Помоги проекту - поделись книгой:
Не знаю, как Господь воспринимал все эти случаи, может быть, поведение Сына Ему было просто неприятно, но я этому откровенно радовался, так как надеялся, что таким путем Иисус скоро испортит отношения с людьми. Признать Бога во всей Его силе и великолепии — это одно, особенно если Он находится в отдалении от людей и действительно не вмешивается в их дела, но совсем другое, когда Его дерзкий и избалованный сын находится среди них и по своему капризу обрушивает на людей свой гнев и силу.
Иисус сначала действительно не упускал ни одной возможности поиздеваться над людьми. И каждый раз, когда Его пытались поставить на место, Он говорил, что Он ниспослан свыше, чтобы проклясть неверующих, и призывает небеса, как Ему поручил тот, кто послал Его сюда ради людей. И такие слова сопровождались в большинстве случаев каким-нибудь чудом, сначала Он карал людей, а затем исцелял, и никто больше не отваживался прогневать Иисуса, чтобы Он не покарал его и не превратил в калеку. Если бы все шло так и дальше, то у меня не было бы никаких забот с тем планом, что придумал Бог, ибо люди были бы счастливы и рады, если бы Сын Бога наконец-то исчез из моего миpa, а с ожиданием и надеждами на приход Спасителя было бы покончено раз и навсегда.
Бог, должно быть, тоже обратил на это внимание и сказал Своему Сыну несколько слов, потому что поведение мальчика Иисуса стало вдруг меняться с каждым днем: Он пробуждал мертвых к жизни, исцелял больных и раненых, кормил бедных, Он помогал отцу в тяжелых плотницких работах, проповедовал и учил в храме старейшин и наставников народа, короче говоря, Он делал все, чтобы завоевать всеобщую любовь. И действительно, люди вскоре прониклись убеждением, что Дух Божий обретается в Нем, ибо каждое Его слово было законченным деянием, единственно, что мнения о Нем разделились, является мальчик только Ангелом Господним, или же это Сам Бог. Но люди в своей заносчивости настаивали на том, что учил их Бог в подлинном воплощении, не больше и не меньше. Однако важнее было то, что я не мог более надеяться на то, что все это рухнет само собой; я не мог далее просто выжидать, а должен был разработать собственную стратегию, причем как можно скорее, ибо Иисус все лучше и лучше приспосабливался к условиям этого мира и достиг уже первых успехов.
Стратегия Бога была продумана на редкость экономично; лишь постепенно до меня дошло, что на этот раз речь идет не о быстром успехе, а рассчитанном на длительное время воздействии. Не исключено, что Он мог бы одним ударом изменить этот мир (правда, после долгого раздумья я все еще в этом сомневаюсь), но как раз это-то и не входило в Его намерения, ведь тем самым Ему пришлось бы вступить в конфликт со мной, исход которого был бы в высшей степени неясен, но, по меньшей мере, стоил бы Ему больших сил — это я могу обещать.
Однако у Него был совсем другой замысел: Он хотел, чтобы в ближайшем обозримом будущем я занимался устранением последствий Его вмешательства, и это Ему, к сожалению, удалось, так как на протяжении многих последующих лет я был занят почти исключительно тем, что приводил мой мир в порядок. Да, люди в своей вере легко поддаются внушению, что я сам неоднократно использовал, претворяя в жизнь свои собственные планы, поэтому Иисусу не было необходимости создавать готовый рай на земле и вести туда людей, достаточно было указать им на недостатки моего мира и доказать с помощью пары чудес, насколько по-другому и насколько лучше все могло бы быть.
Но давайте честно признаем, Его чудеса не оказали воздействия на действительность, это были дешевые трюки, которые больше годятся для показа на ярмарке; Он накормил пять тысяч человек, что, без сомнения, является даже в нынешних условиях большим достижением. Но разве уничтожил Он тем самым голод на земле, разве люди не должны были после этого вкушать хлеб в поте лица своего, разве указал Он тем самым подходящий путь к лучшему обустройству мира? Нам к тому же рассказывают, что Он воскресил человека из мертвых, но ведь история этим отнюдь не завершилась, ибо воскрешенный скончался в один прекрасный день, но позже. «Смотри, я все обновлю, — так сказал Он, — утешьтесь», и народ жадно поверил Ему, но разве мир с тех пор действительно изменился, разве он стал лучше?
Я отвечаю — Да! Но ведь не в результате чудес господина Иисуса, а только лишь потому, что люди берут свою судьбу в собственные руки, как я им всегда советовал. Все эти чудеса были просто подачками, рожденными, возможно, угрызениями совести Бога, ведь Он много времен тому назад изгнал людей из Рая в приступе неудержимого гнева. Но как подачки не решают судьбу нищего, так и все эти чудеса ничего не изменили вообще на длительный срок; мир не стал лучше ни на копейку, только возросли тщеславные надежда людей, а мне в результате пришлось обо всем заботиться. Но в замысел Бога вообще не входило думать о последствиях, иначе Он не послал бы Своего Сына в такую отдаленную часть мира, не заставил бы Его бесцельно бродить по пустыням Палестины, иначе Он не запрятал бы Его там, вдали от людей.
Однако, чтобы распознать замысел Бога, приходится оперировать огромными отрезками времени: еще несколько столетий тому назад (некоторые утверждают, что это были тысячелетия, другие же полагают, что было это еще раньше; я, по меньшей мере, не помню точно, ибо не желаю держать в памяти каждую частицу людской истории) Бог решил открыться народу Авраама и заключить с ним союз — «завет», согласно которому этот народ должен всегда и вечно быть с Богом, не отступать от Него, верить только в Него и только Ему поклоняться, что бы ни случилось, за это народ будет благословен и избран среди других народов, что не в последнюю очередь означало, что Бог хотел говорить только с народом Авраама и ни с каким другим.
Я еще тогда задавал себе вопрос, почему Бог избрал именно этот народ[169] и никакой другой, ведь этот не мог предложить ничего, кроме пары тощих стад, которых он, изнывая от жары и попрошаек, гонял от оазиса к оазису сквозь бесплодную пустыню, но позже я пришел к убеждению, что Авраам был, в конце концов, единственным, кто вообще пошел на этот, прямо скажем, туманно сформулированный союз с Богом. Вообще в этой связи никогда речь не шла о том, что этому избранному народу должны быть предоставлены какие-то привилегии в виде могущества, богатства или благосостояния, и я могу понять, что другие народы того времени — египтяне, шумеры, хетты, индусы, китайцы или любые другие, с кем говорил о союзе Бог, — решили обойтись собственными силами и, соответственно, собственными богами, ибо благодаря им народы эти стали такими могущественными, что побеждали других, в том числе и народ Авраама. Что мог предложить им по большей части отсутствующий Бог, желавший дать им только особый вид Откровения, если только Его правильно и благоговейно будут почитать?
Теперь я уже точно не знаю, сколько народов Бог предварительно опросил, и не знаю, что стал бы Он делать, если бы и Авраам с благодарностью, но решительно отклонил это предложение; такие вопросы меня, собственно говоря, не интересуют. Возможно, Бог, разгневавшись, прекратил бы поиск избранного народа, а может быть, дошел бы до пигмеев, и тогда Его Сыну пришлось бы распространять Его весть в конголезском лесу под тропическим дождем среди обезьян, что было бы для него куда как неприятней, чем в пыльных пустынях Палестины. Но почему бы и нет? И мир, возможно, выглядел бы сегодня по-другому. В конце концов, условием союза, его главной составной частью было то, что любой контакт Бога с людьми мог осуществляться только через этот избранный народ, исключений не предусматривалось, во всяком случае, хотя бы в этом народ Авраама мог быть уверен.
Но вернемся назад к истории, которую я собирался рассказать. Мне не часто доводилось говорить с Иисусом; как и Его Отец, он, кажется, сознательно избегал моего общества, наверное потому, что не мог выносить того, что существуют еще и другие творцы в этом мире. Но однажды я Его все-таки остановил и высказал Ему свою досаду, поскольку в дальнейшем пропаганда сделала из этого совсем другую историю, хочу рассказать здесь и сейчас, как это было на самом деле.
Можно прочитать и услышать, что я хотел совратит Его, и даже под каким-то предлогом заманил Его в глубочайший Гадес[170], чтобы там запереть Его навеки, чего, однако, мне сделать не удалось, и Иисус с триумфом вопросил сначала, дескать, где жало мое и где моя победа, а затем разбил одним ударом железные затворы Гадеса и разрушил железные балки и, наконец, вызволил мертвецов из пут, и свет проник во все углы Гадеса. А я в конце этой истории, как всегда, оказался посрамленным, а Иисус схватил меня за голову и передал ангелам со словами, что следует завязать мне руки и ноги, и шею, и уста железными цепями и держать меня так до Его второго пришествия. А затем мне пришлось якобы еще услышать горькие упреки моего любимого старого друга — Смерти, дескать, как это я отважился совершить такое святотатство и свести во мрак такого человека, который лишил его, Смерть, всех когда-либо умерших, в результате чего нашей старой дружбе был нанесен большой удар.
Далее рассказывают, что Иисус праотцу Адаму, который, скорее всего, и несет вину за все людские беды, поставил на лоб знак креста и проделал то же самое с патриархами, пророками, мучениками и праотцами, кстати, при этом о Еве и других праматерях речи не было вообще. Затем поднялся Он с ними из подземелья, и святые отцы, естественно, бодро шествовали за ним и пели Ему благодарственные псалмы и громко кричали «Аллилуйя!». И наконец, все шествие прибыло в Рай, и все праведники, за исключением жен, ибо они, к великой радости Смерти, остались в Гадесе, были переданы архангелу Гавриилу, чтобы он заботился о них до Последнего дня всех дней и далее.
Воистину, трогательная история, красиво рассказана, с необходимом элементом драматизма, в конце хор спасенных звучит сквозь бесконечные просторы вечности; что же касается литературных достоинств этой истории — кстати, о них можно долго спорить, учитывая полное отсутствие женской привлекательности, — то у нее есть один решающий недостаток: она от начала до конца фальшива, не говоря уже о том, что господин Никодим, которому мы обязаны этой бульварщиной, даже близко не был, когда Иисус и я сошлись единственный раз вместе и долго беседовали о Боге и о мире. Я даже не знаю, почему некоторые люди имеют обыкновение тратить свое драгоценное время на сочинение подобного рода историй, из которых нельзя извлечь ничего полезного, нельзя ничему научиться — это просто потеря времени и энергии, но я уже говорил об этом людям и говорил довольно часто, а теперь опять пострадал я. Только я хочу все-таки рассказать, как это было на самом деле, а дальше… пусть меня это больше не волнует.
Знаю-знаю, я опять отвлекаюсь, но в данном случае это просто необходимо. Меня, честно говоря, всегда очень удивляло отношение Бога и Сына Его к женщинам в этом мире, ведь они точно так же и без всяких сомнений являются такими же людьми, а небольшое отличие от мужчин только добавляет привлекательности всему делу. Если же Бог и Сын Его изначально были заинтересованы в том, чтобы люди их почитали и ими восхищались, — в конце концов, для этой цели они и были созданы, как и все Творение, — тогда следовало бы уделить больше внимания тому, чтобы женская половина человечества точно так же чтила их и им поклонялась.
Во всяком случае, я не вижу никакой логики в том, что женщины без всяких на то причин лишаются права на посвящение в более высокий сан, хотя Бог создал их точно такими, какие они есть, и каждый месяц на их долю выпадает достаточно страданий, чтобы еще лишать их именно в это время любых контактов с Богом и Сыном Его. Но я уже слышу аргументы мужчин: ведь сказано в Писании, так говорят они, что Бог только в мужчину вдунул святое дыхание жизни, что возвысило его над всеми прочими тварями, но не в женщину, которая была создана из ребра мужчины, так сказать, создание «второго ранга», всего лишь копия копии, и создана она была для услужения мужчине и в помощь ему.
Звучит впечатляюще, но и только, ибо редко можно встретить столько благоглупостей, как в этой аргументации, ведь вряд ли можно поверить, что пневма сконцентрировалась в одном единственном месте, в одном единственном органе, словно моча в мочевом пузыре. С полным на то основанием можно предположить, что, скорее всего, Божественное дыхание — «Одем» — более или менее равномерно распределилось в теле мужчины и, стало быть, достаточная часть его осела в ребре, поскольку Господь сам позаботился о том, чтобы в каждой части Дыхания содержалось равное количество Божественной энергии и информации, благодаря чему женщина получила вместе с мужским ребром и «Одем» и стала обладательницей столь важной пневмы в равной с мужчиной степени, не больше, но и не меньше.
Кстати, в Писании к тому же сказано, что Господь Бог наслал на мужчину глубокий сон и только после этого сотворил женщину из ребра, поэтому мужчина не может никак знать, что проделал Господь Бог с этой женщиной, прежде чем Он привел ее к мужчине, поскольку тот спал глубоким, беспробудным сном, а стало быть, ничего нельзя исключить, в первую очередь того, что именно в этот момент Он вдунул в неё Божественное дыхание, а о том, что еще могло произойти, я умолчу, ибо я дал в этом обещание Богу, которое сдержу, даже если мне придется туго.
Хочу только упомянуть, что пневма подразумевает не только Божественный «одем», Его Святой Дух, но и ветер, подвижный теплый воздух, который в момент рождения человека несет ему душу из бескрайних резервуаров Седьмого Неба, жизненную силу, чтобы он жил; в конце всех дней ветер приносит души из всех четырех концов мира назад к человеку, чтобы он мог предстать перед Страшным Судом. Все возникает из этого воздуха, и все растворяется в нем вновь, и, таким образом, пневма является не чем иным, как семенем, дарящим жизнь материалом, из которого созданы мир и люди. Священная сперма, которая продолжает действовать в человеке вплоть до конца всех дней. Действительно, разве можно думать, что Бог дал сперму только мужчинам, когда он способен воспроизводить жизнь, только соединившись с женщиной? Ну, да ладно, только не следует полагаться на то, что говорят мужчины, ибо часто они засыпают в самый решающий момент и только потом узнают, что же произошло на самом деле, но так и не могут ничего понять.
Но, может быть, причиной ненависти мужчин ко всему женскому стало именно это, а точнее зависть к тому, что женщина дважды восприняла от Божественной пневмы, являющейся одновременно творящей спермой, так что женщина с самого начала имеет ее больше, чем мужчина, и ему никогда с ней не сравниться, как бы он ни старался. Вот и стали утверждать, скорее всего, именно из-за этой ненависти, что Зло пришло в мир именно в тот момент, когда женское начало навсегда отделилось от мужского, поскольку сказано, что владычество Смерти будет длиться до тех пор, пока женщины рожают детей и пока не придет Господь Бог, чтобы навеки и навсегда распустить творения женского начала. Так, человек должен стремиться к высвобождению от всего женского, что достигается мужчиной лучше и быстрее, когда он сам себя оскопляет, как это когда-то совершил Аттис, называемый также Адонисом, который был очень красив и был первым существом, созданным задолго до человека и соединившим в себе и мужчину, и женщину. По крайней мере, ему следовало бы сделать обрезание, как это сделал Иисус, оставив, таким образом, подарок женщинам, которые ночами мечтали о Нем[171].
Я громко хохотал, когда в первый раз услышал этот вздор, и мне до сих пор представляется справедливым, что люди не отваживаются говорить об этом вслух, ведь они хорошо знают, что это есть грех, который не будет прощен никогда, ни сегодня, ни до конца всех дней. Не смог я также узнать, действительно ли люди верили в то, что в женском начале собрано все Зло этого мира, от которого, в принципе, можно было бы освободиться простейшим образом, причем немедленно, с помощью более или менее острого ножа. И через поколение, самое позднее — через два, Зло было бы навсегда изгнано из мира, ибо женщины не открыли еще тайну размножения и продолжения рода без мужчин; но я бы их научил, могу обещать, и тогда, возможно, мой мир пришел бы к совершенству значительно быстрее, чем тогда, когда мужчины пытаются все взять в свои руки.
Не знаю, на самом ли деле они были столь глупы, что верили в это, не знаю, потому что меня сие не интересуют, ибо я сужу людей не по тому, во что они верят, а по их делам, а они долгое время вели себя так, словно верили в это со всей глубиной души, поскольку им всегда нужна была причина скрыть от меня свою глупость, а глупость есть величайший из всех грехов. Насколько же глуп был Теофраст, утверждавший, что хорошее образование превращает женщину в склочное, ленивое и болтливое создание, но ведь тогда она не отличалась бы от мужчины? Во всяком случае, вряд ли женщина далеко ушла бы от того самого Теофраста, который всю свою жизнь провел, валяясь под фиговой пальмой в размышлениях о судьбах мира и страстном ожидании, что ему перепадет от дающей жизнь спермы своего учителя Платона, а это его, в конце концов, умнее не сделало.
Однако я полагаю, что то самое вечное пренебрежение женственным началом со стороны Бога и Его entourage (франц. окружения. —
Но Ева, женщина, не хотела ждать этих редких моментов счастья, вот почему она от всей души откусила от фрукта, не задумываясь над этим. А Бог не забывает ничего и никого, в первую очередь тех, кто не чтит Его заповеди, пусть даже и малоприметные, им Он отказывает по скупости в Своей милости, которую Он благосклонно обещает всем. И словно в усиление позора скупость стали с тех пор изображать в виде тощей, гадкой женщины с кошельком в правой руке, на который она алчно устремляет свой взор.
Ничуть не помогло и то, что позднее женщины покорились Богу, и именно они стали самыми преданными верующими, забыв о своем истинном предназначении — плодить и размножаться, вместо этого они блюли себя в ожидании прихода Спасителя, который, однако, являлся им лишь ночью во сне, и они могли рассказать сестрам, как они принимали Его с влажными чреслами так, чтобы Он распознал именно их. И пред лицом Господа женщинам вообще ничуть не помогло, что они открыто и навсегда отказались от прежних идолов и забыли то, чему научились они от Кандисы, речной нимфы, или от Нанайи, гордо носящей серп Луны на своем челе, или от богини в виде цветка прямостоящего, которую называют также Ксохикецатль.
Как бы женщины ни старались, ничто не могло избыть их бесчестия в глазах Господа, ведь они первыми выступили против Его заповедей, проявив при этом мужество и инициативу. Кстати, если нужен еще один пример отличия моего мира от мира Бога, то можно взять как раз этот случай, так как высшее вознаграждение я даю за способность решать и действовать, в то время как Бог карает за это навеки и навсегда, не допуская при этом и капли милости. Если бы все люди были такими, как Ева, если бы они извлекли урок из ее мужества, ибо гораздо больше мужества требуют поиски усовершенствования души и духа, чем стремления к войне, силе, славе и власти, так вот, если бы они научились хоть чему-нибудь у Евы, то насколько краше мог бы выглядеть сегодня мой мир, и, возможно, он был бы уже почти совершенен, а я отправился бы на покой, ни о чем больше не беспокоясь.
Вернемся, однако, к тому, что я собирался рассказать. Естественно, вся эта рассказанная нам господином Никодимом история не соответствует истине, но даже невзирая па это, мой старый добрый друг Смерть отнюдь не был бы так зол, если бы время от времени кто-нибудь освобождал его темное царство от всех тех, для которых в нем действительно не находилось места, ибо, к сожалению, царство Гадеса ограничено в пространстве (как и все в этом мире) и может принять только вполне определенное, но не бесконечно огромное число душ. Через регулярные промежутки времени его следует чистить, что дало этому раньше часто употребляемому, а ныне почти забытому понятию пургаториум[172] его подлинное значение Чистилища — своего рода промежуточного накопителя, но не для решения окончательной судьбы той или иной души (направо — на Небо, налево — в Ад), а для восстановления способности исполнять свои обязанности и вновь служить людям.
Мой старый добрый друг Смерть всегда считал эту тесноту в его царстве невыносимой, что легко можно себе представить, потому как не каждая душа воспринимает свою судьбу со смирением и использует время, чтобы спокойно подумать о себе самой и сущности всех вещей. К сожалению, постоянно растет число душ, которые громко жалуются на то, что именно их в данный момент и против их воли по непонятной причине отправили в Гадес, хотя ничего такого они не заслужили. И сначала они бранятся, потом клянчат и, наконец, когда видят, что ничто не помогло (ведь Смерть, даже если хочет помочь, сделать ничего не может), пускаются во все тяжкие и клянут все на свете, что, конечно, не делает приятным пребывание в Гадесе, но это никого не беспокоит.
Мы пытались сделать все возможное, чтобы там, хотя бы в отдельных местах, хотя бы в какие-то моменты был установлен созерцательный покой, чтобы мой старый добрый друг Смерть хоть иногда мог предаться отдохновению, необходимому ему после такой тяжелой работы, тем более что он так ненавидит всяческий шум. Но души не имеют сочувствия и не дают пощады, их ропот постоянно переходит в дикие крики, и никакое наказание не может их остановить. Они взывают к своему Спасителю, чтобы Он обеспечил им вечную жизнь. Однако Спаситель, вероятно, остережется исполнить эти желания, ибо тогда Ему придется позаботиться, как говорится, о полном довольствии, в то время как Рай потому и Рай, что вход туда обеспечен лишь тем немногим, кто быстро и правильно ответит на пятнадцать вопросов. Но могу по собственному опыту заверить, что Бог и Его ангелы отнюдь не склонны к тому, чтобы позволить каким-то скандальным душам нарушить взлелеянные ими тишину и красоту Седьмого Неба и навеки испортить пребывание там душам, от которых нельзя ожидать ничего иного, кроме того, что они присвоят себе все блага и привилегии и ничего не будут делать взамен.
Во всяком случае, я не могу поставить ангелам в вину то, что они опасаются того дня, когда им придется служить всем людям, подавать им еду и питье, осушать их слезы и даже носить на руках, как, собственно говоря, подобает обходиться только с Господом Богом, при этом они, ангелы, не получат в ответ никакой благодарности. Ибо люди полагают, что они уже сейчас все это заслужили, не известно только как и за что. Как бы то ни было, мой старый добрый друг Смерть был бы чрезвычайно рад, если бы его, наконец, освободили от этого груза, ибо и его терпение, как и все в этом мире, имеет свои границы.
Однажды я все-таки имел продолжительную беседу с Иисусом о Боге и мире (о чем же еще?). Мне это стоило определенного труда, ибо Ему явно доставляло радость поражать людей своими чудесами и развлекать их, чем Он никак не мог насладиться до конца и постоянно странствовал в поисках оказии, чтобы исцелить больного, воскресить мертвых или накормить голодных. Поговаривали даже, что некоторые из Его помощников выходили заранее, чтобы кого-нибудь ограбить или избить, или даже убить, с тем чтобы дать Иисусу повод сотворить свои чудеса, если в действительности там не было бедных, больных или мертвых, но я не могу судить, как относиться к таким сообщениям. Совершенно очевидно, что Иисус пользовался уважением среди людей, и люди поклонялись Ему, они видели в Нем, но меньшей мере, могущественного волшебника, если не хотели в каждом отдельном случае видеть в Нем посланника или даже Сына Божия. В этой жажде признания Иисус очень походил на Своего самовлюбленного Отца, тот тоже создал человека не в последнюю очередь для того, чтобы он восхищался Им и поклонялся Ему.
Его способность увлекать за собой была действительно огромной, что я без зависти признаю, так что всегда находились люди, которые следовали за Ним, но Он был достаточно умен, чтобы приблизить к себе небольшую группу людей, которых Он сначала называл учениками или своими апостолами, как говорили, своими посланниками, но это было значительно позже, поэтому мы не будем говорить об этом здесь и сейчас. Следовать за ним мог всякий, кто хотел, но Его узкая группа entourage состояла только из двенадцати, как правило, юных, стройных и красивых мужчин, не очень умных, но обладавших прекрасными и крепкими телами. Это были юноши, с которыми Он передвигался по стране, вкушал пищу и отдыхал, когда Ему было нужно, при этом число Двенадцать, естественно, содержало определенный намек, чтобы с его помощью демонстрировать связь между божественной Тройкой и мирской Четверкой, в этом случае не простым сложением, а властным умножением или каким другим способом, который окажется подходящим.
Изначально планировалось даже соединить эти числа с помощью экспоненциального вычисления, но в ту пору еще плохо знали эту форму математики, так что она не годилась для символа, поскольку символ только тогда является таковым, когда он однозначно воспринимается людьми. Как было бы замечательно, если нельзя было бы решить, какое число ставить на то или иное место, как основание или как экспоненту, в результате возникли бы сложнейшие вопросы интерпретации и трактовки. Например, возводить Божественное в степень мирского или мирское в степень Божественного, на чем, само собой, можно было бы выстроить самые различные теологические системы.
Целые поколения теологов были бы заняты только тем, что выясняли бы, какое число — Шестьдесят четыре или Восемьдесят один, в зависимости от подхода, — является воистину самым святым из всех святых чисел, что не продвинуло бы человеческую культуру ни на шаг вперед, однако на долгое время оставило бы умнейшие головы в стороне от решения действительно важных вопросов. И именно в этом заключался тайный план Бога — с помощью таких в высшей степени эзотерических вопросов отвлекать людей от того, чтобы они, прилагая все силы, участвовали в совершенствовании моего мира. Решение ограничить круг приближенных двенадцатью учениками имело не только теологические, но и чисто бытовые основания, ибо, с одной стороны, всегда можно было надеяться на кров и приют, даже в такой бедной стране, как Палестина, где и сейчас никто никому ничего не уступит, а с другой — можно было не привлекать непосредственного внимания властей, которые никогда не любили, если народ по каким-то причинам собирался толпами.
Итак, это было нелегко — оторвать Иисуса от Его учеников, что было мне необходимо, ибо не пристало метафизическим особам обсуждать свои проблемы пред взором и слухом людей, во всяком случае, таково мое твердое убеждение и отступать от него я не намерен. Иисуса это, однако, не волновало, и я вынужден был настоять на этом со всей силой, сославшись и на мое положение, так что Он на несколько часов отделился от своих почитателей и удалился имеете со мной в пустыню, куда никто из людей не смог бы пойти вслед за нами[173]. К счастью, в этой стране было достаточное количество пустынь, к тому же они были велики и безлюдны, так что мне не пришлось беспокоиться, что на нас наткнется какой-нибудь заплутавший путник или пастух и подслушает нас.
Позднее и об этой встрече рассказывали многое, и в большинстве своем, как всегда, чистейший вздор, поскольку кроме нас никто там не присутствовал, когда мы вели этот разговор посреди пустыни. Отчего, например, стал бы я Ему показывать все царства мира и их великолепие, если Сын Божий в достаточной степени должен был бы знать этот мир, даже если это не Его мир, и почему вдруг я должен был бы передать Ему власть в этом мире с условием, что Он будет мне поклоняться? Нет, все было по-другому. Да, я предложил Ему господство над этим миром, но не за то, что Он должен будет мне поклоняться, ибо за такие вещи я не продаюсь. Я призывал, просил, в конце концов, умолял на коленях, чтобы Он взял на себя ответственность за этот мир, коль скоро Он уже широко известен в обществе и постоянно привлекает внимание людей; раз уж Он открывает им глаза на недостатки этого мира, против чего я не имел бы возражений, ибо контролировать всегда лучше, чем доверять. Но тогда Он должен сам активно включиться в процесс и внести свой вклад в усовершенствование мира. Проповедуя бегство от мирской суеты в надежде на будущее спасение от всех зол, делу не поможешь.
По моему мнению, это просто неприлично, да и недостойно метафизического существа — оставлять людей наедине с проблемами их мира, не оказывая им существенной помощи в овладении этими проблемами и не даруя им Спасения. Что бы ни говорили о людях, их способностях и свойствах (я же на основании своего опыта придерживаюсь собственного мнения), как бы ни ругали их за то, что они, дескать, ничему не учатся, а только повторяют свои ошибки на более высоком уровне, все-таки нельзя играть с ними, нельзя дразнить их и приманивать лишь для того, чтобы отказать им затем в исполнении их желаний. Так себя вести действительно не подобает метафизическому существу, тем самым подрывается репутация всего рода таких существ, что сегодня приводит к таким неприятным и страшным последствиям, что ни один человек уже не верит нам и не доверяет, а это сегодня особенно необходимо. От такой ответственности я не могу освободить Иисуса, и мы все будем свидетелями, чем это кончится.
Ну, хорошо, Иисус жеманился, колебался и медлил, искал отговорок и приводил все новые аргументы, и в завершение Он тогда отказался заниматься делами в этом мире. Он и дальше не переставал подчеркивать, каким страшным и неприемлемым представляется Ему этот мир, поэтому Он хотел бы всем дать совет как можно скорее освободиться от соблазнов и, прежде всего, от искушений этого мира. Его царство, настойчиво повторял Он, Его царство не от мира сего. Я ответил, что это мне известно, но что для Него в этом случае оставался бы единственный выбор — удалиться как можно скорее из этого, моего, мира, без всякой шумихи и не привлекая больше внимания.
Я понял, вынужден был понять, что мне не остается никаких возможностей хоть в какой-то степени повлиять на Него или в чем-то убедить, ибо Сын, подобно Отцу, был глух к моим аргументам, и я тогда, да и сейчас, задаю себе вопрос, что мог бы я сделать по-другому, во мне ничего не приходит на ум. Тем временем я развил собственную теорию, поскольку искал тому причины, и теперь, при всей своей самокритичности, я уверен, что дело было не только но мне и моих ограниченных способностях, что все объяснялось тем, что у меня ни в какой момент не было никаких шансов хоть как-то повлиять на планы Бога, коль скоро он начал их реализовывать, ибо Он в высшей степени своенравен, а Его решения неисповедимы. И лучше мне заняться тем, чтобы усовершенствовать собственные планы и четко следовать им. Не следует противиться тому, чего изменить нельзя. Вскоре мне, однако, стало ясно, что Иисус сам не имеет особого желания задерживаться на долгое время в этом, моем мире. Восторги масс могут доставлять удовольствие, можно какое-то время наслаждаться ими, но ведь мы, метафизические существа, предъявляем, в конце концов, совсем другие требования к окружению, в котором нам хотелось бы находиться.
Я могу понять, что Иисусу постепенно надоело бродить по свету в человеческом облике, испытывать холод и голод, страдать от грязи и запахов, вновь и вновь отвечать на глупые и докучливые вопросы, а главное, быть предоставленным самому себе, и никакие серафимы, херувимы и ангелы не следуют за Ним по пятам и не выполняют каждое Его желание, прежде чем оно будет высказано. И тогда Иисус быстро подготовил конец Своего пребывания в этом мире, но не без того, чтобы сделать из этого красивый жест, encoure Своего Воскресения, словно захотелось Ему еще раз насладиться аплодисментами и восторгом людей, прежде чем надолго удалиться из этого мира в трансцендентные дали.
Не хочу умалять достоинств драматургии, особенно то, что выбор момента окончательного ухода со сцены является высочайшим искусством, что, без сомненья, удалось Иисусу, но хотел бы обратить внимание на то, что Сын Божий явился всего лишь на короткое время и в одном только определенном месте, словно Он не намеревался оказывать воздействия на события, а хотел только просиять на краткий миг во всем Своем великолепии, словно звезда, падающая с неба, во время падения которой можно загадать желание, но без гарантии, что это желание сбудется. Разве все Его пребывание в этом мире было чем-то большим, чем одно из тех чудес, которые ошеломляют, но ничего не дают?
В этом месте хочу не упустить момент и рассказать о небольшом событии, которое меня очень повеселило, когда я услышал о нем впервые. К сожалению, меня не было там, когда это произошло, но у меня нет сомнений в том, что все происходило именно так, поскольку сведения исходили из чрезвычайно надежного источника, который я, по понятным, причинам не могу раскрыть. Во всяком случае, сообщалось, что Иисус не сам принял смерть на кресте, а использовал другого человека. Поскольку у Него не было ни малейшего желания испытать муки и боль в своем нелюбимом человеческом облике, и Он давно уже настроился на возвращение на свое родное Седьмое Небо, и Ему не хотелось испортить радость ожидания страданиями от распятия.
Кажется, это был некий Симон Киринеянин[174], вроде, ливиец, что, однако, доподлинно не известно, которого злосчастная судьба именно в этот момент привела в Иерусалим, так вот, этого Симона Иисус с помощью божественных сил якобы вынудил сначала нести за Ним крест по горбатым улочкам Иерусалима, а затем превратил с присущим Ему юмором, в свое подобие, и бедного Симона приняли за Иисуса и ошибочно, по неведению, распяли на кресте. Написано, что был там юноша, который следовал за Ним, накинув льняное одеяние на голое тело. И они схватили Его, но Он, оставив одеяние у них в руках, бежал от них обнаженный, и этот юноша и был Иисус.
Для Иисуса все это не представляло особых проблем, ибо по желанию Он мог совершать любое превращение, какое в тот момент Ему пришло бы на ум, так почему бы и не превратиться в несчастного Симона Киринеянина? И так, Иисус вознесся опять к Тому, Кто послал Его, и посмеялся над теми, которые не смогли удержать Его, и Он был невидим для всех, кроме меня, потому я отчетливо помню, как торжественно было обставлено Его возвращение под звуки труб и барабанный бой и какой состоялся праздник, оставивший после себя беспорядок на Седьмом Небе, который был тут же полностью устранен услужливыми ангелами, ведь Бог ничего не ненавидит сильнее, чем непорядок на Его небесах; все должно находиться на своих местах, в совершенной гармонии и красоте, ибо так Господь сотворил Свой мир, и так и должно быть на небе.
Людям, однако, ничего об этом было не ведомо, и почитают они того, кто принял смерть на кресте, и утверждают: Он взял на себя все страдание мира, чтобы спасти его навечно от Зла. Однако это был всего лишь несчастный Симон из Киринеи, который не ведал, что с ним произошло, и должен был в муках умереть, поскольку он не обладал силой и величием уйти от своей судьбы и бежать в Каулакау мира, откуда когда-то пришел Иисус и куда Он теперь возвратился, счастливый и довольный. С каким удовольствием спас бы я Симона, но, к сожалению, к большому сожалению, всю информацию об этой истории я получил тогда, когда было уже слишком поздно.
И поскольку Иисус послал на смерть Симона, для него не было особой проблемой еще пару раз явиться перед своими учениками и вызвать тем самым великое удивление, которого я никогда не мог понять, ибо чего необычного в фантоме[175], в привидении? Люди в них верили всегда и везде, не приписывая вмешательства божественных сил в существование такого рода явлений. Короче говоря, разве обязательно надо быть Сыном Божиим, чтобы являться после смерти, неужели это должно было стать последним неопровержимым доказательством мессианства?
Таких примеров я мог бы показать людям тысячи, если бы только они хоть раз попросили меня об этом, ведь в моем царстве нет недостатка в призраках, которые могут греметь цепями, проходить сквозь стены или носить собственную голову подмышкой, что лично я расцениваю как выдающееся достижение, особенно если при этом они еще и разговаривают. И всех их я бы мог вызвать одним мановением руки, если это действительно потребовалось бы людям; вообще, им следовало бы так же, как своего Мессию, почитать вампиров, поскольку они тоже восстали из мёртвых, и не единожды, и не на третий день, а делают это каждый вечер заново, и уже не одну сотню лет. И я действительно показывал людям тех или иных призраков, заставляя их ночью, а иногда — к их прискорбию — и днем бродить в стенах жилищ или по полям. И как часто я печалился, видя скорбь матери по умершему сыну или девушки о возлюбленном, и наоборот, и я просил моего старого доброго друга Смерть проявлять хоть немного милосердия, но он отвечал мне каждый раз, что его генетический код не допускает таких чувств, и смотрел на меня со странной ухмылкой. Поэтому мне приходилось самому заботиться об этом, и я пробуждал от смерти сына или возлюбленного, но никогда не получал в ответ благодарности.
Это считалось чертовщиной (так оно и было на самом деле), наваждением, химерой, люди боялись, кляли и проклинали, крестились, чего я терпеть не могу, но никак не хотели задуматься над тем, что должны были испытывать при этом бедные души тех, кого я пробудил от смерти, ведь именно им приходилось особенно страдать, когда какой-нибудь примчавшийся заклинатель духов грозными и величественными пассами повелевал им отправляться в ад, хотя для них он, может быть, вообще не предназначен. Но кто это может знать, ведь пока еще не наступил день Страшного Суда, и все люди должны еще будут ответить на пятнадцать вопросов, прежде чем решена будет их участь, а это решение мы, Бог и я, оставили за собой. Но зачем мне дольше волноваться из-за этого, я вполне мог бы всё изменить, но это не стоит затрат.
Не хотелось бы больше отвлекаться, но меня во все эти долгие годы поражало то, над чем некоторые люди ломали себе голову всю жизнь, потратив на это столько времени и сил, которые отнюдь не безграничны (и люди это отлично знают по собственному опыту). Мне начинает казаться, что именно таким образом они хотят избежать настоящей ответственности в моем мире, будто они действительно смогут раскрыть сущность Иисуса, вместо того, чтобы раскрыть природу этого мира; в этом случае не следует сетовать на то, что этот мир не таков, каким ему следовало бы быть или даже, каким он мог бы быть, если бы была проявлена забота о самых насущных вопросах.
Я дал людям в подарок свободу, и не хочу жаловаться сверх меры, но да будет мне позволено заметить, что этот мир ни на йоту не изменился к лучшему от споров о том, преобладает ли в Иисусе божественная или человеческая часть[176] и какие практические следствия могло бы иметь различное соотношение этих долей для различных функций тела, то есть должен ли был Иисус справлять физические нужды во время пребывания на земле.
Насколько мне известно, никому еще не помог в его страданиях вердикт, вынесенный после долгих раздумий, что Иисус, хотя и вкушал пищу и пил напитки, но не выделял их, поскольку в Нем сила воздержания была столь велика, что пища в Нем не портилась, ибо сам Он не был подвержен порче, а стало быть, и на еду не действовали соответствующие факторы. Вопросы пищеварения не доставляли Ему хлопот, что для сына метафизического существа, наверняка, было особо приятно, ибо я лично могу подтвердить, что такие процессы относятся к неприятнейшим явлениям, когда приходится, по разным причинам, принимать человеческое обличье. Не хочу вдаваться в подробности, хотя бы из соображений хорошего вкуса, но людям было бы лучше озаботиться проблемами собственного пищеварения, ибо при наличии доброй воли в этих проблемах можно добиться высоких результатов.
Но люди решили по-другому, что мне вообще-то было бы безразлично, если бы они не вопили о свободе их духа, которая проявилась лишь в том, что они с высокой точности разбивали друг другу головы из-за того, что никак не могли прийти к единому мнению, мочился ли Иисус время от времени, пребывая в облике человека. Идол Мамон сказал мне как-то, что он, по меньшей мере, всегда придерживался мнения о том, что Иисус действительно должен был время от времени мочиться, так как на святой моче[177] можно было бы заработать уйму денег, но, к его огромному сожалению, люди не последовали за ним в этом вопросе, что он до сих пор не может им простить и посему время от времени наказывает их в полной мере.
Был бы я на месте людей, то после расставания с Сыном Божиим я почувствовал бы еще большее отчаяние и недовольство, чем прежде, ибо что дало мне Его присутствие на самом деле? Разве только то, что мир мог бы быть значительно лучше и совершеннее, но что только Бог способен Своим всемогуществом исправить недостатки это мира, так что этот пример доказывает людям только их беспомощность. Мир плох, только Бог мог изменить это, но Он этого просто не делает. И в этом люди должны черпать свою надежду?
Должен сказать, что мне вся эта история показалась странной, и я никак не мог найти этому объяснения. Людей оставили в еще большей растерянности, чем прежде, к тому же поставив перед ними задачу обрести веру и путь истинный своими силами. То, что вездесущий Бог или Его Сын могли бы сделать быстро и просто, люди должны были теперь делать сами, или поручить избранным среди них, которых называли апостолами, поскольку они могли утверждать, что их вдохновляет Бог самолично или, по меньшей мере, одна из Его «агрегатных форм», а именно Святой Дух, а посему они вправе произносить любую проповедь, даже если поначалу не очень многие благоволили внимать им.
Теперь мне стало ясно, сколько хитроумия, я бы даже сказал, коварства таилось за всем этим, ибо, таким образом, люди изначально превращались в сообщников в осуществлении плана, подельников, которые никогда не смогут отрицать свою вину в этом, равно как и в изгнании из Рая. Ведь Бог и Сын оставили им совершенное учение, безупречное и без изъянов, которое, если его строго придерживаться, приведет прямым ходом обратно в Рай, так что все ошибки, недостатки и крушения (а они непременно возникнут по ходу дела, поскольку люди, как известно, несовершенны, нерешительны и вечно недовольны) будут лежать исключительно на совести людей, и виноваты в этом будут только они, а не Бог и не Его учение.
Как и при изгнании человека, зверя и гада ползучего из Сада Эдемского, Бог и в этом случае вновь освободил себя от ответственности, возложив на людей всю ответственность за свою судьбу, отчетливо представляя себе, что с этим они вряд ли толком разберутся, так что в общий хор под названием «ответственность или свобода» очень скоро вольется голос вины, смешанной с несчастьем, которое этим будет вызвано. Конечно, люди старались избавиться от ответственности, а стало быть, и вины, возложив все свои проблемы на третьего, а именно на меня, Дьявола, которого они идентифицируют со всем Злом, только потому, что мой мир, к сожалению, все еще не настолько совершенен, как ему следовало бы быть, но причиной тому сами люди, которые не берут на себя повышенной ответственности, которая, собственно, и является их задачей и предназначением.
Поразмыслив немного, я разработал собственную, весьма сложную стратегию, чтобы план Бога не завершился немедленным успехом. Сначала я решал, нужны ли вообще мне люди для претворения моих намерений или я могу просто пренебречь ими, другими словами, действительно ли есть необходимость реагировать каким-то образом на предпринятые Богом акции. Мне не доставило трудностей даже поддержать Его в том, чтобы люди отвернулись от этого моего мира и, как следствие, окончательно и бесповоротно с ним распростились, ибо «ничто» порождает «ничто», если, конечно, оно заложено в нем изначально, как однажды сказал один умный философ[178], но это имеет силу только для Бога и меня, а не для людей.
Если быть до конца честным, то я должен признаться, что эта мысль сначала не вызвала у меня сомнений, ибо люди давно уже стали для меня нетерпимы, ведь возишься с ними, надрываешься, а пожинаешь в конце концов неблагодарность и неверие. А если осмотреться в этом мире, не вдаваясь и интенсивные поиски, можно найти и других существ, которые вполне могли бы без особой помощи поддержать меня в моем труде: возможно, пчелы или муравьи, которые в прошлом добились серьезных достижений, причем по собственной инициативе, без того, чтобы высшее существо подгоняло их пинками под зад, что вообще-то было трудно осуществимо, ибо зад у муравьев очень и очень мал, а нога у высшего существа очень и очень велика, к тому же не знаешь, кого из муравьев нужно подбодрить, ибо их так много, что трудно выделить какого-нибудь одного.
Как бы то ни было, мне это стоило бы некоторых усилий, но я мог бы обойтись без людей, и поэтому я всегда повторяю: мой милый философ, отправляйся к муравью[179] и поучись у него, но пока еще ни один философ не прислушался ко мне, но в этом они виноваты сами. С другой стороны, раз уж я за прошедшие годы потратил на людей столько времени и сил, и мои усилия стали приносить первые плоды, то я решил, в конце концов, не отказываться от них; собственно говоря, я довольно консервативен и предпочитаю известное зло неизвестному счастью, даже если я впоследствии сокрушаюсь, что тем самым потерял определенные шансы. Но всего этого уже не изменить, так как и я подвержен, к сожалению, действию известного закона необратимости, точно так же, как и Бог, ибо иначе Ему не пришлось бы устраивать Потоп или даже посылать своего единственного и любимого Сына в чужой враждебный мир для того, чтобы излечить то, что подверглось заболеванию. Я же приступил к тому, чтобы в меру своих сил ограничить последствия Божественного плана.
Тем временем я на самом деле преуспел в воспитании и цивилизации людей; куда ни обратил бы я свой взор, на запад или на восток, я везде мог с гордостью свидетельствовать, что экономика и наука находились в полном расцвете, а люди познавали и улучшали одну часть мира за другой. О мастере Кʹунге и его учениях в Китае я уже говорил, и меня очень радует, что люди по-прежнему их придерживаются, хотя прошло уже немало лет и мир изменился во многих отношениях. Однако китайцы — верный народ, они не забывают традиций и мудростей своих отцов и, конечно, матерей, ибо не будем забывать, что женщины внесли весомый вклад в культуру, о котором почему-то всегда забывают. Однако, кто прививает людям правила, как и какую вкушать пищу или как правильно подтирать задницу, что тоже является искусством, которое, правда, редко уважают, но я опять отвлекаюсь, хотя это могло бы быть очень важной темой, но ведь и женщины, и именно они, все время страдают от упадка нравов, ибо Бог пожелал наказывать их в любом месте и во все времена.
Но мы как раз говорили о мастере Кʹунге, и его мы никогда не забудем, это я должен был пообещать ему, когда мой старый добрый друг Смерть слишком рано призвал его к себе, ибо не хочу умолчать, что иногда мне доставляет большую радость возможность сопровождать некоторых людей на их жизненном пути и иногда давать им советы, которым они могут следовать или нет, за это я уже не отвечаю. Мастер Кʹунг использовал их наилучшим образом, несмотря на то, что люди смогли оценить его, когда он давно превратился в прах, но я уже об этом рассказывал и поэтому обращусь к другим примерам, которых у меня великое множество.
Я был так счастлив, когда люди приступили, наконец, к овладению Землей, когда они научились обрабатывать металл, составлять для этого нужные пропорции и придавать ему затем формы, пригодные к использованию. А какие прекрасные вещи смогли они производить: они делали из металла кровати и не спали больше на грязной земле, а сладострастие достигло новых вершин, они делали оружие более красивое и еще более смертоносное, чем прежде, и вожделение с новой силой наполнило людей, по меньшей мере, мужчин, но также и женщин[180], которые даже отрезали себе грудь, чтобы лучше натягивать лук, и это доставляло мне еще больше радости, ибо я не делаю различий между людьми, лишь бы они исполняли то, что является их задачей. Сегодня же женщины каются в своих грехах и набивают себе груди так, что они лопаются, и это вроде бы нравится некоторым мужчинам, но не мне, ибо совершенство мира измеряется не величиной грудей.
Однако в те времена люди выполняли свой долг, старательно и прилежно занимались исследованиями и приобретали опыт, они изобрели ткацкий станок и получили достаточное количество одежды, чтобы скрыть свою наготу, но не настолько, чтобы это повредило сладострастию, а скорее даже подстегнуло его, и я хочу похвалить жителей Крита за то, что они позволили своим женщинам обращать обнаженные груди к небу, воздавая тем самым должное мне. Люди усмирили стихии и поставили их себе на службу, заставили воду крутить мельницы, они даже вскипятили воду и стали с помощью пара поднимать вверх баллоны и открывать двери храма, а имена героев, не хочу их замалчивать, были Герон Александрийский[181] и Филон Византийский[182], но они уже давно позабыты.
Архит Тарентский[183] изобрел винт, Архимед[184] придумал полиспаст, а другие греки переговаривались с помощью азбуки факелов, чтобы и в отдалении чувствовать близость друг к другу, и все это было задолго до того, как Иисус распространялся о недостатках в моем мире, указывая на них всегда с удовольствием. Многое свершилось с тех пор, как Господь изгнал людей из Рая, и постепенно люди своим тяжелым и суровым трудом, не без моей, конечно, помощи, создали вполне приемлемое бытие, в котором они стали чувствовать себя довольно уютно; возможно, именно это обстоятельство стало подлинной причиной вмешательства Бога в дела моего мира. Здесь я должен с сожалением отметить, что народ Авраама до сих пор пока почти не участвовал в улучшении мира, хотя, по идее, это должен быть избранный народ, от которого действительно можно было ожидать большего.
Ну, да ладно, не хочу жаловаться: другие народы, по меньшей мере, не оставляли своих усилий[185], они строили дома, где было тепло и чисто и ничто не оскорбляло эстетических чувств, они нашли путь к искусствам, и, наконец, им удалось создать автоматический театр, так что все люди могли наслаждаться им одновременно, и они создали спортивные площадки и парки, где можно было отдыхать и набираться новых сил с тем, чтобы и дальше работать над улучшением мира. Они занялись совершенствованием культуры и придумали массу инструментов, необходимых для повышения комфортности и уюта — мебель, столовые приборы, и овладели тем чудесным искусством, позволяющим из различных растений и животных приготавливать изумительные кушанья, что меня особенно радует, когда я время от времени пребываю в обществе людей в человеческом облике, так как мне опротивело, что мне всегда подавали одни и те же волокнистые кушанья, истекающие жиром. Люди построили дороги, они построили корабли, которые были лучше, чем тот сосновый ящик, который мне пришлось сколотить впопыхах, когда грозила страшная беда Великого Потопа, и они обогнули Землю, они встречались, но не понимали друг друга, так как я смешал их языки, они сначала воевали, потом стали торговать, поскольку это обходилось дешевле, и вновь вели войну, если торговля в какой-то момент себя не оправдывала.
Но люди изучали не только природу, отдаваясь поискам и претерпевая неудачи, вновь приступая к поискам и вновь ошибаясь, пока им наконец не удавалось найти нужную траву для лечения именно определенной болезни, или нужные металлы и правильную температуру для получения нужных сплавов. Нет! Они даже начали размышлять о мире и его законах и создавать в своих головах новые, модели мира, так что в своем воображении они управляли звездами, не пошевелив и рукой, что им вряд ли бы удалось на деле, ибо то, что мне доставляет немало трудностей, для людей недостижимо.
Конечно, они при этом допускали сначала ошибки, заставлявшие меня ухмыльнуться, настолько ошибки эти были смешны, но я в те времена не позволял себе ругать их и не делаю этого и поныне, если только они трудятся. Я даже воздерживаюсь от шуток по поводу того, что люди именно Землю поставили в центр своего мира, но должен сказать, что я смеялся от всего сердца, но смеха моего никто не слышал, кроме Бога, и Ему это доставило изысканное удовольствие.
Ну, хорошо, некоторые из их теорий были скорее бессмысленными, и они ничем не способствовали тому, чтобы люди лучше поняли мир, или лучше себя в нем почувствовали, или просто почувствовали собственную ответственность за его судьбы. Я и сегодня еще не знаю точно, насколько серьезно люди воспринимали в те времена свои теории, или они изящно морочили голову своим современникам. Как прикажете понимать утверждения, что Космос навечно неизменен и недвижим? Что за жуткий вздор, ведь даже сам Бог со временем не остался неизменным, а я тем более, и мой алгоритм меняется с каждым днем, иначе его давно бы уже не стало. Но именно так и не иначе написано у Парменида[186] и Зенона[187], и они не поленились к тому же доказать эти теории, но это им плохо удалось, так что вообще нельзя говорить о какой-то правильной теории.
Но такова уж сущность человека, что он заблуждается, и фрукт с Древа познания мог бы научить его различать Добро и Зло, если бы он его съел, что за него сделали муравьи, но, откусив от него, человек не приблизился к истине ни на один шаг, а посему должен искать ее в поте лица своего. Но эти поиски не пропали втуне. Ах, как я радовался тому, что Аристотель, наконец, отверг раз и навсегда бесконечность этого мира, поскольку она не понадобилась ему для построения его теории, ибо человек должен проявить себя в конечном понимании своего бытия и нигде кроме, так пожелал Бог. И таким я создал свой мир, так, чтобы люди не теряли себя в мечтах и надеждах, а прилежно трудились над тем, как сделать этот мир еще совершеннее.
И как я радовался тому, что Демокрит[188] и Левкипп[189] искали мельчайшие частицы мелкого, естественно, только в мыслях, поскольку мельчайшие частицы слишком мелки, чтобы человек мог ухватить их руками, так как ему этого не дано и сие целиком принадлежит моему хозяйству, причем я утаиваю это от Бога. Мне могут возразить, что сегодня человек далеко продвинулся в этой области и люди могут сами считать себя создателями нового мира, если им удастся разъединить атомы и вновь соединить их, и должен признать, что я был немного удивлен, когда люди неожиданно проникли в ту область, где, как я надеялся, я останусь полновластным хозяином.
Но волнение мое длилось недолго, так как я быстро понял, что только случай навел их на след тайного знания и они до сих не осознают, что они при этом делают. А мой добрый старый друг Смерть настоятельно просил меня оставить людей в покое, когда они занимаются расщеплением или расплавлением атомов, ибо это только облегчает ему работу, особенно в тех случаях, когда люди совершают при этом ошибки. Ему остается только терпеливо ждать. Я же просто рассвирепел, ибо мне не хочется каждый раз создавать свой мир заново, и я обругал Смерть, и он замолк.
Итак, в те времена, еще до того как Бог послал Своего Сына на землю, было достаточно людей, которые задавались мыслями о развитии мира и при этом приходили к удивительным идеям, что меня очень радовало, ведь я полагал, что наконец-то нашел поддержку, о которой так долго мечтал, чтобы сделать мой мир более совершенным. Как же я был счастлив в какой-то момент, что один из этих людей, казалось бы, открыл один из существенных принципов моего мира и рассказывал о нем другим, что конкуренция[190] заставляет работать даже ленивых и сосед соревнуется с соседом, так как и раздор может быть полезен смертным, если стараться победить в соревновании, и, как вполне справедливо указал еще один из этих мудрых людей, страшна не бедность, а бездействие.
Я мог бы быть, да и был какое-то время доволен, пока не выяснил, что большинство тех людей стремилось не к тому, чтобы сделать этот мой мир более совершенным, а к поиску выгоды для себя самих. Им вообще не было дела до алгоритма, системы, коллектива, их духовный взгляд доставал лишь до кончика собственного носа, что совсем ничтожно, так как в те времена у людей были еще плоские носы. Люди думали о культуре, науке и технике, но только для того, чтобы немногие из них могли наслаждаться философским бездельем, и они глубоко презирали так называемого banausos, т. е. того, кто работает у печи, хотя жили они целиком за счет его работы. Когда таких людей спрашивали, как они представляют себе счастье на земле[191], то они не могли придумать ничего лучшего, кроме как заявить, что счастье заключается в достатке, но не заработанном, а унаследованном, что не нужно ссориться с людьми, но и гостей принимать нужно не часто, что вечера нужно проводить, пускай не в попойках, но без забот, что нужно иметь женщину целомудренную, но не ханжу, и что, прежде всего, важен хороший сон, позволяющий скоротать время темноты.
Мне к этому нечего добавить, кроме разве того, что мой мир может стать лучше не от таких размышлений, а только от целенаправленных усилий людей, которые при этом не страшатся трудностей. Даже если бы я одобрял успехи этих мужчин, что в ласковой тени своих садов[192] все глубже мысленно проникали в тайны мира, даже в этом случае, не буду этого скрывать, мне гораздо симпатичней были другие, которые желали испробовать свои возможности не только в мыслях, но и в условиях реального мира, познать его, использовать и изменить. Понятно, что я себя чувствовал значительно лучше среди этих «делателей», ведь я сам прежде всего демиург, простой ремесленник, который из чистого любопытства, но и при всей ответственности, всегда желает создать что-то новое, что-то лучшее. Не хочу забегать вперед, но я тогда уже почувствовал, на кого я могу положиться в этом мире, а позже, когда наступил момент и люди вновь разочаровались в ожидании обещанного Рая, и, полные энтузиазма, решили сами создать его здесь, в этом моем мире, я сделал свои выводы, вот почему демиурга по праву называют творцом миров.
Но на том и остановимся, ибо мои аргументы ясны: каким прекрасным мог бы стать сегодня мир, если бы люди не последовали тогда призыву Иисуса и не отвернулись бы от мира и его насущных задач. Признаю, что избранному народу Авраама жилось в ту пору на краю цивилизованного мира не очень хорошо, но должен добавить, что, насколько я знаю, никто еще не запрещал людям учиться у других и в результате вести более достойную жизнь. Вещи материального мира мне не чужды, ведь я сам их и создал, и никому не стану пенять, если иногда состояние мира приводит его в отчаяние и единственный выход он видит в том, чтобы ждать какого-нибудь спасителя, поскольку все его усилия обречены на провал. Соглашусь также с тем, что большинство земель в Галилее и Иудее чрезвычайно способствуют развитию маниакальных депрессий, поэтому даже море о тех краях совершило самоубийство и его по праву называют Мертвым морем, однако мой старый добрый друг Смерть не несет за это никакой ответственности.
Как бы то ни было, я узнал, что никогда нельзя недооценивать воздействия климата и географии на культуру и чувства человека, чему я сначала очень удивлялся, ведь я хотел сделать как лучше и доставить людям хоть немного разнообразия и поэтому предусмотрел в некоторых местах и среднем побольше дождей, а в других — побольше солнца, однако люди оказались неблагодарными и использовали это как еще один повод для недовольства. Действительно, люди в Палестине уже тогда, как и сейчас, были чрезвычайно недовольны тем, что для них невыгодно быть избранным народом, ибо цивилизация развивается опять-таки в других, удаленных от них местах. Немного оскорблены они были и тем, что существовала ярко выраженная, характерная корреляция между почитанием ложных богов и постоянно расширяющей свои границы цивилизацией, особенно если за масштаб взять социальное и индивидуальное благосостояние; именно так и делает большинство людей, желая оценить качество этого моего мира.
На эту тему я мог бы теперь поговорить более подробно, но не хочу этого делать, так как я всегда открыто подчеркивал, что здесь для меня речь не идет о том, чтобы сделать людей богатыми и счастливыми, за это они ответственны сами, и от этой ответственности их никто не освободит ни теперь, ни позже, а потому ожидать этого вообще не стоит, ибо в этом случае грозит опасность упустить то, что действительно необходимо, а если и есть грехи, то это — леность и безделье, и прощены они не будут никогда; может быть, Бог простит, но я не прощу никогда.
Даже если я в некоторой степени могу понять, что люди и то время в Палестине не хотели и не были способны взять свою судьбу в собственные руки, как следовало бы, и предпочитали упражняться в ожидании спасителя, избавителя, Мессии[193], и устали от долгого ожидания настолько, что некоторых принимали за долгожданную персону и чествовали ее, то я должен все-таки отметить, что вмешательство Бога в мое мироздание стоило мне полутора тысяч лет и многих усилий, прежде чем мой мир поднялся до достигнутых однажды высот.
У людей оставалась еще неутоленной жажда познания и озарения, люди стояли на пороге по-настоящему глубокого понимания природы, и не хватало всего какого-то единственного, скромного шажка, чтобы совершить прорыв в новую, лучшую эпоху в истории Высшего человечества, но искушение ленью оказалось огромным, ибо ожидание всегда прельщает людей больше, чем действие. А идол Мамон научил людей обращать внимание только на выгоду, во всяком случае, не следует при этом страшиться усилий, затрачиваемых на скрупулезный подсчет издержек, чтобы избежать лишних движений. А поскольку Бог сам создал людей, правда, весьма давно, но все-таки создал и снабдил их своим собственных духом, то Он отлично понимал их психологию и знал, что достаточно всего лишь небольшого толчка, чтобы пробудить в них наслаждение блаженным ожиданием, которое слаще любого из семи смертных грехов, и при этом совсем не нужно напрягаться, если можно так выразиться, то леность является самым экономичным грехом, и это делает ее чрезвычайно привлекательной для большинства людей, и они просто не могут ей противостоять.
Чего я только не делал, чтобы воспрепятствовать людям в их склонности предаваться праздности: я разыскал апостолов и попытался сначала переубедить их, затем соблазнить и приманить, но все мои усилия не дали результата[194], и на грани отчаяния я принял решение умертвить их, что тоже мало помогло, ибо число их быстро возрастало, и мой старый добрый друг Смерть еле поспевал выполнять свой долг, так много у него было работы. А уж когда еще львы и медведи на цирковых аренах стали жаловаться на то, что их пища постепенно принимает односторонний характер, мне стало ясно, что эту битву я проиграл; люди явно устали каждый день работать над улучшением мира и каждую ночь вновь и вновь раздумывать над тем, как им лучше познать мир и изменить его. По причинам, о которых я не буду говорить здесь подробно и которые, собственно, к делу не относятся, я, к сожалению, не могу каждому отдельному человеку преподнести свет для его исключительно личного просветления, так что многие из них всю жизнь проводят в напрасном ожидании, чтобы только в час своей кончины узнать от моего старого доброго друга Смерти, что они и не были предназначены для просветления и что им следовало бы заняться в жизни другими делами, а не ожиданием этого, но будет уже слишком поздно.
Короче, не варвары с Востока и Севера погасили светом античного мира, это была сама Новая религия, которая не проповедовала ничего иного, кроме смиренного ожидания Спасителя, который, однако, больше не показывался людям на глаза, разве что издали. Я не очень высокого мнения о разного рода культурологических сравнениях, которые мне сегодня предлагают на каждом углу, но да позволено мне будет здесь отметить, что Китай значительно чаще подвергался нашествиям варваров, которые были значительно разрушительнее, и Китай был завоеван ими, но китайская цивилизация вроде бы недолго терпела от этого ущерб. Эти набеги только подстегивали китайцев к еще более внушительным достижениям, словно они хотели доказать это миру и самим варварам.
Да, Китай — центр цивилизации, Срединное царство, или как говорят chung-kuo, вот там мое задание сделать этот мир хоть немного лучше и совершеннее путем прилежного труда, денно и нощно, было воспринято со всей серьезностью, и весь народ направил свою судьбу и свою историю на выполнение единственной моральной миссии — принести в мир цивилизацию, а всем людям — мир и гармонию, чего придерживалось и большинство властителей[195] народа. А если нет? Тогда они не имели права быть властителями, тогда вступало в силу право, даже долг народа избрать себе новых властителей, ибо властителем может быть лишь тот, кто несет благо, а только тот несет благо, кто находится в согласии с законами Неба, и только тот следует законам, кто делает этот мой мир лучше.
Ну, а что же варвары? Они не злы и не плохи, они столь же несовершенны, какими когда-то были китайцы, пока добрый властитель не цивилизовал их, и, таким образом, каждый человек, равно как и варвар, поддается улучшению почти во всех отношениях, никто не остается навеки и навсегда обреченным на проклятие жить, как варвар, важна только культура, но никак не племя, нация или, horribile dictu (лат. страшно сказать. —
Вот такую позицию хочу похвалить, ибо она свидетельствует о неколебимой внутренней силе, чего я вообще всегда ожидаю от людей. Но если внутренне сомневаться в своей собственной культуре, если отказаться от мира и действий, то у таких людей внутренние плотины будут быстро прорваны, когда накатится волна варваров и будет грозить подмять под себя все. Разве я не говорил всегда, что стены и крепости представляют собой всего лишь символы, которые сохраняют свое действие, пока есть готовность в них верить, причем с обеих сторон, ибо никогда еще не удавалось защитить крепость, когда это действительно было нужно. Но люди не пожелали прислушаться ко мне, как это часто случалось в их истории, и потому должны терпеть последствия.
Некоторые, но немногие, люди боролись еще в те времена против упадка, и имена их были Плотин[196] Боэций[197] и Порфирий[198], и много еще было таких, чьи имена могли бы заполнить целую книгу, но они были обмануты и преданы, обруганы и прокляты, и даже я не мог им помочь, ибо дух человеческий был опьянен надеждами, которые пробудил в них Иисус, не исполнив их на деле. И в этом помутнении люди приходили к абсурдным мыслям, что мне еще раз показало, какую творческую силу могут они развить, если только захотят и приложат при этом хотя бы немного усилий.
Собственность — это грех, так, по крайней мере, утверждал некий Амвросий Медиоланский[199], но лучше бы он, следуя значению своего имени (Ambrosius — амброзия, пища богов. —
Не могу не указать здесь на то, что спустя пару столетий после того как Спаситель все еще не явился, именно в чудесном городе Милане, который я всегда так искренне любил, исходя из благих намерений, я организовал там настоящий банк[200] под именем Амвросия, и этот институт оказался вполне достойным своего патрона и, прежде всего, его философских воззрений, согласно которым собственность других людей являлась грехом, и он старался на полном серьезе освободить их, пусть даже на длительную перспективу, от этих грехов, просто-напросто отбирая у людей собственность, естественно, не спрашивая у них на то предварительного согласия. Иначе это было бы скучно.
План Бога был умен и хитроумен, но не только по этой причине на его долю выпал успех более значительный, чем мне бы того хотелось. Иисус после краткого пребывания в моем мире сенсационно вновь покинул его, не без того, чтобы оставить после себя целый запас идей и мыслей, которые сначала медленно и незаметно, затем, набирая силу, начали свое разрушительное действие. Однажды кто-то сказал, что «религия есть опиум для народа» (здесь дана цитата из Карла Маркса в том виде, как она давалась в официальной советской литературе. У Маркса: «Религия — это вздох угнетенного создания… она есть опиум народа». —
Такие свойства природы человека, естественно, не могли оставаться сокрытыми от Бога, ибо Он сам, по собственной инициативе и на свою ответственность создал людей, и хотя с тех пор прошло много времени и люди (и даже Бог) немного изменились, Бог помнил еще, почему Он придумал такой тип религии, которая должна была особенно понравиться людям: собственно, в корне своем она требовала от человека только двух вещей, а именно — Верить и Ждать, а другими словами — быть глупым и ленивым.
Истина, так, во всяком случае, твердили людям, может быть познана только теми, кто сознательно отрешится от любого знания и всяких наук и целиком отдастся вере; если люди верят истинно и твердо, то они не должны желать ничего, что выходит за пределы веры, ибо вера — это первейшее дело, и не существует ничего иного, во что можно верить за ее границами. Вот так было призвано тупоумие, названное добродетелью, людей научили молиться, чтобы жажда знаний отступила перед верой. Для этого, в частности, никому не понадобилось сильно напрягаться. Сначала некоторые люди с известной, хотя и непростительной наивностью полагали, что ради веры следует постоять бездвижно несколько лет на столбе, почему и называли их стилитами (столпниками), благо их, в смысле — столбов или колонн, имелось в те времена более чем достаточное количество, или уединиться, удалившись от всех в пустыню, в которых в тех краях тоже не было недостатка, и их называли эремитами, что означает «люди пустыни», и они приняли на себя всяческие лишения, думая, что тем самым они приобщаются к вере, что, естественно, было сущим вздором. Но простите, я не хочу судить, должен же каждый верить во что он хочет, только пусть он потом не жалуется мне, если у него не получается, люди должны обращаться в другую инстанцию, где они, как я предполагаю, тоже не будут выслушаны.
Но признаю, что я испытал немалый испуг, когда впервые услышал об этих странных существах: они пребывали в полном запустении, со свалявшимися волосами, выглядели дико, зверски воняли, отощали до костей и укрывались шкурами диких зверей, оставляя открытыми только небольшие отверстия для рта и носа, словно с момента изгнания из Рая прогресс в культуре не принес ничего нового. Но эти странные существа сами об этом ничуть не заботились, ведь они утверждали, что бежать из мира сего они решили в полном сознании и по собственному желанию, хотя об этом можно было бы и поспорить. Во всяком случае, я считал большим выигрышем для мира то, что эти недоумки ушли в строгое отшельничество и решили провести свою жизнь в одиночестве и молчании, ибо кому захочется иметь таких соседей.
Пока люди здесь, в этом мире, кормили свои семьи трудом рук своих, платили налоги и проценты, как полагается, и, стало быть, вносили свой вклад в дело совершенствования моего мира, день за днем, пусть и понемногу, эти эремиты предавались безделью. Единственное, чем они занимались, была их собственная аскеза, и в этом они были, должен признать, весьма изобретательны. Прежде всего, они отягощали себя веригами, которые таскали на себе не снимая, ежедневно, без смысла и понятия. В этом участвовали и женщины, что меня особенно печалило, потому как мной было уготовано для них нечто другое, если уж действительно добиваться совершенства мира, но об этом я пока умолчу.
Естественно, всегда находились люди, которые по самым разным причинам отказывались от собственности, некоторые из них — по глупости, другие, однако, по той причине, что были слишком ленивы, и они утверждали, что Бог предоставил эту землю всем людям наравне, с тем чтобы они бережно обращались с этим даром и вернули его в полной сохранности, если Бог потребует его назад. Однако это был только предлог, чтобы наслаждаться успехами других людей, не утруждаясь самим. Некоторых из них назывались назореями, что справедливо указывало на то, что они были отщепенцами, или эбионитами, поскольку были они бедны, они отказывались от вина и не стригли волос, одевались в верблюжью шерсть с кожаным поясом вокруг бедер, питались саранчой и диким медом.
Ну, ладно, в конце концов, наверное, хорошо, что эти существа (можно ли еще называть такое существо человеком?) отказались от продолжения рода, но даже исключив то обстоятельство, что вряд ли можно найти в них хоть что-то привлекательное, уже можно счесть целесообразным, что этот вид почти окончательно вымер, правда, время от времени он прорывается на поверхность, но, очевидно, по той причине, что Бог прячет где-то соответствующий ген, который я пока не обнаружил. Представьте себе, что все люди включились в то время в подобные эксперименты, тогда роду человеческому скоро наступил бы конец, что, возможно, входило в планы Бога, но в корне разрушило бы мою стратегию.
Но так далеко дело, к счастью, не зашло, ибо Бог не обдумал тот факт, что я привил людям идею соревнования, что в случае с эремитами привело к тому, что каждый стремился превзойти другого в различных способах самобичевания и отрешения, и люди находили все новые формы самоистязания, что, в свою очередь, отпугнуло большинство других людей, ибо их еще не научили, как боль сделать наслаждением — это придет на более высокой ступени цивилизации.
Кстати, сильные мира сего наблюдали за этой возней с большой долей скепсиса, в конце концов, именно они были заинтересованы в том, чтобы никто не уклонялся от налогов и платежей, какими бы благими намерениями это не оправдывалось, даже если это были предпринятые еще в этом мире попытки эмигрировать в Царство Божие. Но у некоторых властителей достало ума самим решиться и принять эту Новую религию, после того как почти все попытки бороться с ней раз от разу завершались крахом, и такой шаг, по моему разумению, вызван был не привлекательностью Новой религии, так как с помощью страданий и мучений нельзя мобилизовать массы, особенно если страдаешь сам, а тем, что блага при ancien régime (франц. — старом режиме. —
Вообще, мне пришлось, к моему огромному сожалению, обнаружить, что люди именно в тот момент теряют уважение и доверие к богам (к каковым в этом единственном случае я хотел бы быть причисленным), когда им кажется, что они поняли какую-то малость от этого мира. В этом случае наши заветы и советы уже ничего не стоят, так как люди творят тогда собственные законы, но и их не соблюдают. Пришлось научиться не слишком распаляться в такие моменты, ибо приобретенный со временем опыт учит меня, что даже такие фазы, как и все прочее в истории «улучшенного» человечества, преходящи, и что, будучи существом истинно метафизическим, всегда обретешь новых верующих и сторонников, если только умеешь ждать. А мне ожидание не составляет труда, ведь тем временем меня ждет много других дел в разных местах моего мира. И поскольку я являюсь истинно метафизическим существом и таковым останусь, то для моего существования и моего благополучия абсолютно все равно, что люди обо мне думают; вот им самим лучше бы не слишком полагаться на свои знания и способности, но и тут я навсегда снимаю с себя всякую ответственность.
Хорошо. В те далекие времена мы — Бог и я — начали большую игру, не завершившуюся вплоть до сего дня, при этом ни Бог, ни я не смогли бы в настоящий момент еще сказать, какова ситуация в этой игре. Игра эта чрезвычайно сложна, и потому я не стараюсь здесь объяснить ее во всех деталях, ибо люди все равно не поймут или, что было бы еще хуже, поймут и попытаются со свойственной им неуклюжестью вмешаться в ход игры, что, естественно, полностью нарушило бы обе наши стратегии. По меньшей мере, я лишился бы всякой радости от этой игры и предоставил бы Богу в одиночку заботиться о людях, чего Он, по моему мнению, постарается определенно избежать.
Итак, я не буду здесь и сейчас подробнее рассказывать о правилах и целях этой игры, однако позволю себе все-таки заметить, что это действительно чрезвычайно сложная игра, которая ведется не на шестидесяти четырех клетках и не только шестью различными фигурами, которые по простым правилам можно двигать туда-сюда, пока у одного из партнеров не кончится время или желание этим заниматься. В принципе, это отнюдь не игра, в которой целью является выигрыш, на это Господь изначально наложил запрет, и я был доволен, что Он вообще соизволил сыграть со мной, в конце концов, выбор интеллигентных партнеров был в те времена столь же невелик, как и сегодня, а посему я не мог себе позволить раздражать Бога, ставя слишком высокие требования. Поэтому хочу здесь со всей ясностью подчеркнуть, что я не бился с Богом об заклад ни в этой игре, ни при каких-либо других обстоятельствах — никогда я этого не делал и никогда делать не буду, ибо на что-то действительно существенное Он спорить не будет, а всем прочим я располагаю сам.
Итак, Бог сделал свой ход, должен признать, с некой долей зависти, поистине блестящий, и поместил на некоторое время Своего Сына на землю, где Он вызвал немалую смуту и нанес немалый урон моим планам, который в те времена трудно было даже точно определить. Моя первая реакция, как уже говорилось, была исполнена гнева и ярости, ведь я пытался ответить силой, что, однако, не дало сколько-нибудь ощутимых результатов, поскольку со всех концов и из всех углов выползали новые апостолы, миссионеры и верующие, и даже мой старый добрый друг Смерть не мог далее следовать за ними, так что мне довольно быстро пришлось выработать новую тактику. На некоторое время я удалился и уверовал через какую-то сотню лет, что решение мною найдено, а именно — это была своего рода дуальная тактика, при этом я надеялся, что, по меньшей мере, часть ее будет обладать пробивной силой и окажет долгосрочное воздействие.
Поделиться книгой: