Помоги проекту - поделись книгой:
Каково высокомерие людское! Мир — это Воля и Представление[69], я же скажу, что сюда неплохо бы добавить хоть немного Власти и Способности, чтобы создать собственный мир, который обнаруживает свои изъяны не сразу же после седьмого дня, ибо с совершенством неразрывно связана гибель. Ведь, в конце концов, совершенство представляет собой не что иное, как владение всеми свойствами одновременно, куда включены и смерть, и страдание, а не только большие ожидания и красота. И как можно вообще оценить добро, здоровье и красоту, если не знать, что такое зло, болезнь и безобразие; лишь тот, кому знакомы потери, может оценить обладание. По этой причине люди должны помалкивать, а не взывать к Богу или черту, и сами заботиться о своих делах, которые достаточно важны и не терпят отлагательства.
Раз уж мы вышли на эту тему, скажу, что я часто задавался вопросом, как будут чувствовать себя люди, если в один прекрасный день, неважно, с помощью случая или чуда они вдруг действительно станут бессмертными и совершенными. Кажется, я нашел ответ: насколько я знаю людей, а знаю я их уже очень давно, это ничего в них не изменит, и их недовольство отнюдь не исчезнет. Они найдут другой объект для своего недовольства и станут громко сетовать, прежде всего на скуку, которую они рано или поздно почувствуют и которая вскоре превратит их бессмертную и совершенную жизнь в невыносимое существование, поскольку день за днем, вечность за вечностью совершалось бы одно и то же, не меняясь ни в чем и не вызывая потребности о чем-либо заботиться. Не осталось бы ничего, кроме простого существования, и ничто действительно не смогло бы побудить кого-либо к чему-либо, поскольку для этого больше не нужно было бы напрягаться.
Да и для чего напрягаться, и что изменится, если уже достигнуто совершенство, равновесие всех действующих сил, гомеостаз и гармония соразмерности? А коль скоро все будет во всем совершенным, то все будет одинаковым, исчезнут все различия и не будет границ, — только бескрайняя, совершенная бесконечность. И все будет на своем месте, распределено равным образом по ширине и глубине Небес, о которых говорят, что их когда-то было 32 — по одному для каждой из сефирот и для 22 букв. Сегодня же, по соображениям экономии, их осталось только 7 — для Триединства и 4 углов мира, а после Судного дня останется, в конце концов, только одно Небо, всеобъемлющее и гомогенное, что тогда будет логично и исполнено смысла.
Но тогда не будет больше движения и времени, поскольку его я должен буду возвратить Богу, правда, без процентов, ибо Бог не любит процентов и строго-настрого запретил их под угрозой жесточайшего наказания в тех 5 заповедях, о которых Он забыл, когда вторично должен был передать скрижали Моисею. Тогда и моему алгоритму придет конец, словно часам, у которых кончилась пружина, и тогда я буду судить свои творения, потому что позволить себе вынести им приговор имею право только я один и никто больше, кроме, наверное, Бога, но Он до сей поры очень редко обращал внимание на творческие действия и их результаты, во всяком случае, не в смысле конструктивной критики, которая иногда в минуты отчаяния могла бы оказать мне существенную помощь, но ничего не поделаешь.
Известно мне также, что многие люди с вожделенной надеждой ожидают пришествия именно того дня, когда не будет ни смерти, ни страданий, ни боли, ни криков, но большинство из них не имеют ни малейшего представления о том, что ждет их на самом деле; и хотя я ничего не страшусь, я боюсь все-таки наступления этого дня, ибо даже для меня наступит тогда страшная, бесконечная скука, я буду страдать от потери своего любопытства, которое не на что будет направить, поскольку ничего не будет происходить, даже день не будет отступать перед ночью[70], чтобы затем вновь заступить ее место.
Небо больше не будет отделено от земли, и воды не будут собраны в одно место, мы все будем наслаждаться совершенством, погруженные в самих себя, а я могу только страстно надеяться, что я так и не пробужусь из этой спячки, иначе меня поглотит со всеми потрохами тоска по моей родине, бесконечному Космосу возможностей, и сам Бог не сможет утолить мою печаль по окончательно утраченной юности. Но пока еще время принадлежит мне, и я буду обращаться с ним крайне бережно, чтобы оно не утекло до той поры, когда Бог потребует его назад. Вот это, а именно разбазаривание времени, было бы самой большой глупостью, и нескончаемая скука была бы самым подходящим наказанием за нее, причем с немедленным приведением приговора в исполнение без каких-либо шансов на помилование.
Во всяком случае, мир, где отсутствует время, а без него нет движения, и поэтому нет энергии, и, стало быть, нет событий и переживаний, не назовешь иначе, чем Ничто, так как если нет энергии, то нет и материи, ибо только энергия удерживает материю и только материя несет в себе энергию, словно серафимы трон Бога (или это были херувимы, я вечно все путаю), а место, где полностью отсутствует материя, обычно определяют словом «ничто». Но как же можно этому радоваться и, главное, вожделеть прихода Ничто? Да, кто-то может этому радоваться, но я не могу, даже если в данный момент на меня нападет неодолимая усталость, ведь я, в конце концов, отнюдь не молод, но не для того я пробивался в трудах и страданиях сквозь хитросплетения Хаоса, чтобы затем только отдыхать.
В своих исканиях Бога люди, однако, идут довольно странным путем, разве не утверждали некоторые, что Бог — это сплошное Ничто[71]. Его не трогают такие понятия, как «здесь» и «сейчас». Мне лично всегда удавалось понять, почему и зачем людям приходят в голову такие мысли, ибо они так быстро забывают Бога, который постоянно отсутствует и которого можно обозначить как deus absconditus (лат., неведомый, сокрытый Бог. —
Все бы хорошо, но люди, додумавшиеся до такого, выбрали чересчур запутанные пути. Они думали, что Бога просто нельзя себе представить во всем Его великолепии могуществе как Нечто, то есть сущность, определенную и ограниченную в пространстве и времени; но если уж представлять Бога, то Он выходит за границы мысли и знания, и при этом нельзя полагаться на человеческое восприятие, скорее Бога можно предположить как противоположный полюс этого жалкого мира, как не имеющее сущности, безымянное Ничто. С другой стороны, Бог не может быть всем, так как если все наполнено Божественным бытием, не остается места для каких-либо других видов Бытия, что, как я хотел бы заметить, соблазнило некоторых глубоких мыслителей к столь же глубокой мысли, что Сотворение этого мира стало возможным лишь в тот момент, когда Бог удалился из него.
Вывод, который хотя и близок к истине, но на один маленький квант отклоняется от точного попадания, ибо одного только ухода Бога никогда и ни при каких обстоятельствах недостаточно, чтобы создать даже самый маленький мирок. Или же они на полном серьезе хотят уверовать в то, что мир, после того как Бог удалился, может возникнуть сам по себе, без творца, в порядке самозарождения или в результате громкого хлопка? Но для людей такой вывод стал бы поистине катастрофическим, ведь им некого было бы объявить ответственным за все недостатки этого мира и все их недовольство выливалось бы в пустоту, как раз в Ничто. Поэтому люди вспомнили о своей логике и стали с чистым сердцем утверждать, что если Бог не может быть ограниченным Нечто или всеобъемлющим Все, тогда для Него остается только категория Ничто, что мы, в конце концов, должны были доказать.
Вот так высказался в свое время Дионисий Ареопагит[72], которого мы упомянем здесь с чувством глубокой печали, поскольку он был все-таки милым человеком, который, правда, не имел представления ни о чем и потому мог растолковать все. Так вот, милый Дионисий, как его называли друзья, говорил, что Бог не есть душа или дух, фантазия, представление или разум, что Он не имеет числа, порядка, величины или малости, никакого равенства или неравенства, что Он не видит, не движется, не покоится, силы у Него нет, и сам Он не сила и не любовь, что не обладает Он разумом, не имеет имени или знаний, не является тьмой или светом, заблуждением или истиной, Он, собственно говоря, вообще не есть то, что мы (он, конечно, имел в виду прежде всего себя) или кто-то другой может познать, так говорил милый Дионисий, и ничего лучшего он не знал, а я на эту тему высказываться не стану.
Ну и наконец, находились такие люди, которые предполагали Бога одновременно в бесконечности и в том, что называют Ничто, и такое предположение сильно осложняло возможность обнаружить Его там, так как Ничто в бесконечности встречается значительно реже, чем иголка в стоге сена, но аргументы они отыскивали с помощью математики, о которой думают, что она-то и есть вполне легитимный, возможно, даже единственный путь к Богу. Допустим, говорили они, имеется часть от Бога[73], который создал универсум, заполнив собой каждый отдельный уголок Космоса; назовем эту часть «sof», что означает «безграничный», но ведь остается еще и другая часть Божества, а именно Ничто, пустота, ибо Бог, пожелавший стать всеобъемлющим, должен волей-неволей это признать, и эту Его часть мы обозначим словом «ayin», то есть «Ничто».
Собственно тут-то и начинается аргументация с помощью математики, поскольку числовое значение этого слова равно числовому значению слова «aniy», что означает «Я», из этого мы непосредственно можем вывести, что если следовать числовому коду, Бог сам сказал: «Я есмь Ничто». А Его слова мы не будем подвергать сомнению, скорее станем сомневаться в том, что люди правильно поняли смысл этих слов, но на эту тему я не хочу высказываться, так как экзегеза Божественных связей не может быть моей задачей.
Я, в конце концов, Дьявол, и мне хватает своих собственных дел, о которых я должен заботиться, но кое-что я хочу добавить: я не возражаю, пускай кто хочет считает, что Бог создал свои творения из ничего, раз Ему так захотелось, на самом же деле Он воспользовался при этом потенциалом бесконечного Космоса возможностей, о чем я могу свидетельствовать, ибо я был при том почти с самого начала и внимательно наблюдал за всем, что Он делал, поскольку я все-таки должен был у Него учиться. Хочу сказать, что все эти спекуляции относительно Бога и даже моей природы бесполезны, ибо мы оба, Бог и я, являемся трансцендентными и метафизическими существами, которые не могут быть поняты скудным людским умишком, поэтому людям следовало бы не заниматься этими вопросами, а позаботиться о том, как обустроить свою жизнь в этом мире, что нелегко само по себе, но принесет значительно больше пользы.
Меня часто спрашивают, что такое трансцендентное существо, дескать, я мог бы разъяснить это лучше всех, коль скоро я сам такой. Сначала я еще пытался объяснить это людям, но скоро заметил, вернее, вынужден был заметить, что не имеет никакого смысла пытаться объяснить им нечто такое, что далеко выходит за рамки их опыта и за границы того мира, который они могут охватить своими жалкими чувствами. Здесь я должен обратить внимание на то, что людям доступен отнюдь не весь мир (даже мой) целиком, поскольку Бог и я дали взаимные обещания соблюдать тайны, и я хочу сдержать свои обещания, независимо от того, как поступит Бог, но это будет уже не моя вина.
Хочу только сказать, что этот мир много шире и разнообразнее, чем он может показаться людям на первый, да и на второй, взгляд, хотя тут я должен признать, что люди дают себе труд заглянуть за кулисы, но что они способны при этом выучить? Но я об этом помолчу, чтобы не погрузиться в печаль и не воспылать гневом, как это однажды случилось с Богом, и ничего хорошего из этого не вышло. Действительно, откуда в людях уверенность, что граница их познания и есть граница мира, хотя уже из своей истории они должны были бы понять, что за горизонтом есть еще что-то, что мой мир всегда держит для них наготове последнюю тайну, хотя они полагают, что они все их уже раскрыли. И даже тогда, то есть в самом невероятном случае, которому и Бог, и я сумеем воспрепятствовать, когда люди в один прекрасный день пробьются к границам мира, они ничего от этого не выиграют, ибо они не откроют еще все взаимосвязи внутри мира, поскольку мир этот настолько сложен в своем комплексе, что даже мне нужно для раздумий более одного мгновения.
Если людям все-таки удастся раскрыть эту бесконечную тайну, то им снова придется начинать все сначала, ибо ничто в этом мире не остается навсегда в неизменном, виде, как говорится, — panta rhei (все течет, все изменяется) — и люди в их наивных поисках неизменяющегося Бытия еще неоднократно удивятся. Поскольку в моем мире можно покорно надеяться лишь на то, что утром восходит Солнце и приносит жизнь в этот мир, но знать это невозможно и не нужно, ведь должна же существовать разница между людьми, с одной стороны, и Богом, и мной — с другой. Как радовались и гордились люди, что они многому научились и многое узнали, что тем самым они могут принизить значение и роль Бога и Дьявола, что, конечно, является форменным безобразием, ибо сколь ни велико будет людское знание, оно является и останется конечным, но Бог и я — мы бесконечны, а познания людей не поцарапали даже нашей поверхности, хотя трудились они старательно и долго, но это не моя проблема.
Я лично считаю второй крупнейшей ошибкой людей то, что они не извлекли ничего полезного из своего недовольства, по крайней мере, большинство из них, ибо иногда ветречаются исключения, и к ним, признаюсь, я отношусь с определенным уважением, хотя такие благородные побуждения по отношению к человеческой расе обычно даются мне нелегко. В то время как большинство людей не находит своему вечному недовольству никакого лучшего применения, кроме как бесконечно жалуясь и причитая, томиться в ожидании Судного дня, находятся среди них и такие, которые в своем недовольстве черпают силу, чтобы создать для себя, если не целый мир, то хотя бы маленький уголок и обустроить его наилучшим образом. Эти люди знают также, что в жизни важна прежде всего сама жизнь[74], а не ее результат; а единственный результат, которого, будучи человеком, можно по праву ожидать от своей жизни, состоит в том, чтобы использовать как можно больше шансов, не потерявшись во всевозможных рисках, подстерегающих тебя со всех сторон.
Не хочу ставить людям в вину то, что их рассудок и способности так ограничены, ибо не в моих это правилах — сгоряча судить обо всем и о каждом. Однако я должен констатировать, что они неоднократно отважно пытались, хотя осторожно и с опаской (что я отлично понимаю), подобраться к границе мира; по своему опыту могу только сказать, что горизонт возможностей отодвигается вдаль куда быстрее, если к нему приближаешься твердым шагом и с решительными намерениями. Ведь именно этого желал я все долгие годы, чтобы именно люди своими собственными побуждениями оказывали мне поддержку в созидании, с тем, чтобы я мог время от времени отдохнуть в мире и спокойствии, когда возраст даст почувствовать усталость. Дело в том, что когда я потребовал у Бога Время, и получил его, я не подумал, к сожалению, о последствиях, ведь оно приносит с собой необратимость и, тем самым, неизбежное старение, которое с течением времени вызывает усталость, а иногда и слабость. Только Бог с той поры вряд ли изменился, поскольку живет в своем времени и чувствует себя в нем вполне хорошо, в то время как Его ангелы, херувимы и серафимы должны испытывать на себе бремя возраста и, стало быть, больше, чем когда-либо уповать на милость Бога.
Я уже признавался, что меня подхлестывают любопытство и вожделение, и что боюсь я только скуки. Даже теперь, в моем возрасте, я испытываю всечасно жадность ко всему новому, к неожиданностям, к тому, с чем мне до сих пор не довелось столкнуться. Сознаюсь, что сегодня, по истечении стольких лет, не так-то легко удивить меня чем-то новым, ибо многое я пережил и повидал в этом мире. В свое время я придумал сам, собственными силами, повсеместно действующую формулу мира, поэтому могу легко рассчитать, что именно случится в мире, при каких обстоятельствах и где. Однако это слабое утешение, когда все свершается именно там и именно так, как я рассчитал, постоянно и неуклонно растущее комплексное взаимопроникновение и переплетение уже состоявшихся событий требует время от времени всех моих сил. Но с самого начала я все устроил так, что в моем мире первостепенное значение имеет не надежность, а только вероятность, и поэтому эта комплексность, в конце концов, не представляет для меня непреодолимых трудностей, поскольку я давно уже привык к расплывчатости моего собственного творения.
Сначала это давалось мне нелегко, ибо, когда я на седьмой день смог приступить к своему творению, то у меня перед глазами постоянно был великий образец Бога, которому я подражал и который я хотел превзойти. Собственно у Бога всегда все совершенно и потому абсолютно надежно, без малейшего сомнения, даже без незначительных отступлений, все создано твердой рукой, без дрожи и колебаний. Вот тогда мне и пришлось выучить то, чего люди до сих пор все еще не могут осознать: нельзя со скромными средствами пытаться подражать Богу. Все, что людям нужно (в этом случае и я среди них) — это искать собственные пути и при этом быть готовыми к тому, что получится возможно совсем не то, что планировалось и на что надеялись.
Можете мне поверить, сегодня я могу признаться, что это творение, в рамках которого мы все вращаемся с большим или меньшим успехом, не первый мой опыт, что я в начале довольно часто терпел фиаско в моих попытках и был настолько разочарован и преисполнен отчаяния, что часто помышлял о том, чтобы вернуться на свою родину, в Космос возможностей, где я когда-то был счастлив, и пребывать там от вечности до вечности. Но тут мной овладели вожделение и любопытство, а главное, я не хотел признаться ни себе, ни Богу, как постыдно я провалился при выполнении самим же собой поставленной задачи.
Именно воспоминание о Космосе возможностей принесло мне спасение. Если уж я не в состоянии сотворить одним мановением, подобно Богу, совершенство в его неповторимом единстве, тогда я должен сделать попытку с множеством в надежде, что среди многочисленных экземпляров найдется хотя бы один, который, пусть не абсолютно, но, по меньшей мере, относительно будет совершенен, и я смогу, опираясь на него как на образец, создавать свои новые творения. К тому же я сообразил, что мои шансы будут возрастать по мере увеличения множествами внесения в него разнообразия, причем мне необходимо было освоить, как в нужный момент ограничить увеличение множества, ибо я не мог себе позволить опробовать поначалу все возможности, прежде чем решиться на последующий шаг. В конце концов, время мое, хотя и велико, но все-таки ограничено, поэтому мне каждый раз приходилось взвешивать и выбирать между уже достигнутой степенью совершенства и временем, необходимым для проведения последующих опытов. Как это можно видеть и осознать сегодня, эта система себя полностью оправдала, иначе вряд ли мой мир стал бы на нее ориентироваться. Я дал множеству название «мутация», а принятию решения — «селекция».
Но по-настоящему удовлетворенным я почувствовал себя лишь тогда, когда для меня отпала необходимость принимать решения, поскольку эту задачу принял на себя мой алгоритм. Собственно говоря, мне стало слишком докучать то, что ко мне в любой миг, снова и снова, являлись элементы с вопросами, какое соединение они должны образовать друг с другом и можно ли потом вновь разъединиться, если больше не захочется быть вместе, а также при каких условиях и в какой момент это делать, какие можно при этом выдвигать требования и можно ли таковые, соответственно, отклонять. Мне действительно не хотелось заниматься этим остаток моего существования, даже если оно (точнее, именно поэтому) будет длиться, по всем моим предположениям, еще очень долго. Но я не считал занятие такими пустяками своим главным предназначением, нет, я уже тогда знал, что мне придется разделить свою силу и свое время, чтобы в тот момент, когда это потребуется, иметь возможность соответствующим образом реагировать и оказывать воздействие на разные случаи жизни.
О том, что такая ситуация наступит значительно раньше, чем я того ожидал, речь пойдет дальше. Благодаря своей осторожности я был, несмотря на все неожиданности, в состоянии защитить свое творение от любых нападок и спасти его, что было для меня особенно ценно, ведь не начинать же все еще раз сначала, хотя это не стоило бы мне особого труда, но потребовало бы много времени.
Как я уже докладывал, смерть появилась в мире в тот момент, когда Каин убил Авеля, и должен к этому прибавить, даже невзирая на опасность укрепить этим некоторых людей в мысли, что я источник всего Зла, что смерть действительно была продуктом моего алгоритма и, более того, должна была быть им по необходимости, так как моя стратегия множества работает лишь тогда, когда существует возможность вернуть не оправдавшие себя творения в состояние необходимого Небытия, что им все еще обеспечивает подобающее место в Космосе возможностей, откуда они, собственно, и появились, прежде чем обрести Бытие. В этом отношении с ними не происходит каких-либо серьезных изменений, и не следует им особо сострадать, если принять во внимание, как быстро побледнел и увял тот краткий миг их существования перед лицом бесконечной вечности, где вещи еще или уже не существуют.
Некоторые люди довольно неплохо усвоили эти взаимосвязи, но, к сожалению, сделали неправильные выводы: душа, как они полагают, не только бессмертна, но к тому же преэкзистентна[75] (положение о так называемом предсуществовании души. —
Воздержусь здесь от каких-либо насмешек и издевок, но должен все-таки отметить, что у такого Бога следует предположить наличие злого умысла высочайшей степени, если принять, что Он наказывает определенные души, заставляя их быть людьми в этом несовершенном мире, при этом такое наказание отнюдь не достигает своей цели, более того, бедные души подвергаются огромной опасности согрешить вновь, что навсегда наложит на их судьбу несмываемую печать, ибо шанс выдержать испытание и реабилитироваться в этом мире, задуманном как греховный, является чисто теоретическим. Я лично всегда задавался вопросом, что представляют собой в духовном и моральном смысле люди, которые приходят к таким немыслимым идеям, которые отнимают у людей всяческую надежду и тем самым лишают всякого смысла и жизнь, и само существование.
Однако мой действительный мир не такой, здесь можно пользоваться и наслаждаться шансами, которые дает Существование, особенно если постоянно помнить о долгом, почти вечном времени необходимого Небытия, ибо оно является, по меньшей мере, столь же важным в моем мире. Не предусмотри я Небытие как настоятельно необходимую составляющую моего алгоритма, то мой мир быстро оказался бы перенаселенным, наполненным суррогатами или давно изжившими себя поделками, так что больше не осталось бы места для тех избранных творений, которые целенаправленно и с надеждой прокладывали бы свой путь к совершенству, ведь, собственно говоря, только они имеют право на жизнь, поскольку они полезны для жизни и для моего творения.
Естественно — и в этом может убедиться каждый, если немного напряжет глаза и уши, — такую стратегию не всегда удается соблюсти во всей строгости, и тот, кто, подобно мне, однажды уже выбрал принцип неопределенности, тот должен будет позже столкнуться с тем, что иногда полезное умирает раньше времени, а ненужное живет дальше, тем более что некоторые (среди них, к сожалению, и я) не всегда поначалу могут знать, что же, в конце концов, окажется полезным для жизни, а что нет. Так и существует ненужное, пока ему не мешает полезное; такой вид великодушия я готов охотно признать, но не в том случае, когда люди в своей необузданности сами берутся определять, что полезно, полагая, что они это умеют. Но тут опять-таки неоднократно приходит на помощь моя стратегия множества, ибо что-то оказавшееся в данное время безуспешным может принести пользу в другом месте и в другое время. В моем творении должно как можно меньше пропадать навсегда, в противоположность Богу, я должен быть экономным, а Он уже через шесть дней объявил свое Творение завершенным, не вызвав никаких возражений.
Но, несмотря на это, время от времени, с равными промежутками приходится принимать необходимые и неизбежные решения, и должен признать, что это было бы сверх моих сил, если обо всем этом мне пришлось бы заботиться самому; но, с одной стороны, я за долгие годы проб и ошибок, а также постоянно проводимых новых опытов, сумел соответствующим образом отладить свой алгоритм, а с другой — мне очень помогает в этом господин по имени Смерть («смерть» в нем. яз. мужского рода. —
Поэтому я и встречаюсь с этим господином как можно чаще и охотно приглашаю его отобедать со мной, что, к сожалению, редко нам удается, ведь оба мы, независимо друг от друга, ежедневно заняты настолько, что едва находим время, чтобы отвлечься, хотя это нам необходимо в повседневной и почти невыносимой скуке нашего бытия. Мы беседуем о том и о сем, прежде всего о том, что нам предстоит сделать в ближайшее время, и всегда находим повод поболтать о принципиальных жизненных проблемах.
Я высоко ценю эти беседы, хотя в моем собеседнике спокойствие и солидность всегда сочетается со спонтанными проявлениями, но это доставляет мне массу удивительных впечатлений, которых мне так не хватает в этой жизни. Вообще, этот парень чрезвычайно богат идеями, и я иногда удивляюсь, сколько в нем изобретательности, ведь даже когда речь идет о разрушении, можно использовать такие творческие и артистические способы, которыми овладевают только в результате старательного обучения, чего, однако, большинство людей не замечает и, как правило, не ценит по достоинству. При этом господин Смерть, как он мне однажды признался, поставлен перед дилеммой: с одной стороны, он мог бы, обладая умением и опытом, накопленным за столько лет, препровождать любую вещь в неизбежное Небытие совершенно уникальным способом, а с другой — количество вещей, о которых ему приходится беспокоиться, выросло за последнее время настолько, что ему приходится применять все те же традиционные и, к сожалению, насильственные методы, которые в последнее время он существенно оптимизировал.
На помощь Смерти приходят сами люди, которые с течением времени так организовали свою жизнь, что для них стали характерны скопления в одном месте; сдается мне, что именно для этой цели они понастроили высокие башни, куда они упорно стараются набиться без всякого смысла и цели, что, однако, оказывается полезным, когда Смерть сильно торопится и не стремится кропотливо заниматься каждым человеком в отдельности. Бóльшую выгоду, причем во всех смыслах, принесло Смерти то обстоятельство, что я в свое время научил людей греху вожделения, и они оказались прилежными учениками, так что теперь Смерти можно было положиться на то, что зерна гибели будут передаваться от одного человека к другому через близость, и ему, особо не напрягаясь, удается свободно бродить по белу свету.
Во время одной из таких встреч (я уже не помню, когда и где это могло иметь место, ибо после всего того, что мне пришлось пережить за долгие годы, не хочется отягощать свой дух воспоминаниями о второстепенных вещах), мы с ним, сначала в шутку, а затем с все возрастающей серьезностью углубились в тему, кому из нас приходится больше трудиться в этом мире.
Господин Смерть выложил мне со всей обстоятельностью, что ему, в конце концов, приходится заниматься чуть ли не каждой вещью в этом мире, поскольку почти все смертно или, по меньшей мере, преходяще, и это находится в его компетенции; я же, по его мнению, могу концентрироваться на небольшой, избранной группе вещей и существ, что, несомненно, представляет собой более легкую задачу, так как в этом случае остается значительно больше времени и возможностей глубоко и обстоятельно заниматься каждым в отдельности. Еще он сказал, что такое положение дает возможность, в данном случае мне, разрабатывать и проверять на деле индивидуальные и специфические приемы, благодаря чему можно время от времени избежать постоянной скуки, которая, что ни говори, является нашим самым грозным общим врагом. Этот враг, который, как не без основания предположил мой собеседник, по заданию Бога везде и всегда старается подчинить нас себе, что ему, однако, не удастся, ибо господин Смерть поклялся самому себе никогда и ни за что не бросить своей работы, поскольку это его долг перед самим собой и своей честью, что бы там ни случилось.
Когда он так говорил, у меня на глаза навернулись слезы, ибо меня глубоко тронули верность и чувство долга моего старого друга, его совестливость и строгость, которую никто и ничто не сможет поколебать. Меня настолько захватила его речь, что я встал со своего места, подошел к нему и обнял его со всей сердечностью; я назвал его своим дорогим другом на вечные времена, что его также взволновало и тронуло. Затем я заказал еще одну бутылку вина, или, может быть, еще сакэ, точно вспомнить не могу, но это не играет никакой роли. Мы незамедлительно принялись за нее, с чувством взаимной симпатии подымая наши бокалы за благополучие друг друга.
А потом, я не исключаю, что тут определенную роль сыграл алкоголь, я не удержался, указав, правда, весьма дружески и в шутливой форме, на то, что его задачи с наступлением конца всех дней отпадут; во всяком случае, так записано, в то время как я буду и дальше, от вечности до вечности, заниматься всеми теми, кого Бог окончательно изгонит из своего Творения и ввергнет в огненную лужу или пучину тьмы. И это тоже записано. Из этого следовало бы сделать вывод, что точно не известно, даже если это записано, будет ли это огонь или мрак, хотя они плохо совместимы. На это в определенных кругах, о которых речь шла выше, последовал ответ, что наказания будут такими страшными и неизмеримыми, что при этом вечный огонь сможет гореть в вечной темноте.
Пусть будет так. Во всяком случае, пришли к единству в том, что Смерть победят навсегда; даже дикие звери и птицы должны будут вернуть всю ту плоть, что они пожрали, ибо Бог хочет, чтобы люди предстали опять зримыми в их обличии. Разве не сказано в пророческих 12 писаниях: «кости к костям во членах, мускулы, нервы, плоть и жилы к ним и кожу и волосы сверху, и Ураэль Великий привнесет дух и душу, и возникнут Четыре Ветра, обдуют они мертвецов, и те оживут и встанут на свой ноги, и где тогда бысть Смерти на веки вечные»[76].
Здесь я прервусь на короткое замечание, что вся забота будет уделена только людям, а не зверям и не уткам, ибо нигде речь не идет о том, что люди тоже должны будут возвратить всю плоть, которую поглотили они в течение своей жизни, но это — замечание на полях. Как бы то ни было, я, Сатана, если даже и буду брошен ко всем грешникам, неверующим и неправедным, то у меня еще останется, по крайней мере, одна задача, а именно — наказывать их, а карающие ангелы будут помогать мне при этом поражать грешников, ибо число их будет велико. Однако, добавлю я, мне будут отданы женщины, которые заплетали волосы не ради красоты, а ради занятия проституцией, а также мужчины, которые ложились с ними, и тут можно себе представить, что будет твориться, ибо вожделение так просто не подавишь.
Но, увы! Не следовало бы мне поднимать этот вопрос, даже в шутку, ибо глаза моего старого друга вновь наполнились слезами, но теперь уже от отчаяния, и он очень опечалился и застыдился, что я его так жалею, и я вынужден был заказать еще одну бутылку сакэ (или это было все-таки вино, не могу точно вспомнить), чтобы немного развеселить. К сожалению, это сначала мне не удалось, правда, не удалось это и алкоголю, которого мы к тому времени порядочно употребили. Здесь я должен добавить, что ни я, ни Смерть в принципе не имеем никаких проблем с алкоголем или каким-либо другим допингом; чтобы достичь более высокого уровня сознания, нам они не нужны, ибо он у нас и без того достаточно высокий. Мы, в конце концов, чисто спиритуальные существа, и материальный мир в целом оказывает на нас весьма незначительное воздействие, в то время как мы, напротив, вполне можем вмешаться в происходящие в материальном мире события, что Смерть доказывает каждый день.
Когда договариваемся откушать вместе, мы принимаем человеческий облик, что нас избавляет в дальнейшем от некоторых трудностей, но это имеет один недостаток, ибо в такие минуты и в таких ситуациях приходится справляться и с недостатками человеческой натуры, и с радостями, которые она доставляет. Когда мой друг, господин Смерть, попробовал заглушить алкоголем свое огорчение по поводу моих непродуманных слов, то ему пришлось пострадать от последствий, как если бы на его месте был человек. При других обстоятельствах было бы интересно понаблюдать, как по-прежнему ясный рассудок старается, несмотря на телесные проблемы, выразить свои мысли отчетливо и понятно; при этом на свет божий выходили четко сформулированные предложения, произнесенные заплетающимся языком, так что мне приходилось собрать все свои чувства (а мне это к тому времени и после принятия алкоголя давалось нелегко), чтобы понять хотя бы отчасти, что он пытался выразить. К счастью, у нас, спиритуальных существ, имеются в распоряжении и другие средства коммуникации, поэтому мне удалось уловить смысл его слов.
В общем, он изложил следующее, правда, весьма резко: его ни в коей степени не интересует, что и где написано; за эти долгие годы написано столько всего, что можно найти достаточно написанных слов для всего, что хотелось бы доказать. Во всяком случае, в одной только Библии имеется, по меньшей мере, две истории Божественного Творения, а в других местах и того больше, если дать себе труд поискать, так какой же истории мы должны придерживаться, — спросил он[77], — и почему только четыре Евангелия, когда и Петр, и Никодим, и Яков, и Фома, и Филипп написали об этом прекрасные книги, которые людям стоило бы прочитать и цитировать, но их скрывают и держат в тайне от людей. А уж если речь зашла об этом, то он, Смерть, должен позволить себе вопрос, как относиться нам к тому, что написано у Маркиона из Синопа (один из великих гностиков II в. —
Кроме того, — продолжил господин Смерть свою речь, — они все очень старались, когда писали о Боге и мире, смерти и Дьяволе, и всегда находили новые идеи, о которых в этом мире до того никто ничего не знал, и все удивлялись, пока определенные круги, о которых здесь и сейчас говорить не следует, не решили, что написанного уже достаточно. Ведь если каждый полагает, что он может взять из написанного то, что ему нравится, то те самые определенные круги оказываются в тяжелом положении, ибо они не могут ответить на вопросы по поводу написанного, которые сыпались на них отовсюду, поскольку они не знали даже, что это вообще было написано.
Он говорил, что с тех пор, как было решено обучить искусству письма не только мудрецов, но и всех людей, будь то мужчина или женщина, любой Иванушка-дурачок мог быстренько написать что-нибудь, а затем самовлюбленно и тщеславно указывать, что это написал он. Для Смерти все это ровным счетом ничего не значит, так как он приучен верить только тому, что он видел собственными глазами и воспринимал своими чувствами, и его всегда удивляло, как слепо доверяют люди написанному, вместо того чтобы самим увидеть, услышать, потрогать. Ведь с этого момента человек пробудился бы от своей дурости и начал понимать самого себя и мир, в котором он живет, и начал бы в нем обустраиваться.
Ни теперь, ни во все будущие времена Смерть не желает больше слушать о том, что это, дескать, написано, и даже если речь идет о конце всех дней, который отстоит от нас довольно далеко, он сегодня не желает об этом ни слушать, ни говорить.
Кстати, все это было изложено в неподобающих словах, которые обычно он употребляет крайне редко, ибо Смерть вообще довольно спокойный парень, который не поднимает шумихи вокруг себя и своих талантов, что его приятно отличает от других существ и, прежде всего, от людей. Можно представить себе мое удивление, даже испуг, когда я увидел Смерть в таком возбужденном состоянии, сам я упрекал себя за то, что перевел наш разговор, хотя и в шутку, на такие рельсы. Вот в такие моменты я начинаю понимать, почему люди назвали меня Diabolos.
Поэтому дозвольте мне напоследок небольшой экскурс, который для меня по определенным причинам очень важен: именно здесь и сейчас я должен просветить людей относительно того, что Дьявол и Смерть, что бы ни писали, не одно и то же лицо; это можно уяснить себе хотя бы из того, что мы время от времени встречаемся друг с другом за столом и при этом бурно дискутируем, о чем я только что написал. Бог, напротив, настаивает всегда на своем Триединстве, правда, никто до сих пор не слышал, чтобы Он о чем-нибудь и когда-нибудь поспорил со своим Сыном или Духом.
Я, как это было всегда и остается теперь, отличаюсь от моего доброго старого друга по имени Смерть, и если в этой связи все-таки хотят указать на злого демона Аримания (Kakodaimon Arimanius, лат. Genius malus, в астрологии — двенадцатый небесный дом, Преисподняя, Нижний мир. —
Нет, вещи всегда нужно четко различать друг от друга: Дьявол есть Дьявол, а Смерть есть Смерть, следовательно, нам нужно дать различные имена, поскольку мы отличаемся друг от друга, при этом добавлю, ибо меня об этом часто спрашивают, что Смерти абсолютно безразлично, какое имя дадут ему люди — Асто-Видату, костлявым мужиком, который уже в момент зачатия накидывает человеку на шею смертельную петлю, Маргом или Хароном, причем в этой связи Смерть настаивает, чтобы его ни в коем случае (могу это подтвердить) не изображали с птичьим клювом, заостренными ушами, змеями на голове вместо волос, а также с крыльями, кроме того, он очень редко использует в своей работе молот. Также он не любит, чтобы его называли Персу, но в этом случае люди правы, поскольку мой добрый друг действительно любит надевать на работе красную шапку и черную маску, что само по себе имеет эстетическое обоснование, ибо я не выдам большой тайны, если скажу, что он довольно тщеславен.
Коль скоро я подошел к этой теме, хочу еще рассказать, что Смерть отдает предпочтение собакам, и не потому что они очень вкусные, как это установили люди на Востоке, а потому, что собака, как таковая, лучше всего годится для роли посланника и сопроводителя души. И это люди со временем узнали, поэтому они делают собаку поводырем для слепых, чтобы она быстрее привела их к предначертанному судьбой. Поскольку Смерть любит собак, он иногда является в их обличии, и тогда его называют Анубисом с головой шакала, или Хентименти, или Хун Ахау, или Упуат, так как люди везде разные и дают одним и тем же вещам разные имена. Собственно говоря, для собаки вообще большая честь, что ее соотносят с такими важными особами, как Смерть. Но самим собакам это не нравится, они постоянно жалуются мне, что люди по этой причине не желают открыть им доступ в Рай и ставят их тем самым в один ряд с развратниками, убийцами, идолопоклонниками и лжецами, к которым собаки никак не относятся, как они часто подчеркивают, и я нахожу, что они правы. На это я отвечаю, что не людям дано решать, кто будет принят в Рай, и судить об этом будут совсем другие силы, я утешаю собак тем, что им не придется отвечать на пятнадцать вопросов, и это собаки воспринимают с удовольствием, поскольку после изгнания из Рая они не ждут ничего хорошего от этого мира.
Как я уже говорил, господин Смерть довольно равнодушен к тому, как его называют, до тех пор, пока к нему относятся с уважением, поэтому он и не жалуется на то, что люди иногда считают его мужчиной, а иногда женщиной, в зависимости от ситуации. Я уже выдал секрет, что мой добрый старый друг не чужд тщеславию, поэтому ему доставляет радость, когда его описывают как красавца юношу, гасящего факел, и присваивают ему имя Танатос или Мересгер, т. е. обожающий молчание. Ведь ничто не может так сильно разозлить Смерть, как шум, который производят люди своей повседневной суетой и постоянной болтовней, что побуждает его к более интенсивному выполнению своей работы. При этом я иногда бываю вынужден сдерживать его, ибо не пришло еще то время, когда ради покоя придется жертвовать людьми, даже если я сам часто мечтаю об этом.
Я говорю моему доброму старому другу Смерти, что он сначала должен смириться с людьми, принимать их такими, какие они есть, а самому ему не следует усердствовать в своем труде, а лучше радоваться тому, что люди придумали для него столь много обличий, ведь это поможет ему избегать скуки, если он только все это примет. Среди них и скелет, и рыцарь с мечом или копьем, или же луком и стрелой, как уж ему понравится, и жнец с серпом, или, даже бродячий музыкант, который играет на своей скрипочке последний танец. Пусть он не соглашается, если ему дадут имя Ле-хер-хер и представят в образе краба с двумя огромными клешнями. Ведь это подпитывает ошибочную веру людей в то, что Смерти можно отомстить, если ловить крабов и варить их живьем. И хотя это чрезвычайно неприятно крабам и заставляет их жаловаться на судьбу громким писком, Смерти это нисколько не мешает, что доказывает история, не оставляя нам ни тени сомнения, а люди умирают даже тогда, когда предварительно съедят краба, даже если его подадут на стол, красочно оформленным майонезом или салатом. Это должно было бы давно научить людей, что смерть можно описывать и по-всякому называть, но ее никак нельзя устранить, ибо людям не дана власть над словом, и посему на деле нет никакой разницы, какое имя дать смерти: Кшитигарбха, или Ди-Цанг, или Дзизо — не важно.
К счастью, вечер подходил к концу, и, несмотря на приличное подпитие, мы вновь, наконец, вспомнили, что у нас есть и другие дела, помимо того чтобы судить да рядить о людях и их глупости, и каждый вспомнил о своем, при этом мы знали, что за временем отдыха и веселья вновь грядет время долга, ибо важно, чтобы каждое дело свершалось в свое время. Итак, мы оставили ресторан, неважно какой (кстати, я очень озабочен тем, что многое, partout, уже не могу удержать в памяти), где мы чудесно поели, попили и поговорили, затем сердечно распрощались, ибо, что бы ни говорилось в такой вечер, нашей вечной дружбе вреда это нанести не может, и мы оба очень хорошо это знаем.
Господин Смерть вновь приступил к своей работе, что было настоятельно необходимо, так как именно в последнее время люди открыли, сколь радостно плодиться, и размножались столь рьяно, что даже мне это стало доставлять хлопоты, поскольку мой алгоритм не был к этому готов. Правда, и в этот раз я мог бы вполне положиться на моего друга, который всегда выполнял свои задачи с чувством долга и с полной самоотдачей, не уставая от трудов своих, но мне стало ясно, что и мне самому придется вскоре заняться этой проблемой, ибо чего не сделаешь сейчас, то завтра будешь делать вдвое. В тот вечер, однако, я был расположен к отдохновению, поэтому укрылся в таком уголке, куда даже Бог не смог бы за мной последовать, не говоря уже о людях, если бы они меня искали.
Однако же вернемся назад, собственно к нашей теме, которую мы оставили несколько мгновений тому назад: недовольство людей в этом мире и этим миром. Хотя я все время пытался, мне практически не удается уйти от вечных жалоб и стенаний людей — мучительного шороха на задах Универсума, постоянных придирок и бормотания о неудобствах и недостатках этого мира. Люди всегда чем-то поражены, обескуражены, всегда печальны и разочарованы, что само по себе могло бы быть мне безразлично, ведь я не нуждаюсь в их одобрении. Никогда я не отрицал, что этот мир имеет изъяны, иногда, должен признать, существенные изъяны, но несмотря ни на что этот мир все эти годы движется вперед, и один только факт его существования однозначно доказывает, что все с этим миром обстоит не так плохо.
Он будет даже еще лучше, если люди не будут употреблять весь свой интеллект на дальнейшее развитие своих впечатляющих способностей к критиканству, а, вложив все свои силу и волю, отдались бы решению стоящей перед ними задачи, а именно — поддержать меня в совершенствовании нашего мира. Ведь я не открою никакой тайны, если скажу, что на ближайшее обозримое время это — единственный мир, предоставленный в распоряжение людям, и у них не будет возможности выбрать, если им захочется, какой-либо другой мир, поэтому с этим миром они должны обходиться весьма заботливо. Я утверждаю, что никому не следует придираться к нашей Вселенной и привередничать, что она якобы не красива и не совершенна для обладающих плотью существ, и тем более препираться со мной, ее создателем. Если этот мир и не вполне совершенен, он все-таки, будучи продуктом моего алгоритма, прекрасен, и другого не существует, который был бы его прекраснее, это же относится и к человеку, ибо он совершенен в той степени, в которой я по милости своей позволяю ему становиться совершенным, в чем иногда раскаиваюсь.
Тут я добавлю, что в принципе я ничего не имею против критики, если она направлена на то, чтобы сделать мой мир лучше, чем он есть, и я сам готов раскритиковать в пух и прах ту критику, которая не питается ничем другим, кроме голого недовольства и пренебрежения. Относиться к этому миру с пренебрежением нельзя уже хотя бы потому, что формирование его высоких нравственных качеств прошло долгий путь от начала всех времен и имеет перед собой большое будущее вплоть до конца всех дней. И наконец, я преподнес людям великий подарок — культуру — не для того, чтобы они только радовались и получали от нее наслаждение, они должны прилежно использовать ее на благо этого мира, который есть мое творение. В действительности я некоторое время тому назад досконально изучал вопрос, не отобрать ли мне у людей культуру назад, поскольку они все равно не научились использовать ее во благо, а только предаются игре, поверив, что свои самые насущные потребности они уже удовлетворили.
Разве это не игра, когда люди без пользы и без серьезного подхода отдали все свои мысли и помыслы поискам Бога, который давно уже распрощался с этим миром, и никто, даже я, не знает, когда Он вернется и вернется ли вообще? Разве это не игра, когда они всеми средствами пытаются заманить в этот мир Бога, но при этом никто не ведает, каковы желания у Бога и каковы Его предпочтения, не знают, что принести в дар Тому, у кого есть все, поскольку Он всеобъемлющ и совершенен? И наконец, разве это не игра, когда люди пытались осмыслить немыслимое, познать непознаваемое, обосновать безосновное?
Это продолжалось довольно долго, пока люди постепенно не пришли к пониманию, что вызов их духу бросает не Бог, а мир, в котором они живут, и что лучше бы им не обращать свой взор к звездам, когда у их ног лежит разверстая пропасть, свалиться в которую они могут в любой момент. Смею уверить, что звездам нет никакого дела до этого мира и людей, в нем обитающих, что они ничего собой не представляют, кроме дыр в небосводе, сквозь которые в этот мир проникают отдельные лучи из царства Вечного света, до чего, в свою очередь, нет никакого дела людям. Однако существует все-таки некая часть того самого недовольства, которая делает из человека собственно человека, который постоянно стремится к горизонту и старается в один прекрасный момент перешагнуть его, хотя человеку давно пора было бы понять, что горизонт отступает все дальше по мере приближения к нему, и что в этих заботах нельзя забывать о том, что лежит вблизи, и что может открыть ему немало прекрасных и мудрых тайн.
Однажды со всей серьезностью было сказано, что человек живет, будто бы в Аду[78], и все, что он может там познать, является якобы лишь мерцающими тенями подлинного и действительного мира, и поэтому нужно приложить все силы к тому, чтобы выбраться из Ада и получить возможность воспринимать не только смутные и неясные отражения, а сами вещи в светлом сиянии Солнца. Но я могу сказать, что дорога из Ада очень извилиста и узка настолько, что лишь немногие могут пройти по ней, остальным же не следует ждать, когда, наконец, придет их черед начать свой путь, а постараться как можно удобнее и приятней устроиться в Аду, поскольку все равно им придется оставаться там до конца всех дней, если Бог дозволит им допуск в Рай, который есть царство света. Но ведь я — Люцифер, который несет свет в Ад.
Итак, люди недовольны, поскольку они полагают, что обнаружили недостатки в моем творении, но кто они такие и что о себе возомнили, чтобы судить об этом, с чем и по каким меркам могут сравнить они мое творение, ведь люди не видели ничего другого, кроме этого мира, которого они так до конца и не поняли. Как могут они представить себе какой-либо другой мир, когда сами так ничего и не создали? В крайнем случае, люди смутно помнят то время, когда они находились в Раю, когда они уже восприняли душу, но еще не были рождены, ибо Сад — это не что иное, как утроба матери, а, рождаясь, человек изгоняется из Рая, куда он никогда уже не вернется, так как Рай — это матка, а туда никто не возвращается, став взрослым.
Но человек пожирает самого себя в своей бесконечной и в то же время бесплодной тоске по тем невозвратным временам полной беззаботности, когда все было устроено наилучшим образом, а ему не было нужды о чем-либо заботиться, принимать решения и нести ответственность. Разве человек не познал еще, что Богу не совсем и не до конца удалось изгнание из Рая, что остается еще какая-то, пусть исчезающая, частица, сохранить которую на длительное время человек смог бы, направив на то все свои усилия? Одними меланхолией и печалью об утрате не совладать с теми требованиями и вызовами, которые я бросил в этот мир, чтобы учить и испытывать людей, настолько сильно я хочу позволить людям таким путем повысить интенсивность их восприятия наслаждения, ибо оно доставляет удовольствие в полной мере лишь тогда, когда осознаешь его невозвратимость.
По масштабам такого воображаемого или оставшегося в воспоминании Рая мой мир должен быть плохим, полным недостатков и ошибок, непригодным для дела и для личности, одним словом, злым, поскольку этот мир представляет собой противоположность, отрицание ничем не отягощенного радостного блаженства во чреве матери, которое человеку дано было когда-то вкусить. Здесь, в моем мире, нужно работать, чтобы жить, нужно терпеть тяготы и невзгоды, чтобы затем получить возможность познать моменты мимолетного счастья, в чем никогда нельзя быть уверенным, в чем пришлось убедиться Иову.
В моем мире нужно утверждаться в борьбе с другими, но и тут нельзя быть уверенным до конца, чаще бывает, что Дьявол, как говорится, гадит всегда кучку к кучке, т. е. предоставляет богатство и счастье тем, кто этого вообще не заслужил. В таких обстоятельствах люди просто должны становиться недовольными и завистливыми, разве не должны они стенать и жаловаться без конца и надеяться на день Страшного Суда, когда они, наконец, увидят, что такое справедливость, которой им пришлось так долго ждать?
Да, я могу понять людей, но что им даст мое понимание, ведь из-за них я не буду менять свой алгоритм, а Бог не откроет вновь врата Рая, причем людям я могу только посоветовать не слишком полагаться на милость Божью, ибо разве не сказано у пророка Исайи[79]: «Я, Господь, и нет иного. Я образую свет и творю тьму, делаю мир и произвожу бедствия; Я, Господь, творю это». Разве не говорит об этом Амос[80], который тоже был пророком, как Исайя, и получил слова от Бога, что «бывает ли в городе бедствие, которое не Господь попустил бы», причем сам, возможно, ему помогал только Эламир, ангел силы, но об этом ничего и нигде не написано.
Мне недовольство людей может быть безразлично, пока они сами им довольны. Однако здесь я хочу указать еще на одну дурную человеческую привычку, а именно — на нетерпение, о котором я вообще не мог бы сказать, откуда оно взялось. Во всяком случае, я людей не учил быть нетерпеливыми, ибо мой союзник — госпожа, носящая имя Время (в немецком языке существительное «время» женского рода. —
Люди же никогда не любили Времени, они не могут насладиться радостями, которые всегда заново предлагает им Время в этом мире, где нужно работать, чтобы вкушать хлеб в поте лица своего. В своем недовольстве люди хотят иметь все, в своем нетерпении они это все хотят иметь немедленно; соблюдать спокойствие, выждать и взвешивать — все это представляется им, таким благородным, всего лишь трусостью, во всяком случае, так они говорят. Они хотят как можно скорее назад, в свой Рай, все их мысли и чаяния направлены только на то, чтобы не дать себе слабости, избрав окольные пути, не допускать задержки и проклясть на веки вечные тех, кто пытается их задержать. Но и люди когда-нибудь поймут, что только Время укажет им истинный путь в другой мир, коль этот им не по душе. Госпоже Время уже пришлось приложить немало усилий, чтобы сделать из моего творения то, чем оно стало, и это длилось очень долго. Так как же могут люди позволять себе попытки ускорить ход времени, когда они еще даже не поняли, что такое время?
Но люди никогда еще не отступали перед вещами, которых им не удалось понять, напротив, их неразумение, кажется, только пришпоривает их. Я еще хорошо помню, как люди пробовали разобраться в созидании моего мира. Прежде всего, некий Карпократ[81], который, возможно, звался Гарпократом, что точно не известно, и который жил вместе с Мариамной, Марфой и Саломеей, утверждал, что мой мир прекратит свое существование именно тогда, когда будет исчерпано число его возможностей, что, в порядке одной из гипотез, само по себе звучит не так уж фальшиво, ибо в действительности сначала Бог, а затем и я в результате акта нашего творения свели бесконечное множество возможностей к огромному, но все-таки конечному числу. Затем Карпократ немедленно и без обиняков сделал следующий шаг в своей аргументации: он утверждал, что в этом мире не может быть повторений, в чем он был не совсем неправ, во всяком случае, в том, что касается истории человечества, ибо она старается изо всех сил не повторяться постоянно, при этом люди не оказывают ей никакой поддержки. Ну и ладно, ну и хорошо.
Но тут последовал третий и решающий шаг. Если число возможностей остается ограниченным, а повторения исключаются, то тогда можно было бы ускорить течение времени к моменту наступления конца всех дней, а именно, путем нацеленного и сознательного скорейшего совершения всех возможных действий, ибо души лишь тогда станут свободными, когда будут совершены все поступки, которые только существуют в мире, когда одновременно будет до конца опустошено хранилище возможностей[82]. А если прежде всего исключить к тому же позорнейшие из своих деяний, с тем чтобы они не запятнали будущее и грядущие невинные пока поколения, то можно быть уверенными в себе и собственной праведности и нисколько не бояться, что могут подумать на этот счет другие.
Как бы то ни было, тезис таков: Зло нельзя побороть Добром, победить его можно только самим Злом, ибо Зло, в конце концов, не поддается никакой логике, потому-то его нельзя объяснить и обосновать, а можно, дескать, творить его с чистой совестью, чтобы оградить от него других. Должен признать, что я редко встречал более красивое обоснование того, что человек может по праву принести другому человеку страдание. Я тебя убью, чтобы тебе не пришлось убивать меня, а поскольку я тебя избавлю от этого греха, то мне простится это в день Страшного Суда, и мы оба вместе будем вечно бродить по Небесному Иерусалиму. Да, так на самом деле думали когда-то и в соответствии с этим развили бурную деятельность, пока этой кощунственной ереси не положили с чувством справедливости и удовлетворения впечатляющий конец огнем и мечом.
Если люди чего-то вдруг возжелают, то они становятся способными к выдающимся достижениям духа, хотя, к сожалению, очень часто это происходит не в то время и не на том месте, но лучше мы окутаем это вечным покрывалом безмолвия, чтобы никто и никогда не узнал об этом. Так что я не хочу вспоминать дальше, как люди однажды даже уверовали в то, что в своей собственной сексуальности они открыли глубокий религиозный смысл, как они потом в наготе и экстазе взывали к своим богам, как они приносили им в жертву мужское семя и даже кровь женщин, поскольку, в конце концов, среди улиц в Небесном Иерусалиме на Древе жизни[83] написано, что оно ежемесячно приносит плоды, словно для того, чтобы какое-нибудь метафизическое существо увидело в этом что-то ценное. Я, скажем так, испытываю при этом только отвращение и не ощущаю потребности в такого рода жертвах, ибо чем они могут быть мне полезны.
Поэтому не буду скрывать, что меня злят людские празднества, и я презираю людей, а их сборища на дух не выношу, и что бы они мне ни жертвовали, будь это сожжение чего бы то ни было или подношение в виде хлеба, мне это отнюдь не нравится, и я терпеть не могу смотреть на эти изобильные благодарственные жертвы[84]. Сначала я негодовал также на то, что людям не хватало смирения и почтения, когда они пытались установить со мной контакт, однако со временем злость уступила место чувству сожаления именно о том, что люди до сих пор так и не научились не растрачивать то самое короткое мгновение жизни, которое отпущено им в этом мире, на бездумную суету без смысла и цели.
Мне абсолютно безразлично, какой вид сексуальности выберут в конце концов люди, будут ли они безудержны или стыдливы, каких партнеров и какие способы заниматься сексом они предпочтут, в любом случае я буду приветствовать, если при этом они будут оттачивать и улучшать свою сноровку и не отлынивать от трудов, ибо в стремлении к совершенству нельзя забывать о наслаждении, а люди должны хорошо себя чувствовать в моем мире, а за вечный труд и старания лучшей наградой является наслаждение. Однако их брачные ритуалы, какими бы сложными и экзальтированными они ни были и сколько бы сил ни отдавали этому люди, влияют на течение этого мира не больше, чем танец токующих глухарей на лесной поляне. Я хотел бы подчеркнуть, что это очень и очень мало.
Ну, коль скоро мы говорим о дурных привычках людей, то не хочу умолчать об еще одной, которая всегда раздражает меня в высшей степени, и я не смогу простить ее людям легко и быстро, тем более что прощение не входит в мои задачи, ведь для этих целей есть другие. Речь идет не только о великой дерзости, которую люди позволили себе, изготавливая для себя изображения Бога и Дьявола, хотя они не имеют сколько-нибудь правильного понятия ни о Боге, ни обо мне. Тут я хочу добавить, что ни одного из нас не видели они во всем нашем великолепии перед своими очами, более того, здесь речь идет к тому же о высшей форме наглости и самонадеянности, совершенно непростительной, поскольку они эти изображения строят по своему образу и подобию. В результате получается, что эти изображения в некоторых местах какое-то время почитаются, словно живые существа, их купают, натирают мазями и подносят им еду, что я нахожу сильно преувеличенным, так как ни Бог, ни я не считаем необходимым, чтобы к нам относились подобным образом.
Ведь я сам присутствовал при всем почти с самого начала и могу как очевидец заверить, что Бог отнюдь не является пожилым господином[85] [Книге пророка Даниила, с которой соотносятся эти и последующие высказывания Дьявола, сказано: «…воссел Ветхий днями; одеяние на Нем было бело, как снег, и волосы главы Его — как чистая волна» (Дан. 7:9); в немецком тексте буквально «der Alte» — «старик». —
Богу люди еще оказывают уважение, которое не позволяет им делать слишком часто и слишком много Его образов, но, к сожалению, в свое время была упущена возможность одновременно запретить людям изображать Дьявола. По этой причине каждый считает себя вправе изготавливать изображения Дьявола без смысла и понятия, не оказывая мне при этом того почтения, которое принадлежит мне по праву. Если даже люди считают меня ничтожным, если они ненавидят меня, гнушаются мною, они не должны все-таки презирать меня, ведь я могущественнее их и останусь таковым до скончания всех дней, и если они уповают на помощь, милость и спасение от Бога, то этого они будут ожидать еще некоторое время, ибо конец всех дней еще далек, и Бог пока удалился из этого мира, а до того времени им придется смириться со мной, создателем этого мира. И если уж меня нельзя победить, поскольку никто меня до сих пор не побеждал, даже сам Бог, что Ему, возможно, удастся в конце всех дней, но пока еще ничего не решено, поскольку битва на равнине Армагеддона [в христианских представлениях — место эсхатологической битвы на исходе всех времен, в которой будут участвовать «цари всей земли обитаемой», (Апок. 16:14–16). —
За эти долгие годы мне пришлось уяснить себе, что люди никогда и ни при каких обстоятельствах не будут меня любить, несмотря на то, что я после изгнания их из Рая предоставил им мой мир в качестве убежища, и в нем людям живется, в принципе, неплохо, особенно если принять во внимание, что и в те времена, и сегодня моему миру не было и еще долго не будет никакой альтернативы. Я понял, что властелин не может рассчитывать на любовь, поскольку узами любви является благодарность, а коль скоро люди скверны, то они рвут эти узы при каждой возможности ради собственной выгоды. Боязнь же скреплена узами страха перед наказанием, который никогда не оставит людей. Таким образом, для меня давно решился спорный вопрос, что лучше — быть любимым или ненавидимым. Я отвечу так: самое лучшее, естественно, чтобы тебя любили и боялись, но поскольку трудно это объединить, то пусть лучше боятся, чем любят, если от чего-то одного все-таки приходится отказываться, ибо о людях в целом можно сказать, что они неблагодарны, нерешительны и лицемерны, полны страха перед опасностью и полны жажды наживы[87].
Здесь я должен признаться, что очень хорошо использовал страх людей, после того как понял, в чем тут дело. Страх представляет собой результат уравнения со многими известными: люди недовольны, так как их выгнали из Рая, они нетерпеливы, поскольку они узнали, что Смерть не оставит им времени спокойно ожидать возвращения в Рай, а результатом этого становится страх, что они упустят или потеряют что-то из того, чего они с трудом добились, обманывая или обворовывая других.
В моем алгоритме страх играет очень важную роль, во всяком случае, когда речь идет о действиях и поведении людей, так как вряд ли найдется другая такая приманка, чтобы эффективно управлять ими, подталкивая в нужном направлении, хотя первоначально меня поразили побочные явления страха. Я никак не ожидал, что реакция на страх непосредственно скажется на изменении частоты дыхания и потери контроля над мышцами; я, собственно говоря, хотел, чтобы люди взяли, наконец, инициативу в свои руки, а не только делали в штаны.
Однако со временем я научился использовать страх в правильно подобранных дозах, так как люди, если не испытывают страха, не будут контролировать и концентрировать свое вожделение, они с удовольствием будут отвергать достижения культуры, а их реакции не выйдут за пределы жалоб и причитаний. У людей есть страх перед всем — перед природой и самими собой, перед великим и малым, но, прежде всего, перед страданиями и смертью, лишь иногда его превозмогает алчность, и в этот момент люди забывают обо всем. Однако алчность, в конце концов, это тоже не что иное, как страх упустить что-либо или не попользоваться чем-то, прежде чем смерть предъявит свои права. А поскольку люди хотят помнить только прекрасные дни в Раю, а не то, что они сами виноваты в том, что их изгнали оттуда, они чувствуют себя свободными от любой ответственности и видят во мне источник всех их невзгод и всех страхов.
Постепенно я привык к тому, что люди взваливают на меня вину за все беды в этом мире, словно сами они к тому не причастны, хотя и они давно заметили, каким эффективным оружием может становиться страх, и не устают непрестанно применять это грозное оружие друг против друга. Все равно меня просто бесит, что люди, после всего того, что за эти долгие годы я сделал, используют меня, чтобы нагнать страху на других, и при этом придумывают картинки, которые вряд ли что-то может превзойти по своей мерзопакостности. Но ведь невозможно изображать Дьявола, равно как Бога и ангелов. Я говорю это неохотно, но в данном случае это явно не по плечу человеческому искусству, сколько бы они ни давали воли фантазии. Сначала меня, как и Бога, изображали стариком с длинными волосами и бородой, что справедливо только в том отношении, что поистине могущественным и мудрым можно стать только с возрастом. В людском понимании возраст может быть связан со страданием и слабостью, но разве не были за это время приобретены опыт и спокойствие, которые и есть кладезь могущества и мудрости? Против изображения меня пожилым мужчиной я, пожалуй, возразил бы, что они низвели меня до человеческого обличья, впрочем, жаловаться не буду.
Моя критика была все-таки откровенно недопонята людьми, поскольку в течение последовавших лет меня стали представлять в виде зверя с рогами на голове и козлиными ногами, покрытого волосами, хромого и с копытами; я был чудовищем, Левиафаном[88], из пасти которого вырывались искры, а из ноздрей валил дым, как из горячего горшка, я представал с торчащими изо рта клыками, с хвостом и птичьими когтями, с головой зверя и взъерошенными волосами, я был Дракон, Старый Змей, одним словом — зверь. Если же им не хватало смелости поместить в картину меня самого из страха перед моим могуществом, которое лишь в редких случаях можно отрицать, то на моем месте появлялась обезьяна, дескать, вот оно, вечное проклятие Дьявола, — он способен только обезьянничать, а сам творить не может.
Я еще преподам урок людям, разъяснив, как обстоят дела с моим творением и концом моих дней, ибо я ничего не забываю и не прощаю. А каких только животных не нарекали моими соратниками! Прежде всего пауков и мух, некоторые даже утверждали, что имя мое «Вельзевул» означает просто «Повелитель мух», так они хотели поиздеваться надо мной, дескать, могущество мое не распространяется дальше червяков и паразитов, хотя каждый знает, что я отгоняю мух от лика людей, если меня попросят об этом по всей форме, как это делали, например, Зевс Апомийос и Миагр в Аркадии, правда, исключительно по моему заданию.
Но это еще не все: меня считали Тарихеем, сыном Саваофа, врагом Небесного царства с ликом дикого кабана с торчащими клыками и вторым ликом — льва — сзади. Некоторые считают также, что я — Северный ветер, враг Солнца, что я терпеть не могу всякий свет, хотя имя мое Люцифер, Несущий свет. Но я же еще и лучник, преследующий людей и направляющий в них свои стрелы, эдакий Tetracolus — Четырехглазый стрелок. И в таком виде я, стало быть, гоняюсь за людьми, словно охотник за зайцами, но я‑то давно узнал, что люди первыми приходят ко мне, по собственной воле, и мне нет надобности прилагать для этого много усилий, чего я в любом случае делать не собираюсь, так как есть у меня дела поважней.
Потом меня изобразили в виде женщины, что сначала меня весьма обрадовало, ибо тем самым меня можно было бы воспринимать как существо с интеллектом. Однако, когда я более внимательно изучил изображения, изготовленные людьми, я был вынужден констатировать, что там была отражена только животная сущность, таящаяся в женщине, Княгине мира, — ее пороки и талант соблазнять, что в принципе соответствует истине, но показывает не все, на что способна женщина в ее лучшие моменты. Ибо истинная женщина соблазняет в первую очередь отнюдь не наготой своего тела, а мудростью своего ума. Насколько же недалеки мужчины, если им ничего иного не рисует воображение, кроме Лилит[89] которая была первой женой Адама, высасывавшей ночью кровь своего мужа, за что он ее и выгнал.
Но если люди в своей гордыне осознают себя подобием Бога, то тогда они не желают, чтобы я и мое творение постоянно напоминали им о том, что они не слишком-то сильно отличаются от животного, разве что научились отличать Добро от Зла. Животная натура, однако, неприятна людям, они не хотят признавать, что соки тела мощно толкают их к тому, чтобы соединить эти соки с соками других людей в бурный поток. Они не признают, что, в конечном счете, не могут все-таки противостоять совращению, даже если прилагают к тому массу усилий, наказывая себя голодом, жаждой и холодом. Даже бичевание по голой коже не дает результата, ведь часто оно воспринимается всего лишь как другая форма сладострастия, и, таким образом, истинный соблазн состоит в том, чтобы найти правильный путь к наслаждению соблазном, если уж от него нельзя избавиться.
Но мне всегда казалось, что люди делают подобные изображения только для того, чтобы создать представление о Зле, каким бы смутным или, наоборот, определенным оно ни было; ведь когда есть представление, изображение, фигура, или, по меньшей мере, идея, зло не будет уже таким устрашающим, тогда оно станет конкретным, а то, что конкретно, то принадлежит этому миру, а раз оно принадлежит этому миру, то может существовать, подчиняясь исключительно законам этого мира. Если человек, в конце концов, овладевает законами этого мира, коль скоро он их создает и исполняет, то Зло и злые люди подчиняются ему и навсегда теряют свою власть над всеми, кроме дураков, что не имеет значения, так как лучшей участи дураки не заслуживают, к тому же они умирают раньше мудрецов.
Сумев создать изображение чего-то, можно овладеть им не только с точки зрения формы, но и по существу, ибо все так или иначе находится во взаимосвязи, тем самым это нечто можно поставить под контроль, сначала, правда, только символически, но тем не менее, и разве формулы физиков и химиков не являются всего лишь изображениями этого мира, и разве атомы и молекулы не следуют слепо этим формулам просто потому, что они не могут иначе? Однако если не удается изобразить что-то, для чего не существует идеи и нет соответствующей формулы, то перед таким нечто люди испытывают не просто боязнь, а самый настоящий страх. Они вполне усвоили, что в этом мире может быть много вещей, о которых у людей нет представления, но они, тем не менее, существуют, ибо Бытие нигде и никогда не было зависимо от людского мышления. Люди также усвоили и то, что настоящие опасность и угроза исходят именно от невообразимого, от неописуемого, от невыразимого, и опасность, и угроза становятся еще более сильными, когда отсутствует представление о том, когда, где и как это произойдет, а есть только несомненная уверенность, что это случится. Может быть, это и есть истинное наказание Господне людей за совершенное когда-то преступление в Раю, поэтому их никогда не оставляет этот смутный страх, какими бы умными и гордыми они ни были.
Волей-неволей мне придется здесь сделать еще одно заявление, хотя, строго говоря, это, собственно говоря, никого не касается: я — Дьявол, и не являюсь ни мужчиной, ни женщиной, ни инкубом, ни суккубом. Я вообще всегда избегаю быть поставленным в какую бы то ни было связь с человеческим или звериным родом, хотя ни в коей мере не собираюсь отрицать свой позыв к сексуальности, ибо вожделение всегда было мне любо и дорого. Но меня всегда поражало, как люди в своей мании все и вся в этом мире мерить человеческой меркой, точнее, принижать до людского уровня, растрачивают свое драгоценное время на размышления о половой жизни богов. Чего только не приходит при этом людям в голову, однако должны же, в конце концов, боги отличаться от людей в своем поведении во время спаривания, должны же они все-таки быть высшими существами, и делать это не как кролики или улитки, ведь никто и никогда не слышал, чтобы Зевс всаживал какой-либо из своих многочисленных возлюбленных известковый отросток[90] в живот, прежде чем излить на нее свою страсть, хотя он якобы приходил к той или иной из них в облике быка или даже лебедя, здесь хочется добавить, но никак не в облике утки.
Теперь вполне справедливо было бы задать вопрос, к какому же типу божеств относился тот самый Зевс, если сам он не сотворил мир и интересен всего лишь тем, что он отрезал своему отцу причинное место и стал после этого властелином мира, так, во всяком случае, говорят. К Богу и ко мне этот Зевс не имеет никакого отношения, просто парвеню, местный идол, который обитал на Олимпе и каждый день устраивал жуткие ссоры со своей женой, от чего был вынужден страдать целый мир; он своего рода волшебник, умевший творить божественные фокусы, меча громы и молнии.
Но создать совершенный мир за шесть дней, пусть и устав на седьмой, или хотя бы придумать алгоритм, которому подчиняется все в мире, — это совсем другое дело, и никакой Зевс или Один, или любой другой, как бы его ни называли, никогда не смогут сравниться с этим; умолчим здесь о сотне тысяч божков и демонов, которых придумали люди долгими темными ночами, ибо имена их преходящи, как звук и дым.
Я никоим образом не отрицаю своей сексуальности, но свои потребности я удовлетворяю не с людьми и не со зверями и червяками, что может сходу подтвердить любая утка, и не в вечно спертой атмосфере субмолекулярного пространств, где во влажной темноте каждый миг заново соединяются атомы самым непристойным образом, в этом у меня действительно нет потребности. Моя сексуальность, мое вожделение и порывы — все это только в лоне моего алгоритма, который и есть подлинный и единственный, как и всемогущий Эрос моего мира, брат-близнец Танатоса, которых я породил вместе с Ночью, моей вечной возлюбленной, для того чтобы научить людей тому, что настоящую красоту лишь тогда можно оценить во всей полноте, когда она уникальна и в то же время преходяща.
Но, как бы то ни было, я сумею сохранить в памяти вплоть до конца всех дней, когда настанет час Страшного Суда, чтобы каждого судить по делам его, что люди насмехались надо мной и оскорбляли меня, что они бросали в меня грязь и нечистоты, хотя попасть в меня не могли, ибо я распознаю их намерения, даже когда они неосуществляются. Мое творение (о Творении Бога я здесь пока не хочу говорить) является плодом напряженных усилий, именно усилий, ибо это творение мне далось нелегко, ведь я не всемогущий и всезнающий Бог, который с легкостью, одним лишь словом смог отделить небо от суши, как об этом написано.
Неужели нужно было сразу же заявить по этому поводу, что суша, видите ли, возникла оттого, что в воду упало несколько капель[91] семени после моего совокупления с одной богиней? И что после всего этого я никогда больше не показывался на Земле, а путешествую с упомянутой богиней по универсуму, чтобы распространять повсюду мое семя, естественно, предварительно насладившись с ней по полной программе? Неслыханная наглость, что люди выдумывают и пестуют такие невероятные истории обо мне, а затем сами же в них верят.
Но я не из тех, кто только плачет и жалуется; я хочу рассказать здесь, как это было на самом деле. Здесь же следует отметить, что люди явно забыли о том, что Бог должен являться всеобъемлющим, иначе он был бы не Богом, а чем-то иным, и здесь я не откажу себе в удовольствии заявить, что по одной только этой причине представление о Боге как о пожилом (или, если угодно, молодом) мужчине является абсолютной бессмыслицей, так как Бог включает и женское начало, ведь как же иначе Он смог бы создать женщину, если бы она не содержалась уже в Нем, пусть даже в виде идеи или мысли?
При этом я всегда с удовольствием ссылаюсь на то, что это не Святой Дух, а Айя София, единственная сестра Софии Пистис, родившей когда-то Баофа, Святая Мудрость, которую сам Бог приял в Триединство, что, принимая во внимание множество других кандидатов, которые, возможно, по праву, полагали себя достойными избрания (например, Любовь, Верность, Смирение, Сила) и сделали все от них зависящее, чтобы быть избранными, стало поистине внушительным достижением.
Позднее мне рассказали, как соискательницы[92] представлялись одна за другой перед Богом и показывали себя с лучшей стороны: Любовь с короной и крылами, с чудесным пламенем в руке, кормит пеликана, что на меня лично произвело бы особое впечатление, или Смирение, решившаяся избрать другой способ привлечь внимание, а именно — надев платье из мешковины, и я мог бы заранее сказать, что этим в гордости своей Бог ни в коем случае не был бы доволен. Наконец, появилась Сила — с оружием, щитом и львиной шкурой, стоявшая прислонившись к колонне, и Бог почти выбрал ее, как появилась Мудрость с лицом, закрытым покрывалом, и зеркалом в руке, и Бог, всегда склонный к таинственности, тут же поддался ее очарованию, поэтому Верность с ее непременной курицей на руке не была уже допущена к выходу.
Я внимательно наблюдал и анализировал действия Бога, когда он совершал свое Творение, и я кое-чему научился у него и поэтому использовал для своего алгоритма триединство[93], а именно — Случай, Необходимость и Свободу. Все они для меня равны, все мне милы и важны, и ничто из них нелишне. Свобода — это? мой подарок людям, чтобы они могли использовать Случай, и затем положиться на Необходимость, пока Случай не предоставит им новый шанс, свободно принять новое решение. Ибо я пришел из Космоса возможностей (некоторые мыслители применяют для этого понятие «Космос форм», например, Плотин. —
Ну, хорошо, люди верят, что они могут различать Добро и Зло только потому, что когда-то вкусили от яблока или фиги, как утверждают другие, которые точно так же ничего толком не знают, поскольку никто при этом не присутствовал, но потому верят, что по сырым листьям фигового дерева и сегодня можно распознать, что страдание следует за удовольствием и что, в конце концов, необузданные страсти будут наказаны.
Поделиться книгой: