могли дать им пропитание или нет, пока я не научил их землепашеству. Уже тогда люди заметили, что некоторые территории благословенны среди других, что есть места, открывающие особый путь к тем силам, что правят миром. Эти места я отбирал с особой тщательностью, ибо мне не хотелось постоянно носиться за кочующими людьми, если мне нужно было сообщить им что‑то важное или научить чему-то новому.

Первоначально, по окончании Потопа, я использовал их страх перед водой и подыскивал им места высоко в горах. Затем мне бросилось в глаза, что они особенно охотно пребывали в пещерах[140], если им предоставлялась такая возможность, может быть потому, что там они чувствовали себя в безопасности, словно в утробе матери. Я укреплял в них эти чувства и подтолкнул к раскрашиванию стен яркими красками. Тем самым я обратил внимание людей на природу, чтобы они научились ее использовать и заботливо обходиться с ней, ибо нельзя создать изображение того, что не получило понимания я душе.

Здесь, в таких священных местах[141], я сводил их воедино, здесь я установил мир меж людьми, и здесь они могли вместе помечтать о лучшей жизни, более осмысленной и, конечно, более прекрасной. И в эти места они всегда возвращались, забывали на какой-то момент свои войны и междоусобицы, которыми они занимались день и ночь без остановок во время своего бродяжничества; и только в эти места мое присутствие притягивало священные силы Космоса, поскольку я делал здесь явными силы, которые люди теперь познавали как нечто непреходящее и обладающее космическим значением. Ибо если даже жизнь человеческая проходит за короткое время, то эти места остаются навеки, и людей даже сейчас охватывает благоговейная дрожь, когда они вновь туда возвращаются.

Я, во всяком случае, могу сказать, что не все места в этом мире равнозначны, что существуют особые места, которые отличны от всех других, что это места, наделенные особой силой и имеющие огромное значение для гармонии мира, где постигается его смысл, где людям являются хоть иногда, но обязательно, священные образы, и люди должны приближаться к таким местам с осторожным смирением и боязнью. Поэтому перед входом в такие места я установил порог, через который никто не может переступить, не принеся жертвы и не пройдя очищения: люди должны склонить чело, пасть на землю, они должны смыть грязь повседневности с души и тела, а перед входом я поставил стражу, чтобы не дать пройти никому, кто не придерживается заповедей, ибо мой мир зиждется всегда и повсюду на законе и порядке.

Наконец, я сокрыл эти места от глаз профанов, и найдет их лишь тот, кто чист духом, кто распознает и поймет мои знаки и последует им без сомнений и независимо от того, преследует ли он зверя на охоте или терпеливо ожидает, что палка, воткнутая им в сухую землю, даст почки и цветы. Людям не дано самим выбирать святые места, где им вздумается. Я рассчитываю, что места эти будут заботливо взлелеяны, со всей любовью и тщательностью, и я не потерплю, если их предадут забвению, и потому требую, чтобы их постоянно заново освящали, поскольку только так они сохранят свою силу и будут давать людям уверенность, в которой они так нуждаются, чтобы не потеряться в мире, которого они никогда не поймут до конца. Ведь я уже устал постоянно возвращать их на путь истинный, когда они начинают блуждать в бескрайних просторах этого мира.

В тех святых местах люди собирались вместе, сидели и радовались покою, и некоторым из них там так нравилось, что они хотели остаться там навсегда, но этого я им не позволил, кроме тех, кто особо прочувствовал мои учения и послания, их я назвал священниками и пророками, оракулами и магами, и они долгое время помогали мне. Прочих людей я прогнал из святых земель и оставил их в покое; когда от святых мест их отделял час пути, я позволил людям похоронить своих мертвых, чтобы они были готовы встретить последний день всех дней.

Итак, первыми городами были города мертвых — некропола, — и от большинства городов, которые теперь сами погребены во прахе и стерты с лица земли, не осталось ничего, кроме могил и храмов; но даже сегодня, когда города людей, одержимых суетой, все больше походят на кучу листвы, гонимой ветром, только кладбища остались местом мира и покоя, ибо благоговейный страх перед святынями, перед невысказанным и невыразимым не покинул до сих пор людей, так что, в конце концов, никто не отваживается осквернять вечные города мертвецов.

Только вода, старый враг людей, находит свой путь даже туда, куда люди определили на покой своих мертвых, и уносит с собой, все, что ей удается прихватить, а потом люди пьют эту воду, ибо не могут иначе. Иногда, правда редко, но все-таки случается переселение душ, то есть если вода завладеет какой-либо душой, она с глотком воды переходит от человека к человеку, и никто не может себе этого объяснить. Только я знаю об этом, ибо мне принадлежат знания и мудрость, и никто не сможет их у меня отнять до скончания веков. Вот так я смотрю за мертвыми, как смотрю за живыми людьми и их городами, но я уже устал от беспечности людей.

Священные места и некрополи стояли у истоков возникновения всех городов, и сегодня еще находят древние гробницы и храмы в различных местностях; и по тому, какие дома строили в священных местах, я могу определить, какую веру исповедовали люди, ибо святое место всегда предназначено для высочайшего поклонения. Раньше это были храмы богов, на волю которых человек безропотно отдавал себя, затем появились дома просвещения, когда на место богов человек поставил собственный дух. Вчера это были дома политики, когда революция масс окончательно истребила человеческий дух, а сегодня это исключительно чуланы экономики, где вновь поклоняются идолу Мамону, в незримые руки которого столь же беспомощно отдался человек, как когда-то отдался он богам грома и бури.

Правда, люди за свою историю кое-чему научились, и теперь они рядят нового божка в изысканные одежды науки, прикрываясь которой они старательно пытаются скрыть отвратительное суеверие. Записанное в Откровении они используют в качестве строительного плана, чтобы уже сейчас создать Святой Иерусалим, поскольку ждать они не намерены ни одного дня. И люди воздвигают дома из стекла, золота и самоцветов, в которых нет ни голода, ни жажды, ибо для восшествия в рай на земле нужно принести жертву идолу Мамону[142]. Но что люди от этого выиграли?

Идол Мамон непостижим в своих решениях, непредсказуем в своих действиях и необъясним в своих побуждениях, он благословляет и карает, как ему заблагорассудится, правда, людей это не особо волнует, поскольку почитать они могут лишь тех богов, которые им непонятны, а то, что им кажется понятным, перестает быть для них священным. Мамон оказался для них наиболее подходящим божеством, когда дух человеческий старался проникнуть в новые, неизведанные просторы мира, и было время, когда некоторые полагали, что необходимо пожалеть грядущие поколения, так как им ничего не останется из того, что можно открыть. И действительно, люди открыли, что мой мир управляется алгоритмом, и объявили об этом с гордым кудахтаньем курицы, только что снесшей яйцо, а еще они заявили, что якобы уже нашли ключ к этому алгоритму и наконец-то смогут распахнуть двери в необъятные просторы мудрости. Я же скажу, что имеется множество дверей и еще больше замков, и что не каждый ключ подойдет к каждому замку, и что в лабиринте моего мира следует очень внимательно следить за тем, чтобы дверь не захлопнулась за тобой, после того как, ничего не найдя за ней, ты захочешь покинуть это помещение.

Итак, люди скапливались в городах и прибывали со всех сторон, и жизнь была хороша, ибо уже тогда люди осознали, что «воздух города делает свободным»; однако и здесь им, естественно, нужен был бог и, прежде всего, господин, потому что, во всяком случае, в те дни нельзя было оставлять человека на произвол судьбы, так как он просто не знал бы, что ему делать со своей свободой. Мне и сегодня кажется, что мало что изменилось, ведь большинство людей подобны животным, и заинтересованы они лишь в том, чтобы плодиться и размножаться, и бесполезно постоянно повторять им, что это задание они давно уже выполнили и пора позаботиться о других вещах, но они не хотят меня слушать. Хотя все-таки жизнь в городе была намного приятней, поскольку здесь люди были почти свободны от рабства природы, и, таким образом, стало возможным развитие способностей людей во всех направлениях; только здесь, в городе, возникли искусства и науки, в том числе и политика, но, прежде всего, свободный дух, которым люди могут по праву гордиться, несмотря на то, что они до сегодняшнего дня не до конца научились правильно обращаться с ним и использовать его для истинно святых дел в этом мире.

Как бы то ни было, я не хочу окончательно отказываться от надежды, но постепенно мне надоедает вечно ждать и надеяться, а моя надежда не может жить вечно, напротив, у меня грандиозные намерения, и я не допущу, чтобы они рухнули потому, что люди не делают того, что от них ждут. В таком случае, я буду вынужден искать других помощников, и кандидаты уже объявились, например утки, представившие мне отличные рекомендации, или муравьи, и я уже сейчас могу себе представить развлекательное зрелище квалификационных соревнований между ними. Если бы я захотел упрекнуть Бога в какой-либо ошибке, а этого у меня и в мыслях нет, я бы обратил внимание на то, что Он, без особых раздумий, проверок и точного знания их способностей, поставил людей на вершину Творения и убедил их в том, что именно они благословенны среди всех других существ. То, что должно было послужить стимулом и чувством долга, превратилось в заносчивость и самовлюбленность, и я более чем уверен, что такое развитие не входило в Божественный план и что Бог и сегодня все еще гневается по этому поводу.

Я говорил о городе, как, возможно, самом великом произведением человеческой культуры, ее условием и в то же время квинтэссенцией. Случись прибыть какому-нибудь пришельцу на эту отдаленную планету, при этом не имеет значения, кто и из каких глубин и просторов Вселенной найдет свой путь к этой планете, то, увидев город, он поймет, что в этом мире существует разумная и цивилизованная жизнь. Но сами люди никогда не осознавали полностью, какой грандиозный инструмент культуры они получили, создав город. Возможно, они понимали, что обнесенный стенами город давал им защиту и обеспечивал безопасность, но прежде всего это было чувство солидарности с другими людьми в скудно заселенном и полном опасностей мире. Конечно же, они ощутили растущий социальный стандарт и рост самосознания, которое дала им жизнь в условиях города. Ведь в каких жалких условиях жили люди на земле многие долгие годы. Они полностью зависели от сил природы, любая непогода, например наводнение, могла уничтожить весь урожай и неотвратимо обречь людей на нищету.

Им ничего иного не оставалось, как складывать про запас то, что у них есть, ведь это было единственной гарантией того, что на следующий день можно обрести пищу. Но огонь и вода с поразительной легкостью уничтожают эти жалкие чуланчики, где люди складывают свои скромные пожитки. Люди постоянно находились на краю беды, и никто не мог им помочь, и ничто, и они гибли в нищете, сколько бы ни молились и ни разражались проклятиями. А когда утром в Святое воскресенье Европу потрясло Великое землетрясение[143], верующие люди гибли сотнями во время молитвы, поскольку на их головы рушились крыши церквей, зато неверующие оставались невредимыми и продолжали радоваться своей беспутной жизни; и никто не мог объяснить, по какой причине Господь обрушил на этот мир такое страдание. В то время я не хотел порицать людей за то, что они подозревали Зло во всем, если дети гибли от голода, если вдруг заболевала домашняя скотина, если курицы не несли яйца, если на страну обрушивались войны и эпидемии, если неумолимая судьба делала жизнь тяжелее, чем она была.

И все-таки, несмотря на безопасность и роскошь городов, людей никогда не покидала неутолимая страсть к сельской жизни; вечно их тянуло назад к матушке природе, при этом они не понимали сами, что именно они представляют себе под этим. Город был для них хотя и волнующим, но одновременно чуждым феноменом[144], полным гибели, испорченности и соблазнов, словно кошмарное демоническое наваждение, словом, город был вечной Вавилонской блудницей, которой хочется отдаться под влиянием минутной страсти, чтобы потом осудить это с нравственных высот и тем самым возвыситься. Вот так у ворот города встречались люди, бежавшие в ужасе от городского шума и вони, с теми, кто оставил тупую сельскую жизнь и, преисполнившись надежд, устремились в город. Они сталкивались, не удостаивая друг друга взглядом; они не могли, да и не хотели понять друг друга.

Поначалу я был просто поражен, так как не мог понять людей, ведь город — это всегда новые яркие краски и громкие звуки, новые события и приключения, новые открытия, этим город напоминал мне мою родину, Космос возможностей, правда, как всего лишь жалкая копия.

Но люди никогда не могли сделать выбор между своей печалью о потерянном по их же вине Рае и возможностями, которые им мог предоставить город, чтобы здесь, в этом мире, завершить наконец дело рук человеческих. Так и оплакивают они пасторальный Рай, который вынуждены были покинуть, и одновременно надеются всей душой на обретение урбанистического рая по завершении всех дней, на Святой Иерусалим, город всех городов.

Кстати, о Саде речь уже давно не ведется, последним воспоминанием о Рае остается только Древо жизни, запрятанное где-то между огромными домами из золота, стекла и самоцветов, между которыми будут прогуливаться блаженные люди в озарении вечного света, который завершит свой триумф над холодной и темной ночью, ибо ночи там не будет.

Люди уже здесь, на земле, стали строить свои дома так, словно исполнились желания внести свой вклад в строительство Нового города. Свои храмы и церкви они украшают драгоценными камнями, золотом и эмалью с тем, чтобы даже малая толика света преумножалась в них, сверкая и переливаясь; люди приложили громадные усилия, чтобы строить исключительно из хрупкого и капризного стекла и сделать, тем самым, свою жизнь светлой и прозрачной, да, они научились даже рисовать светом, загнав его в линзы и зеркала и разбросав по всем углам, словно ребенок игрушки, однако при этом люди так и не заметили, что тем самым стекло стало над ними холодным, гладким и жестким господином.

Они поймали свет и, подчинив его своей воле, стали производить его искусственным путем, чтобы он им служил в любой момент. Но только я — Люцифер, несущий свет. Как же тогда может возрадоваться душа человека дару свободы, если в скудном людском мире процветает лишь голый рассудок, не оставляя места мечте, надежде, иллюзии и чувству; давно убежали от людей в испуге Гипнос и Эрос, а с ними вместе и Евфрона, благодатная ночь, утешительница в заботах, мать услады и утех, подруга всем, дарящая сон. Разве сам Бог не предавался отдохновению в ночи, полные тьмы, чтобы собраться с новыми силами и завершить свой труд всего за шесть дней. А как же человек думает подняться над всем этим, когда он не Бог и даже не я, и при этом не задумывается над тем, что будет в конце всех дней — Город или Сад, день или ночь. Нежелание думать об этом можно объяснить лишь дерзостью и наглостью. Я спрашиваю себя, что же делать мне с этими существами? И до сих пор не знаю ответа.

Но сначала я хочу рассказать еще кое-что о людях и о том, что с ними произошло в моем мире. В те времена, спустя несколько поколений после Потопа, они отправились в страну Сеннаар[145], названную впоследствии Месопотамией, страну между реками, и строили они там большие города, научившись сначала изготавливать и обжигать кирпичи. Это были большие города с гигантскими воротами и дворцами, и кирпичи были раскрашены во все цвета, а на них были нарисованы всякие звери, прекрасные и страшные, чтобы враги боялись и не отваживались осаждать города, что, однако, не всегда срабатывало, так как враги тоже были людьми и умели быстро учиться.

В городах собирались художники и мудрецы, так как там они находили жилье и пропитание, ведь властители городов были богаты и могущественны, и им нравилось, когда их восхваляли и заодно доказывали, что они сами и их могущество божественного происхождения, и никому другому не дозволено отнять эта у них. В те дни люди научились совершенно особому навыку, а именно — письменности, что оказалось весьма полезным, ибо в больших городах было слишком много людей, чтобы суметь поговорить непосредственно с каждым, и речей явно не хватало, чтобы управлять городом. Вполне возможно, что в начале было Слово, как это изречено Богом, и ему этого было достаточно, но люди быстро все забывают и потому вынуждены все записывать, чтобы иметь перед глазами подтверждение.

Я уже точно не знаю, кто тогда придумал письмена, я даже думаю, что их изобрели сразу несколько людей в самых различных местах, вот почему так много различных видов письменности в этом мире, что весьма неплохо, так как способствует соревнованию; и честь эта выпадает Гермесу, который тут же использовал письменность для махинаций, в равной степени — Кадмосу или Пеламеду, и даже Сизиф принял в этом участие, а также Линос и Мусей, но не исключено, что это был Тот, покровитель игры в кости и театральных представлений.

Ну, а нам — Богу, мне и некоторым другим, — коль скоро мы все существа метафизические, нам письменность не нужна, ибо мы ничего не забываем (во всяком случае, мы по большей части вспоминаем то, что нам кажется важным), и, кроме того, у нас другие пути и средства вступать друг с другом в контакт. Людям, однако, такие способности, к счастью, не даны, хочу добавить со всей категоричностью, ведь, в конце концов, отличие людей от богов должно сохраняться вечно, хотя люди всегда и настойчиво стараются свергнуть богов и сами занять их место, и им это даже удалось проделать с теми жалкими провинциальными божками. Когда человек впервые забрался на Олимп, он оглянулся вокруг и никого и ничего не обнаружил, кроме себя самого, и потому решил стать богом всего лишь по той причине, что он завоевал обиталище богов и взгромоздился на их трон. Я бы еще не стал называть это богохульством (почему меня должны касаться те мелкие божки), я считаю, что это всего лишь глупость, которую я буду наказывать, где только не встречу, если до этого она сама не приведет людей к погибели, за что я буду ей весьма благодарен.

Меня часто спрашивали, на каком, собственно, языке Бог и я общались в те времена с людьми и как они понимали то, что мы им говорили. На этот вопрос я не отвечаю, ибо люди были сами виноваты в том, что они утратили тот язык, и хотя я вынес тогда им условное наказание, условия эти отнюдь не соблюдены, поэтому придется не только потерпеть еще какое-то время, но и доказать мне, прежде всего своим отличным поведением, что милость моя была ненапрасна, но это время еще не пришло.

Итак, люди сгрудились в городах, а самым большим и самым красивым из городов был Вавилон, называемый также Славой царств, и все люди в этом городе и во всем мире имели единый язык, и чувствовали себя комфортно, и были довольны. Но для исполнения моего плана это ничего не давало, ибо мною было предназначено людям расселиться по всему миру и, прежде всего, распространить культуру, чтобы внести свой вклад в завершение моего творения. Однако люди этого не хотели, хотя я обещал им богатство и прельщал нераскрытыми еще красотами моего мира, но они, как всегда, опасались, что рассеются по всему миру в разные страны и должны будут оставить друга и брата, тогда как им было весьма уютно в больших, построенных ими городах. Я даже где-то понимал людей и их гордость за свои творения, которые созданы были ими за долгие годы тяжких трудов; да разве Вавилон с его Голубыми вратами, посвященными Иштар, богине войны, любви и блуда, которая встречает входящих в город разверстыми чреслами, не был действительно великим городом? И разве Вавилон не был защищен высокими стенами длиной девятнадцать километров, сложенными из обожженного кирпича и украшенными красивейшими зверями и башнями, стремящимися в небо, чтобы предложить богам жилище?

Однако этим люди не могли меня порадовать, равно как и осуществлением моего великого плана, но мне было горько спорить с ними. Люди же имели свой план и полагали, что было бы здорово построить башню, вершина которой достигла бы нёба, а сами они стали бы знаменитыми. В принципе проект этот был не так уж плох, если следовать человеческой логике, ведь они твердо верили, что ближе всего можно оказаться к богам, если максимально приблизиться к небу, ибо там, как они предполагали, находится наше жилище, что тоже не совсем неправильно, так как большинство из нас пребывает в местах, наиболее удаленных от людей, чтобы быть подальше от их гвалта и зловония, поэтому разумно было избрать в качестве общего направления небо, чтобы когда-нибудь достичь этих мест.

Меня всегда забавляло то, как люди представляют себе Универсум, и я был почти готов воздать должное их юмору, пока не установил, что сами они всерьез принимают собственные построения и проклинают тех, кто отваживается высказывать другое мнение. И сегодня еще можно видеть по вечерам над горизонтом отсвет костров, которыми люди, как им казалось, успешно и окончательно завершали свои бесплодные споры об истине. А именно те, кто выделялся своими выдающимися достижениями, но чьи аргументы не укладывались в обычную логику посредственных умников, чьи мышление и доказательства оставались непонятными и темными для широких масс, именно эта категория людей немедленно попадала под подозрение в теснейших связях со Злом, сиречь с Дьяволом, т. е. со мной, что в большинстве случаев (я хочу это особо подчеркнуть) вообще не имело места, даже если иногда, время от времени, я не мог удержаться от вмешательства в человеческую историю, но об этом я, возможно, расскажу позже.

Особенно забавными мне всегда казались те самые представления людей, в которых они придумывали сложнейшие модели строения мира в пространстве и времени, в которых Земля оказывалась в центре всех вещей, а все остальное располагалось вокруг нее, упорядоченное в мириадах концентрических кругов, сфер и небес, населенных всевозможными метафизическими существами в зависимости от небесной иерархии: ангелы, серафимы и херувимы, а на высшем небе — Господь Бог и Его присные. При этом люди никак не могли прийти к единому мнению, на сколько уровней позволяет разделить себя эта система — на семь, тридцать два или триста шестьдесят пять, по одному небу на каждый день года, чтобы Богу не было скучно, или на какое-то другое число? Ведь только некоторым людям дозволено не только объездить все небеса[146], но и вернуться в добром здравии, чтобы доложить обо всем по возвращении на Землю.

Противоположное направление, т. е. направление вниз, людей волновало мало, они считали, что там обиталище Дьявола, стало быть, мое, поэтому их это больше не интересовало, и ни до кого из них не доходило, что тем самым они поместили меня в центр мира, вокруг которого должно вращаться все остальное, что было доказано много позже благодаря закону гравитации. Я же хочу сказать по этому поводу лишь то, что подлинные богатства этого мира будут найдены отнюдь не в небесных сферах, а только тогда, когда поднимут сокровища из недр Земли, но это, опять же, совсем другая история.

Итак, люди желали построить в Вавилоне башню, которая поднялась бы до неба, что, естественно, под конец оказалось форменной бессмыслицей как в архитектурном смысле, так и с точки зрения астрономии, не говоря уже о философских импликациях; но ведь человек всегда выдвигает невозможные задачи, чтобы иметь причину увильнуть от возможных. Чего при своей жизни искать человеку на небе? Построит ли он башню или усядется в ракету, он не научится там ничему из. того, что он может познать на Земле, причем проще, быстрее и дешевле. Признаюсь, что в те времена, когда я еще плохо знал людей, я сильно сердился на них за то, что они не желали приложить силы и мужество к более полезным вещам, например открытию мира, и так самоутвердиться.

В те времена, да и сегодня тоже, я был уверен, что для людей плохо, если они все говорят на одном языке, ибо только язык является носителем всей культуры, а если все говорят на одном языке, то у них будет одна культура, и хотя для самих людей это, возможно, приятно, но это никак не служит прогрессу, ибо монокультурность никогда и никому не приносила еще пользы. Она подвержена заболеваниям или нападениям вредителей, или склонна к тому, чтобы почить на лаврах и быть самодостаточной, если в какой-то момент ее признают совершенной и сочтут за благо не утруждать себя более.

В те времена, в Вавилоне, мне показалось, что наступил именно такой момент, ибо люди хотели построить башню не для того, чтобы бросить вызов богам, как это всегда утверждалось, они преследовали совсем другую цель, а именно — стремились защитить себя и свою культуру от произвола богов, ибо не желали, чтобы их вновь изгнали из Рая, того самого, который они на этот раз создали собственной волей, согласно своим собственным представлениям. И если я наказал их в тот раз, то совсем не за то, что они возжелали построить башню до небес (которая, заметим вскользь, вскоре преступила бы границы статики, которые в те времена были такими же, как и сейчас, и рухнула бы; поэтому башни рушатся сегодня точно так же, для этого нужно даже меньше усилий), я наказал их за благодушие, пассивность, бездействие и нежелание быть мне полезными. И конечно, еще и для того, чтобы раз и навсегда дать им понять, что, будучи человеком, нельзя противопоставлять себя воле богов, ни на земле, ни на небесах, при этом наказание не обязательно должно последовать немедленно, потому что у Бога и у меня есть немало других дел, кроме как следить за грешными людьми, их и так очень и очень много.

Вот что я думал: смотри, есть единый народ, с одинаковым языком для всех, они начали это дело и уже не отступятся от того, что начали делать. Подумав так, я сказал себе, что стоит спуститься к ним и запутать их язык так, чтобы ни один не понимал языка другого! Вот так я рассеял людей из Вавилона во все страны, и им пришлось прекратить строить город, ибо благодаря различию языков я одновременно начал соревнование культур, так как мне хотелось посмотреть, какой тип людей лучше всех покажет себя на Земле. Итак, я сказал людям, что они должны прилежно трудиться, так как язык тех, чья культура будет самой сильной и жизненной, будет господствовать над всеми другими языками. Но подобно тому, как людей никогда не оставляла тоска по утерянному Раю, так не могли они забыть свою языковую общность[147], и по этой причине они отдавали много сил и времени на ее поиски, но при этом, кстати, уходили от нее все дальше и дальше.

Здесь и сейчас я хочу признать перед всеми, сделав тем самым людям большой подарок, что мой мир записан единственным и подлинным языком, на котором первоначально Господь обратился к людям, когда на земле существовал еще Рай, а позже им пользовался я, ибо Господь и я используем всегда один общий язык. На этом вечном языке составлен и мой алгоритм, так что нужно только приложить усилия, чтобы прочитать его и тем самым понять. Добавлю, для того чтобы люди выучили это и приняли к сердцу, что этот единственный и подлинный язык нужно не только слушать ушами и читать глазами, необходимо внутреннее просветление, ведь я — Люцифер и несу свет не только в любое место этого мира, но и в души и сердца человеческие.

Кто хочет обрести единственный и подлинный язык, тот должен положиться сначала на свои ощущения, затем на свою интуицию и чувства, ибо то, что люди назвали разумом, не больше, чем холодный расчетливый рассудок, способный лишь считать и измерять, который все вещи в мире может только разглядывать издалека и не способен преодолеть эту дистанцию. Но подлинное знание мы можем определить как познание, достичь которого люди могут только через озарение, которое не позволяет им оставаться сторонними наблюдателями вечности и делает процессы познания и усвоения познанного едиными в ищущей душе. («Рассудок» и «разум» — соотносительные понятия философии; у И. Канта Рассудок — способность образования понятий, суждений, правил; Разум — способность образования метафизических идей. Диалектика рассудка и разума развита Гегелем: рассудок как низшая способность к абстрактно-аналитическому расчленению является предварительным условием высшего, «разумного», конкретно-диалектического понимания. Рассудок, нередко понимают как способность оперировать готовым знанием, разум — как творчество нового знания. — Прим. пер.).

Хочу еще раз подчеркнуть: я покарал людей не за дерзостную и самонадеянную попытку построить башню на небеса; я наказал их за леность сердец[148], за то, что они не желали идти в мир, чтобы там с рвением приняться за выполнение своих истинных задач. Для меня самым трагическим в истории человечества является именно то обстоятельство, что люди чрезвычайно много сил отдают ненужным и бессмысленным вещам, чему-то далекому и недостижимому, и при этом упускают значительное и важное не только для них самих, но и для благоденствия всего мира. Во всяком случае, мне в ту пору стало ясно, что я никогда не смогу достичь своих целей, располагая одним-единственным видом культуры, ибо я понял, что люди быстро становятся ленивыми и инертными, достигнув в какой-то момент определенного благополучия и обретя привычный и удобный стиль жизни.

Мне не оставалось ничего иного, как запустить в мир людей конкуренцию, а в качестве призов установить власть и богатство, к которым люди всегда алчно рвутся и которые способны вывести их из спячки. Но люди оказались хитрыми и быстро сообразили, что процесс смешения языков можно обратить вспять, особенно если использовать власть и богатство, чтобы навязать другим свою культуру, ибо культура и язык, словно сиамские близнецы, не могут быть отделены друг от друга без того, чтобы тут же не погибнуть в смертельных муках. И люди вновь и вновь старались распространить свою культуру по всему миру, сначала при помощи слова, а потом — меча, поскольку этот язык оставался универсальным, его легко было понимать, и ответ нередко звучал на том же языке, но таким способом ничему не научишь и ничему не выучишься.

Когда же какая-либо культура добивалась особых успехов, то люди вместе с ее достижениями перенимали одновременно и язык этой культуры и даже гордились этим фактом вне зависимости от того, какой это был язык — греков, римлян, арабов, китайцев или англичан. И пока господствующая культура оставалась мощной и богатой, правильнее сказать, живой, на ее языке говорили все народы. Но я создал конкуренцию среди людей с тем, чтобы история Вавилона всегда повторялась, особенно в тех случаях, когда культуры устаревали, становились слабыми и инертными, чтобы с расцветом новой культуры начал господствовать новый язык, чтобы возникали и распространялись по всему миру новые мысли, ускоряя тем самым завершение моего труда во всей его красоте и совершенстве.

Здесь я должен признаться, что в то время, когда я перемешал языки людей, чтобы способствовать конкуренции между ними, я действительно не совсем ясно представлял себе, к каким это приведет последствиям. Я‑то хотел, чтобы люди шли по миру не одной дорогой, а усердно старались испробовать все возможные пути, не давая неудачам ввергнуть себя в уныние. Но я не учел человеческой лени; люди становились совершенно довольными, если находили достаточное количество слов, чтобы описать мир и его явления, и редко давали себе труд в поисках других форм познания, даже в тех случаях, когда я открыто предоставлял им такие возможности.

Помнится, я уже говорил, что иногда я выкраиваю время, чтобы обсудить положение вещей с некоторыми интелленентными особами, к которым относятся отнюдь не только люди. Одной из таких особ была чрезвычайно умная и мудрая утка по имени Людвиг[149], которая однажды в беседе со мной эмоционально жаловалась на то, что человеческий разум настолько околдован языковыми средствами, что люди верят, что вещь существует только в том случае, если придумали для нее название или понятие. И только потому, что где-то записано, будто сам Господь Бог поручил людям самим дать имена всем зверям в поле и всякой птице в небе, поскольку сам Он торопился, поэтому не следует делать заключение, что случайно данные тогда имена имеют что-либо общее с природой зверей, птиц или мира, как такового.

И только потому, что человек обладает особой способностью к модуляции звуковых волн, и благодаря этому может говорить «в дифференцированной форме», не следует выводить его особые полномочия или даже претензии на власть над другими существами и вещами в этом мире; так, во всяком случае, сказала умная и мудрая утка Людвиг, и я охотно готов поддержать ее в этом, так как именно потому я перемешал языки, чтобы, собственно, показать людям, что над совершенствованием языка нужно работать, и это похвально, но ведь язык — это хотя и необходимый, но отнюдь не достаточный инструмент для понимания мира и его законов.

Я действительно надеялся на то, что люди сначала насторожатся, а когда поймут, что можно с помощью любого языка логически описать мир, ни на шаг не приблизившись при этом к истине, поскольку логика языка далека от логики мира, задумаются. Да, я надеялся, что они станут тогда искать других путей и методов познания. Однако, к сожалению, люди не извлекли из этого никаких уроков, кроме того, что если слово не убеждает, следует употребить меч, что не имеет ничего общего с истиной, но заставляет ставящих неудобные вопросы на некоторое время замолкнуть.

Но люди постоянно искали язык, на котором описан мой мир, и постоянно ощущали, что находятся очень близко к разгадке, но никогда не познали всю истину в ее полноте. Однажды, я хорошо помню этот момент, они действительно очень близко подошли к решению и вполне могли бы обрести истину, если бы не совершили всего одну основополагающую ошибку. И поскольку эта история представляется мне весьма интересной, то я сейчас ее расскажу.

Так вот, эти люди, которых позже назвали каббалистами[150], доверяли традиции (во всяком случае, так они утверждали, хотя при этом постоянно старались придумать что-то новое); они исходили из следующего соображения: после несчастья, постигшего Вавилон, языки перемешались, причем из одного исконного возникло не меньше семидесяти или двухсот семидесяти языков. О скольких языках может в действительности идти речь, для дальнейшей аргументации особой роли не играет, поэтому я не буду здесь и сейчас об этом распространяться, но в то же время не могу умолчать о том, что, но слухам, существуют семьдесят два имени Бога, на каждом языке свое. Впоследствии языков становилось все больше, так как люди являются слабыми, грешными и, прежде всего, непостоянными существами, обладающими различными обычаями, привычками и манерой разговаривать, стало быть, существами, которые не могут в течение продолжительного времени сохранить в чистоте свой язык, но и это в данной связи не играет особой роли.

Тут важнее то, что Бог, когда Он снова обратился к людям, чтобы дать им законы, воспользовался древнееврейским языком, на котором были сформулированы 10 заповедей и который поэтому должен предстать, пусть и не обязательно изначальным, но избранном и благословенным самим Богом. В равной степени это, естественно, относится и к остальным текстам, т. е. к Торе, Пятикнижию (пяти Книгам Моисея) и т. д. В их тексте, как говорят, содержится полная информация о Сотворении мира, планах и намерениях Бога, но, конечно, не в том тексте, который можно прочесть и понять с первого взгляда, что на самом деле, если принять во внимание те тайны, которыми окутан Бог, было бы слишком просто. Истинная информация спрятана где-то под спудом, но не на поверхности, и доступ к ней можно получить, только обладая правильным ключом.

Но мало того, даже обладая правильным ключом, нужно найти правильную дверь, которая этим ключом откроется и откроет Божественную истину, что, в свою очередь, отнюдь не просто, ибо каждое слово Торы имеет шестьсот тысяч дверей или ликов, иначе говоря — различных слоев смысла, по одному слову на каждого сына Израиля, что стояли у подножия Синая и ожидали, когда же будут провозглашены заповеди, а для того чтобы с пользой провести время, отлили тельца из золота и немного поплясали вокруг него.

Теперь вся ситуация усложняется, так как следует допустить, что отдельные части Торы передавались людям не по порядку, иначе путем постоянных перестановок и комбинаций были бы найдены все возможные варианты текста и, естественно, единственно правильный текст, это было бы лишь вопросом времени, и еще нужно было бы распознать этот текст среди прочих.

Вряд ли Господь решил так облегчить людям задачу (я‑то знаю, что говорю), поэтому Он не только изменил последовательность текстов, что уже должно было внести достаточно путаницы, но и не дал им еще две книги Торы, ибо полный текст представляет собой Семикнижие, а не Пятикнижие, так как для каждой из семи сефирот, которые управляют семью циклами или вечностями, должна быть предназначена Своя книга. Кстати, неизвестно, что сталось с тремя оставшимися сефиротами, ибо изначально их было десять, однако такие примитивные вопросы из области четырех действий арифметики не должны застить нам роскошный вид на Красоту, Истину и Добро, тем более, что ни один человек не может достоверно знать, не пять ли действий, случайно, в арифметике или, может быть, семь.

Две отсутствующие до сих пор книги Торы станут доступны людям, если это вообще произойдет, самое раннее в одной из грядущих вечностей, равно как и еще одна буква, ибо одна из букв алфавита в своей современной форме несовершенна, неправильна или отсутствует вообще, что сильно затрудняет решение всей загадки. Тем не менее люди в течение многих лет делали такие попытки, ибо ничто так не бередит душу человека, как что-то недостижимое, для этого использовались самые различные техники: например, начальные буквы определенного ряда слов должны помочь найти новое слово, исполненное тайного смысла, или вместо букв вставляют числа, выявляют слова с одинаковым числовым значением и выясняют скрытую взаимосвязь таких слов, также переставляют буквы и взаимозаменяют их, что дает неожиданные значения слов.

Многие люди в течение длительного времени занимались такими вещами, словно у них не было других, более важных дел, но, как бы то ни было, они смогли бы добиться какой-то части Божественной власти, если бы они действительно расшифровали тайны текстов, что удавалось единицам, поскольку нам известно, что некоторые из них, приступив поутру к работе, к вечеру создавали теленка, которого можно было употребить в пищу[151], но я позаботился о том, чтобы они от этих трудов сошли с ума, а их знание не было передано дальше, поэтому все результаты оказались потеряны раз и навсегда.

Итак, я сказал, что эти люди могли бы обрести истину, если бы при этом не совершали одну единственную, но фатальную ошибку — свои усилия они сосредоточили исключительно на написанном тексте Торы. В остальном они практически не ошибались, полагая, что наш мир может быть именно прочитан[152], однако не при помощи шрифта или языка. Это очевидно и банально, нужно заглянуть за фасад вещей, поскольку все и вся, хотя и скрытно, но все же тесно связано и переплетается между собой, поэтому нужно всегда новым способом комбинировать информацию, ни в коем случае не упуская из вида ни малейшей возможности, а также помнить, что любая информация, как бы ни была она незначительна, будь это даже отдельная буква, имеет свое значение и свою цену. И наконец, истина открывается только тому, кто ищет ее с любовью. Вот именно так можно было бы вступить на правильный путь и приблизиться, хотя и медленно, но все-таки верно, к свету истины, который я принес людям во мрак их пещерного существования.

Но люди совершили эту ошибку, слишком положившись на написанное в книгах — сакральных или нет, — ведь между книгами и истиной я посеял вечную вражду, которую никогда не сможет преодолеть ни один человек, как бы он ни старался, ибо нигде и никогда написанное не сможет заменить опыт. Ни одна книга не заменит того, что может пережить человек на собственном опыте. Не может же книга заменить мир, это невозможно; в жизни все имеет свой смысл и свою задачу, которую ничто и никто другой не может выполнить до конца; жизнь пытаются запереть в книги, словно певчую птичку в золоченую клетку, но это невозможно.

Разумеется, и я люблю книги и время от времени, в редкие минуты покоя, охотно беру их в руки, ибо воспоминание может веселить и доставлять удовольствие, но книги нужно уметь читать. Нельзя поддаваться их напускной важности и заносчивости, дескать, все стоящее и ценное уже давно записано и потому вообще нет смысла за короткую человеческую жизнь пытаться самому что-то увидеть, услышать, почувствовать и, наконец, познать. И наверное, египетский фараон показал себя очень мудрым, когда не захотел сразу принять роскошный дар Тота, а именно — искусство письма, ибо, как сказал фараон, написанное не является истинной мудростью, а лишь отблеском ее, который в людях только усиливает заблуждение, будто бы они много знают, хотя чаще всего они не знают ничего и, будучи людьми, которых питает не мудрость, а самомнение, становвятся обузой для окружающих.

Было бы на самом деле лучше, если бы люди наконец поняли, что истина в этом мире выражается в эмблемах, слепках, символах и печатях, которые следует правильно трактовать, чтобы суметь понять кроящиеся в них послания и затем следовать им. Добавлю, что не все люди к тому способны, даже если их пытаются в последнее время убедить в обратном, и любой начинает высказываться по любому поводу, как ему заблагорассудится. А это, насколько я могу судить, не привело до сих пор ни к чему новому или существенному в познании, а только еще больше запутало языки, так как уже не хватает слов, чтобы выразить все мнения, и люди начинают использовать одни и те же слова, даже если имеют в виду при этом совсем другой смысл. И люди все более страстно спорят о правильном значении слов и забывают при этом, какова их истинная задача в этом мире[153].

Хотя и неохотно, но соглашусь с тем, что ход вещей не всегда подчиняется моему плану, но я вынужден с этим смириться, ибо в этом неопределенном и ненадежном мире даже я никогда не могу точно знать, как все развивается, причем именно это слово здесь вообще неуместно, ибо мир в своем движении не похож на свиток рукописи, который нужно всего лишь развернуть, т. е. развить, а затем только прочитать, чтобы все совершалось так, как это было изначально предусмотрено.

Теперь хочу открыть некую тайну, ведь это мой мир, и мне положено знать об этом в первую очередь: ничто не было заранее предусмотрено, ни en detail, ни en gros, я создал только стихии и правила, по которым они могут сообщаться друг с другом, после я ввел алгоритм и запустил процесс, который тоже был моим созданием, и я до сих пор горжусь этим. И Священное Писание[154], в котором, как утверждают, отражено все от начала дней, представляло собой изначально не что иное, как несвязный набор букв, где возможной была любая комбинация элементов, правда, не бесконечное их множество, как было перед этим в Космосе возможностей, но все-таки огромное количество. И эти буквы не были еще сложены в слова, что произошло только в тот момент, когда случилось то, что они призваны описать (именно тогда они и могли сложиться в слова): «Да будет свет!» — было написано впервые, когда Господь действительно сотворил свет, но не раньше и не позже. Священное Писание возникло в реальности событий.

В конце концов, я был при этом почти с самого начала, и очень хорошо помню, как на фоне черного огня внезапно появились написанные белым пламенем слова, когда Бог создавал мир — это было впечатляюще, завораживающе, захватывающе, это было неописуемо, это было незабываемо. Естественно, ничего не было написано о будущем, ибо страница эта еще чиста и безупречна[155], чему люди никак не хотят верить, несмотря на неоднократные заверения почтенных и мудрых мужей, они не оставляют попыток найти хоть одну страницу, хотя бы единое слово в Священном Писании, которое предсказало бы им будущее. Нельзя же требовать от Бога, да и от меня, чтобы мы взяли на себя поставленную перед людьми задачу создавать собственную историю и нести за нее ответственность. Книгу своей истории люди должны худо-бедно написать сами, даже если в ней иногда хромает грамматика и драматургия оставляет желать лучшего.

Итак, я сам, знающий столь много, не мог знать, что люди не используют шанс, который им дает многообразие культур, а заведут спор о значении слов, вместо того чтобы объединить свои таланты для раскрытия тайн мира, ибо в соревновании культур успеха добьется лишь тот, у кого хватит ума объединиться с другими, чтобы восполнить собственные недостатки. Человек как индивидуум никогда не совершенен, даже если он твердо верит в то, что совершенный Создатель может создавать только совершенные вещи, тем более по собственному образу и подобию. Адам, первый человек, возможно, был сам по себе совершенен, я могу принять это в качестве гипотезы, но таковым он был как-никак в особых и исключительных условиях Рая, ибо для него Рай, собственно говоря, и был создан. В моем же мире, где нужно всегда трудиться и страдать, способностей одного отдельно взятого человека недостаточно; здесь нужно сотрудничать с другими, совместно с ними решать задачи, гордость и тщеславие здесь ценятся мало, здесь нужно добровольно подчиняться коллективному гению, особенно если сам себя считаешь умным и мудрым.

Человек — промежуточное существо между Богом и зверем, ему недостает и величия Божественного духа и животного инстинкта самосохранения, поэтому он никогда точно не знает, к какому советчику должен прислушаться — своему разуму или своим чувствам. Поэтому, обуреваемый сомнениями, человек всегда следует неправильным советам. Вот она — вечная трагедия человеческой судьбы, от которой он может освободиться, если только безоговорочно признает двойственность своей природы. Звери без проблем совместно охотятся и выхаживают потомство, человек, каждый сам по себе, ссылается на свое происхождение от единого и неповторимого Бога и предъявляет претензии на наследство, в своем дерзостном самомнении он ожидает даже, что другие принесут ему жертву, поскольку Бог не должен заботиться о своем пропитании и ночлеге. И все это еще более усугубилось с тех пор, как люди окончательно забыли Бога (и меня тоже) и поставили себя на Его место, поскольку дух человеческий не перенес бы, если бы в мире образовалась пустота.

Между тем до сих пор не нашлось еще никого, кто бы выразил готовность добровольно занять мое место, так что люди вынуждены были постоянно выбирать кого-то из своей среды и передавать ему власть в Царстве Зла, при этом нельзя было отказаться от этого или как-то защититься, можно было только надеяться на то, что скоро найдут кого-то другого. Меня всегда поражало, какое несметное количество идей выдвигали люди и как неколебимо верили они в них: это были воины и кочевники, которые угрожали спокойной жизни деревень скотоводов и землепашцев, или завоеватели, представлявшие чуждую, но более развитую культуру, победу которых не хотелось признавать, а иногда — слабые и больные, печальная судьба которых приписывалась власти Зла, и, наконец, — чужаки, которые прижились в народе и якобы угрожали его существованию, даже если сами искренне хотели приспособиться и приобщиться к социуму. И поскольку люди всегда хотели все упростить, то они объявляли врагом из Царства Зла либо того, кто заведомо показывал слабость, в этом случае победа над ним радовала своей легкостью, либо выбирали неодолимо сильного, могущество которого объяснялось союзом со Злом, поэтому поражение от него казалось оправданным, а потому простительным.

При этом меня поражала очевидная способность людей уходить таким способом от собственной ответственности, поскольку, что бы ни случилось в этом несовершенном мире, человек всегда предстает всего лишь жертвой тех злых сил, которые подстерегают его всегда. и везде, следовательно, эти силы нужно постоянно искоренять без пощады и с подобающим рвением, чего бы это ни Стоило. При этом заповеди, идола Мамона не играют, в конце концов, никакой роли, в борьбе со Злом оправданы любые затраты, даже если собственный народ страдает от голода и нужды, ведь речь идет о великой и важной, а значит, истинной задаче искоренения Зла в этом мире. Я, однако, уже устал волноваться в течение этих долгих лет и не желаю больше этим заниматься, а в один прекрасный день я, может быть, последую примеру Бога и предоставлю Землю ее собственной судьбе, пусть люди увидят, как далеко это может зайти. Но я — Дьявол, создатель этого мира, и мой алгоритм устоит перед людьми, без всякого сомнения.

ТРЕТЬЕ ИНТЕРМЕЦЦО: Тайная Вечеря

Вечер наш очень и очень затянулся. Я должен был бы догадаться об этом, как только Б. Кемпфер вынул из кармана пиджака свой портсигар и положил его на мой письменный стол. Во всяком случае, мне без особого труда удалось уговорить его прервать на какой-то момент свой рассказ и отправиться вместе со мной в ближайший ресторан, где нам крупно повезло и мы нашли свободный столик в тихом уголке, от которого только что отказались заказавшие его посетители. Я взглянул на Б. Кемпфера, но он только пожал плечами и улыбнулся; жизнь нужно принимать такой, какая она есть, сказал он, и не забивать себе голову прочими мыслями.

Против такой постановки вопроса я ни в коем случае не собирался возражать, благо я уже уяснил себе, что нет никакого смысла вдаваться с ним в какие-либо дискуссии. Во-первых, в спорных вопросах он всегда разбирался лучше, в этом я, к стыду своему, убедился с самого начала, во-вторых, это было бы лишней тратой времени, ведь я в этот вечер собирался узнать как можно больше о том странном Братстве, которому я несколько дней назад передал оригинал рукописей за приличное вознаграждение. Кстати, об этом обстоятельстве Б. Кемпфер напомнил мне в конце вечера, когда дело дошло до оплаты счета, сильно выросшего из-за его обильных возлияний. Дескать, если я уж заработал на нем, сказал он вполне резонно, то и он тоже хотел бы иметь от этого свою выгоду в приличествующих случаю рамках.

Это тоже не стоило спора, так что я волей-неволей оплатил счет, присовокупив к нему солидные чаевые, к этому меня тоже вынудил Б. Кемпфер своими саркастическими замечаниями. Во всяком случае, во время последующих посещений этого ресторана меня встречали как давно отсутствовавшего и долгожданного члена семьи. Получить там столик для меня больше не было проблемой, но в тот вечер нас обслуживали с пока еще профессиональной любезностью. Мне это было безразлично, так как я старался не упустить ни слова из рассказа Б. Кемпфера, и лишь во вторую очередь удовлетворить свой голод. Дополнительное удовольствие мне доставило то, что Б. Кемпфер, которому я любезно предоставил право выбора меню, оказался на высоте, проявив незаурядные познания в этой области.

Да, еда была превосходной, но на этот раз я не мог целиком предаться этому виду наслаждения, к чему обычно я весьма и весьма склонен. Правда, постепенно я перехожу в тот возраст, когда радости душевные предпочитают плотским наслаждениям, пусть даже всего лишь по той причине, что лишь дух остается энергичным. Однако Б. Кемпфер был в состоянии посвятить себя одновременно как духовным, так и плотским наслаждениям, ибо еда, кажется, доставляла ему столько же наслаждения, сколько фонтанирующий бьющими через край эмоциями рассказ.

То, что я не всегда мог понять, о чем именно он хочет мне рассказать, ибо даже набитый до отказа рот не мешал ему говорить, я упоминаю здесь только для того, чтобы сразу же подчеркнуть, что некоторые неясности и непоследовательность в моем изложении истории Б. Кемпфера объясняются не столько провалами в моей памяти, сколько неразборчивыми формулировками рассказчика. И должен добавить, что он ни разу не дал себе труда ответить на мои встречные вопросы, поэтому я вскоре отказался от дальнейших попыток их задавать. В результате, когда я вернулся через несколько дней в горы и попытался записать услышанное от него, мне пришлось самому реконструировать тот или иной эпизод, и я не всегда был уверен, что слышал это от Б. Кемпфера именно так, а не иначе.

Естественно, я попытался проверить некоторые детали истории, но мои изыскания не дали однозначного результата: иногда после поисков я находил свидетельство того, что история Б. Кемпфера могла иметь реальную основу, иногда мои источники давали совершенно иные объяснения. В большинстве случаев мне не удавалось отыскать ровным счетом ничего, что могло бы помочь в дальнейшем, и вскоре я оставил эти попытки по причине их полной бесполезности.

Однако в тот вечер история, поведанная Б. Кемпфером, показалась мне убедительной, и не только потому, что обильная и изысканная еда сопровождалась столь же изысканными алкогольными напитками, воздействие которых незаметно, но потом никак не можешь точно вспомнить, когда наступила и наступила ли вообще стадия блаженного опьянения. Я не хочу целиком исключать такие эффекты, но должен все же сказать, что то, как Б. Кемпфер преподносил свой рассказ, как он сливал одно с другим, как сочетал намеки с обоснованиями, так, само собой, рождало в голове слушателя неопровержимые выводы, и слушатель постепенно поддавался очарованию слов и голоса рассказчика. Лично я в конце вечера уже не мог противостоять убедительности его аргументов. Еще более удивительно то, что я и не хотел им противостоять, пусть даже потому, что стремился избежать угрызений совести, если вдруг эта история покажется мне недостоверной; в тот момент только мысль о такой возможности казалась мне страшно неприятной.

Это чувство поспособствовало и тому, что я очень быстро прекратил поиски источников и доказательств истории Б. Кемпфера. Мне было чрезвычайно неприятно подвергнуть волшебство его рассказа проверке грубой реальностью, словно качество и значение сказки намереваешься проверить наличием горшка с золотом в конце радуги.

Но я допустил бы несправедливость, сравнив историю Б. Кемпфера со сказкой, ведь я сам как-никак в определенном смысле испытал ее реальность на своей шкуре. Я собственной персоной вступил в контакт с представителем этого таинственного Братства (точнее, он вступил в контакт со мной), а до сих пор мне не удавалось вступить в контакт с большинством протагонистов сказок, хотя я прилагал к тому немало усилий, но это уже другая история. В то же время рассказ Б. Кемпфера захватил меня со всеми потрохами, словно сказка, и я наслаждался, смакуя ее очарование, динамику и напряжение.

Стоит только поддаться сомнению, и волшебство исчезает без возврата, даже если в конце концов все-таки найдется то или иное подтверждение истории: в качестве отчета о подлинных ужасах и опасностях мореплавания в античности история Синдбада Морехода представляет интерес только для некоторых исследователей, но как драма с собственной логикой и динамикой она овладевает сердцами и мыслями многих людей. И это не зависит от того, существование каких именно чудовищ и демонов будет доказано путем сравнительных исторических исследований, но именно этой логике и этой напряженности следует отдаться, не допуская сомнения, во всяком случае, пока находишься внутри этой истории, ну а потом — a la bonne heure(в добрый час. — Прим. пер.)

Как бы то ни было, тем долгим вечером Б. Кемпфер поведал мне о событиях поистине исторического масштаба, которые, оговорюсь заранее, не сформировали новый взгляд на ход человеческой истории (да и как это было бы возможно при том, что любую теорию вездесущих заговоров мы категорически отвергаем как чистое суеверие), но кое-что они все-таки выявили. В частности, люди во все времена и повсюду пытались не только понять сложные процессы, происходящие в нашем мире, но и занять с их помощью как можно более высокое положение, а иногда даже вмешиваться в них и изменять их в свою пользу. Нельзя сказать, что эти попытки в каждом отдельном случае были успешными, в том смысле, что ход событий в мире действительно менялся в интересах людей и им на пользу; однако каждая неудача — грандиозная, неприятная или достойная — всегда имела своим последствием то, что люди после непродолжительного разочарования вновь брались за работу бодро, неколебимо и не слушая ничьих советов.

Об этом можно думать что угодно, можно, конечно, вспоминать в таких случаях пресловутый миграционный поток леммингов, в отличие от которых толпа людей во главе с вождями меняет направление своего движения лишь перед краем пропасти, а иногда и за этим краем. Можно во всем этом почувствовать гордость Сизифа, которого не смущает крах и который каждое утро вновь принимается за дело и вкатывает камень в гору. Идет ли при этом речь о прогрессе в каком бы то ни было смысле этого слова — вопрос спорный, по меньшей мере, требующий обоснования, именно это, во всяком случае, внушала история Б. Кемпфера. Правда, как заверил меня Б. Кемпфер, это не входило в его намерения, но от этого вопроса уклониться невозможно, как бы его сегодня не страшились люди.

Мне даже кажется, что одна лишь вера в непрерывный прогресс, как в знаниях, так и в благосостоянии, не дает распасться обществу нашего типа. В общем, нужно очень хорошо подумать, стоит ли расшатывать этот фундамент, и с какой силой следует это делать, особенно если тому нет непосредственной альтернативы. Следовательно, в каждом типе общества имеется уголок запретного знания, а именно, знания о том, что фундаменты общества основаны не на истине, а, в лучшем случае, на восприятии, возможно, на общем договоре, о котором никто уже не вспоминает, поскольку никто из нас не присутствовал при его заключении, а срок расторжения этого договора давно истек.

Короче говоря, то, что поведал мне в тот вечер Б. Кемпфер, сводится в основных чертах к следующему: даже если у нас недостаточно исчерпывающих сведений обо всех животных, то все-таки следует исходить из того, что человек среди них обладает наивысшей степенью свободы в общении с окружающим его миром, причем как в познании, так и в действиях. Стало быть, только человеку дана способность избавляться от своего наследия и от своих инстинктов, а также каждый раз заново принимать поведенческие решения в зависимости от того, насколько они покажутся ему целесообразными. Именно поэтому люди в разные времена, в разных местах создали весьма разнообразные формы и критерии познания и поведения, короче говоря, культуры. В этом нет ничего плохого, ведь эволюция не показывает ничего иного, поэтому люди правильно делают, следуя ее примеру.

Проблемы возникли в результате того, что люди в течение продолжительного времени не сознавали, насколько относительна любая культура, которую они каждый раз утверждали как абсолютную ценность, независимо от времени и места, и главное, независимо от других. Проблема в том, что на все, что не могло быть охвачено культурой, поскольку (как добавил Б. Кемпфер) ни одна человеческая культура не может быть совершенной, т. е. на все, для чего у нее нет образца и объяснения, должна распространяться абсолютная жесткость культурной модели, но тогда уже в негативном и деструктивном смысле.

Нет, не наша культура стала ущербной или несоответствующей времени, утверждали люди, все дело в том, что ей угрожает таинственная и могущественная сила, которую по этим причинам нельзя назвать иначе, как злой. Зло подкрадывается незаметно, оно повсюду и всегда, потому мы должны быть бдительными постоянно, если мы не хотим подвергнуть опасностям нашу культуру, наши традиции, наше наследие, да и наше предназначение. Откуда же приходит Зло? Конечно, извне, поскольку сами мы уютно чувствуем себя у пылающего очага родимой культуры и не испытываем ни малейшего повода оставить его и уйти в холодную мглу мира. Там, снаружи, все чуждо, зыбко и опасно, а нам не хочется слишком долго задумываться, где должно оставаться это чуждое нам, — снаружи или внутри, — главное, чтобы оно было подальше от нас.

Как только люди додумались до того, что все нарушающее уют родного очага, будь это прочие люди, силы природы или непредвиденные повороты судьбы, можно идентифицировать как чуждое, демоническое и злое, которое не случайно, а намеренно приносит в этот мир боль и страдание, остались только два нерешенных вопроса: откуда происходит это чуждое Зло, на кого можно взвалить за него ответственность, и после того как была выяснена природа Зла, как его можно эффективнее всего побороть. Быстро выяснилось, что задача познать мир и изменить его легко не решается, во всяком случае, не может быть решена несколькими людьми и тем более одним человеком за время его короткой жизни. При этом краткость жизни можно было, en passant, объяснить происками Зла, ибо Зло всегда заинтересовано мешать нам везде, где только можно, в борьбе за торжество Добра.

Было ли что-то более очевидное и насущное, чем исполнение этой ясной и чрезвычайно благородной задачи накопления опыта и знаний поколениями и передача его потомкам? Это собственно и породило идею «Братства для исследования Зла и его происков в небесах и на земле». Но это еще отнюдь не означало, что эта идея была уже претворена в жизнь. Проходили годы и годы, так весьма подробно повествовал Б. Кемпфер, и сменилось не одно поколение. Множество вопросов требовали ответа, и не всякий ответ оказывался полезным, посему не каждая форма организации оставалась жизненной, ибо часто ответы, найденные когда-то, оказывались через некоторое время в таком явном противоречии с реальностью, что не оставалось ничего другого, как заново поставить вопрос и надеяться на новое осмысление и познание, если не на озарение.

Естественно, полученные результаты не отбрасывались как глупые и недостоверные, а принимались как важная и существенная часть процесса поисков истины, как необходимая ступень, которую следовало преодолеть, чтобы подойти, наконец, к решающему шагу. Спустя некоторое время весь процесс поисков должен был повториться, но в тот момент это не имело большого значения, потому что хотелось уютно почивать на лаврах только что покоренной ступени. Поэтому история Братства, сказал Б. Кемпфер с ухмылкой, считалась отнюдь не историей поражений и ошибок, а славной историей постоянного и неудержимого прогресса на пути к познанию истины, причем в каждый определенный момент, естественно, с уверенностью утверждалось, что именно теперь, наконец, до конца познана и обретена истина, и никакие возражения не принимались.

Но это были небольшие проблемы: значительно больше сил приходилось тратить на решение двух других вопросов. Во-первых, вовлечение в Братство новых членов. На довольно ранней стадии выяснилось, что не следует ожидать успеха, отправляя на поиски Зла первых встречных. Ведь, в конце концов, Зло является, логично предположить, злым, но не глупым. Совсем наоборот, оно в высшей степени опытно и проницательно, иначе бы оно не стало таким могущественным в этом мире. Поэтому отбирать следовало лучшие и умнейшие головы своего времени и одновременно всячески препятствовать тому, чтобы в ряды Братства проникли агенты Зла.

Во-вторых, важно было также сохранить по возможности существование и деятельность Братства в тайне от глаз в принципе ничего не ведающей, но враждебно настроенной общественности. С помощью этого при любых обстоятельствах хотели избежать открытого выступления против могущественного врага, во всяком случае, пока не будет безусловной уверенности в своей силе. К счастью, на оба вопроса нашелся однозначный ответ: необходимо ограничивать внутренний круг Братства минимальным числом членов и сделать доступ в него возможным в результате тяжелейших испытаний и таинств посвящения, которые мог выдержать лишь тот, кто действительно показал себя достойным во всех отношениях, причем как в телесном, так и в духовном смысле, не касаясь в этом месте моральных аспектов.