Помоги проекту - поделись книгой:
Итак, в результате простого действия, а именно собственного решения, я заступил на место Бога и предстал пред людьми в Его образе и говорил от Его имени, что быстро облегчило ситуацию. Мне это отлично удалось, так как люди познали Бога только в гневе, а такое состояние вообще ничего не говорит ни о Нем самом, ни о Его способностях, но люди другого не знали. Даже с высоты сегодняшнего дня, после того как прошло много времени и многое на земле изменилось, я должен похвалить себя за это решение, ибо, как только проявляются недостатки моего творения (а я не могу их отрицать) и люди задаются вопросом, как мог допустить такое Милостивый, Добрый и Любящий Бог, я могу, с одной стороны, сослаться на Божий гнев, а с другой — на необоснованность Его решения, и дебаты на эту тему довольно быстро прекращаются, особенно тогда, когда я требую от них благоразумного поведения в обмен на то, что в один прекрасный день воплотится их великая мечта, и они опять вернутся в Рай.
Дело решалось довольно просто: на некоторое время я удалился от людей, а затем возвратился в обличии Бога. То, что осталось в их памяти от той первой встречи, когда я предстал перед ними в моем истинном облике, было смутным воспоминанием, которое лишь со временем стало проступать более отчетливо, и именно тогда, когда люди перестали с трудом влачить свое существование, а стали находить время и досуг[60], чтобы задумываться о других вещах. Сегодня, когда люди более или менее успешно занялись разработкой собственного алгоритма и созданием собственного творения, сегодня мне нет необходимости притворяться, и я могу скинуть одежды, в которые я рядился, и с гордостью признаться, кем я являюсь на самом деле, а именно Дьяволом — творцом этого мира. Сегодня, и только сегодня я могу надеяться, что люди по заслугам смогут оценить мои труды во всех деталях и масштабе, я также уверен, что они простят мне малый грех лжи, поскольку ложь не относится к смертным грехам, хоть и запрещена эксплицитно в каталоге так называемых Десяти заповедей, хотя изначально, как мы уже знаем, речь шла о пятнадцати заповедях, из которых пять были утеряны. Я хочу обратить внимание на то, что имеется некая арифметическая разница между семью грехами и Десятью заповедями (эта разница равна трем, замечу для тех читателей, которые страдают дискалькулией[61]), и что можно задаться вопросом, не существует ли трех заповедей, нарушение которых не трактуется как смертный грех.
Но не буду больше отвлекаться и хочу продолжить рассказывать мою историю, поэтому кратко обобщим, что мы имеем на текущий момент: люди были изгнаны из Рая, и у них не было шансов скоро вернуться обратно. Бог в своем гневе на первых порах удалился, люди отклонили мою помощь и поддержку, и я должен был взять на себя роль Бога с тем, чтобы они приняли меня, что мне не очень-то понравилось, но изменить ничего было нельзя. Я покорился своей судьбе, так как это уже стало моей планидой — покоряться судьбе, и начал с того, что стал обучать людей первым важнейшим вещам, необходимым в жизни.
Перво-наперво я преподал им, как плодиться и размножаться, так как, имея в распоряжении лишь двоих человек, мне не удалось бы осуществить мои далеко идущие планы, То обстоятельство, что я первым изобрел вожделение, здорово мне помогло, ибо люди размножаются не по необходимости, а из чистой страсти; размножение при этом не более чем редко принимаемый во внимание побочный эффект этой неутолимой жажды. Вначале, конечно же, были некоторые проблемы, ибо когда Ева заметила связь между сладострастием и размножением, особенно то, что в осуществлении размножения должен когда–то наступить момент, когда ей придется рожать в муках, как ей возвестил Господь, ее сладострастие прошло, и Адам мог напрягаться, как и сколько хочет, но отныне ему было не так-то легко утолить свои желания. Поскольку и звери отказывали ему, за исключением тех, что поддерживали его ранее, но и те с явной неохотой, пришлось, наконец, включиться мне лично, чтобы не застопорить процесс на столь ранней стадии.
Я же, как было сказано, изобрел в те давние времена вожделение, или сладострастие, и наработал за истекший период определенный опыт в общении с самим собой, так что мне не составило особого труда вернуть Еву в один прекрасный момент на тропу сладостной добродетели. То, что в этот момент я первым применил искусство совращения, чтобы в дальнейшем довести его до совершенства, о чем я мимоходом хочу упомянуть со всей скромностью, хотя охотно признаю, что мне при этом усердно помогал Амириель, ангел страсти, одно из немногих существ из божественного царства, с кем я до сих пор поддерживаю дружеские отношения. Я вообще коснулся этой темы только потому, что Змей утверждает, якобы он придумал искусство совращения, что в корне неверно, так как он не совратил, а только убедил с помощью определенных аргументов, а это совсем разные вещи.
Как бы то ни было, Ева родила Адаму сначала трех сыновей — Каина, Авеля и, наконец, Сета, который некоторое время спустя стал известен в Египте как двуликий бог, так как он вроде бы убил своего брата Осириса и возжелал, чтобы его почитали как бога, однако его, к несчастью, просто перепутали с его братом Каином, но это совсем другая история, которая нас в данный момент мало интересует. Дома у Адама и Евы возникли очередные проблемы. В ту пору я еще готов был в крайнем случае согласиться на инцест, но с гомосексуализмом, по-моему, следовало бы повременить, хотя должен признать, что эта часть человечества позднее очень радовала меня, ибо она лучше всех смогла распорядиться моим любимейшим детищем — сладострастием — и довела его почти до совершенства, о чем я не мог и мечтать. В то время мне было не до этого, ибо сейчас должны были быть установлены новые приоритеты: речь шла исключительно о биологическом размножении, которое невозможно было обеспечить при помощи трех молодых мужчин, какими бы способными они ни были.
Однако мой алгоритм тем временем привел в этом вопросе к первым результатам; мой алгоритм предполагает наличие достаточного количества женщин, которые хотя и не были столь очаровательны и совершенны, как Ева (такое повторится лишь много-много позже, этой женщиной станет Мария), но тем не менее достаточно привлекательны, чтобы пробудить вожделение в трех юношах. Охотно соглашусь, что обычно мужчинам немного для этого надо: упругий задик, нежно колышущаяся грудь, и совращение состоялось. Это я подметил очень точно, чтобы потом применять свое искусство наиболее экономичным способом, так как я учил людей, что расточительство это совсем не грех, а чистого вида глупость, для которой вовсе нет необходимости в Страшном Суде в конце всех дней, чтобы безотлагательно наказать ее всеми муками ада.
Сладострастию и совращению люди, вернее сказать, мужчины, научились довольно быстро, хотя последнему — в довольно бесцеремонной манере; освоение других необходимых для выживания технологий, к сожалению, происходило не так быстро, прежде всего потому, что люди полагали, будто им достаточно овладеть искусством размножения, чтобы выжить в моем мире, а это совсем не так. Свой путь из Космоса возможностей в действительный универсум я должен был выстрадать самым суровым образом, пройдя сквозь боль и лишения и преодолев многочисленные препятствия, и поэтому я не видел причин, чтобы людям далось легко то, что тяжело досталось мне, а ведь они привыкли, что в Эдемском саду им сваливается в рот все, чего они только ни пожелают. Об этом они никак не могут забыть, о жизни в Раю у них остались самые фантастические воспоминания, о которых я могу только сказать, что они очень, просто очень далеки от действительности.
Были времена, когда люди действительно верили, по меньшей мере, надеялись, что есть такая страна, где «жареные голуби сами летят в рот», где даже тот, кто не работает, будет сыт, этакая скатерть-самобранка, страна Хорошей Жизни, как ее ни назови, но, в конце концов, люди настолько поумнели, что назвали ее страной с молочными реками и кисельными берегами[62], это значит не что иное, как Страна Лентяев и Бездельников, да к тому же обжор и грубиянов, или, точнее сказать, — Страна Дураков. В моем мире, однако, дурак выживает только тогда, когда это нравится мудрому, и за это дурак должен быть благодарен, а не требовать для себя еще больше прав, с которыми он все равно не знает, что делать, даже когда ему их дают.
В моем мире нужно трудиться как следует, а именно, со рвением, чтобы заработать на жизнь исключительно сладострастием и совращением этого не достичь, хотя они доставляют гораздо больше удовольствия, чем работа, — я первый не стану этого отрицать. Когда же я захотел научить людей обрабатывать землю и разводить скот, то вновь начались жалобы и стенания с их стороны, так как поначалу они не продемонстрировали большого ума в этом деле, и мне пришлось запастись терпением, благоразумием и рассудительностью, чтобы, сохраняя спокойствие, объяснить им, какие плоды и травы могут употребляться без вреда для их здоровья, исходя из моего алгоритма, чтобы на первое время обеспечить людей пропитанием.
Должен признать, что это было жалкое зрелище, когда они тут же накинулись на первые попавшиеся им ягоды и фрукты и стали запихивать их горстями в рот, при этом они рыгали и пускали ветры так, что звери, никогда такого не слыхавшие, разбежались в страхе во все стороны, а я твердо решил в один прекрасный день привить людям подлинную культуру, которая, собственно говоря, является не чем иным, как индивидуальной сублимацией инстинктов[63]. На примере культуры приема пищи мне это великолепно удалось, во всяком случае, на какой-то период времени. Сегодня мне порой кажется, что вся культура вновь забыта и люди запихивают еду в рот пальцами, что считается прогрессом, хотя на самом деле это не что иное, как очередная победа сластолюбия, но, насколько я вижу, не на том поле битвы и не над тем противником, ведь есть и другие сферы, где сластолюбие вполне заслужило победы.
В какой-то момент люди все-таки уразумели, чему я их учил, ибо питаться всегда и только ягодами и фруктами они уже не захотели, тем более, им пока с трудом удавалось распознавать те растения, которые они могли есть без опасений, а то иногда случалось, что Адам или Ева, или оба разом страдали страшными желудочными коликами, что вызывало у меня каждый раз странную смесь из раздражения и сочувствия, эдакий меланж, с которым я не знал, что делать. Однако уже довольно рано выяснилось, что не каждый человек умел все; способности были распределены между ними очень избирательно, что я объясняю тем, что Бог планировал подарить совершенство только одному-единственному поколению людей, поскольку ему было предназначено вечно пребывать в Раю. Неужели Бог сам не знал (во всяком случае, Он этого не признает, ибо, в конце концов, это были Его создания), что люди могут оставаться послушными лишь на короткое время и быстро все забывают.
Во всяком случае, Каин, первенец Адама и Евы, проявил особые способности в земледелии, а Авель, напротив, преуспел в разведении скота. Но, чем оба они пока еще не овладели в совершенстве, так это искусством принесения жертвы Богу, а это — одно из важнейших искусств. Кстати, потребовалось немало времени, пока люди не нашли истинную меру в этом деле: один зашел так далеко, что хотел убить на алтаре своего собственного сына только потому, что он верил, будто его Бог ожидает именно такой жертвы, другие, наоборот, собрали все золото и сделали из него большого тельца и стали ему поклоняться, ибо верили, что их Богу это будет угодно, будто золоту нельзя было найти лучшее применение, например, купить земельные участки в округе, тогда народ Израиля наконец-то и навсегда мог бы обрести родину, и многие беды можно было бы предотвратить в самом начале. В обоих случаях мне пришлось вмешаться, хотя мне это очень не нравится, так как я предпочитаю как можно реже проявлять себя перед людьми, иначе они возомнят, что стоит им только позвать, и я примчусь на всех парах, будто у меня нет других дел, кроме того, как быть постоянно наготове, чтобы помочь людям.
В случае с Каином и Авелем я должен все-таки признать, что сам немного виноват в той катастрофе, что разыгралась, когда они оба впервые захотели принести мне жертву. Они прекрасно все продумали: один собрал плоды со своего поля, второй забил несколько животных из своего стада, и вот оба они стояли и напряженно ждали, что я приму их жертвы и проявлю соответствующую радость, может быть, благословлю их или опять научу их чему-нибудь новенькому из мира науки и техники.
Но именно в этот момент меня обуревали другие заботы, поскольку я был занят решением проблемы расширения границ моего мира, что требует огромной энергии и высочайшей концентрации внимания, так как при этом я должен был работать с тончайшими нюансами материи, иначе весь универсум в одно мгновение разлетится на куски во все стороны, чего я хотел избежать, ведь, в конце концов, я придумал алгоритм не для того, чтобы первое же его испытание провалилось. Короче говоря, я был не совсем в курсе происходящего, когда, наконец, нашел время принять жертвы Каина и Авеля; они на самом деле не имели в виду ничего плохого, а о трудностях, которые я тогда испытывал, вряд ли имели хоть какое-то представление. С другой стороны, я счел не совсем уместным то, что Каин захотел устроить со мной, т. е. с тем, кого они считали Богом, дискуссию, поскольку ему показалось, что я недостаточно оценил его жертву. Но у меня были действительно более важные дела, чем разъяснение Каину основ взаимоотношений с Богом, поэтому я только и успел сказать, что ему следует властвовать грехом, коль тот его влечет, после чего я поспешно удалился.
Признаю, что мне следовало бы высказаться поточнее, но мне поначалу и в голову не пришло, что это может повлечь за собой нечто серьезное. Я полагал, что оставил обоих братьев довольными, правда, каждого по-своему, и вовремя вернулся к границам универсума, чтобы заткнуть черную дыру, которой вполне хватило бы, чтобы поглотить весь мой мир, словно маленький кусочек. Я не вполне уверен, но все-таки думаю, что эти черные дыры создаются Богом (или, по крайней мере, с Его согласия услужливыми помощниками под руководством Офара, ангела тьмы), чтобы разрушить мое творение, ибо эти дыры постоянно возникают вновь, и я сверх головы занят тем, чтобы их как-нибудь обнаружить, а затем уничтожить. Как хорошо, что я — Люцифер, носитель света!
А там внизу, на Земле, развивалась трагедия: Каин и Авель начали ссориться, и в конце концов Каин убил своего брата. Такого драматического развития событий я вообще не ожидал, у меня, собственно, не было возражений против соперничества между людьми, когда они приносят жертвы своему Богу и служат ему, не жадничая и не экономя, ибо я взял себе за правило щедро награждать тех, кто побеждает в подобном соперничестве, чтобы уже здесь, на Земле, они узнали, что Бог их любит. А того, кто остается бедным, наказал Бог, и ему не нужно дожидаться момента, когда перед двенадцатью воротами Нового Иерусалима ему зададут пятнадцать вопросов, он должен уже сейчас знать, что ему будет очень трудно получить допуск в Рай. Поскольку я проделал свой путь сквозь блуждания в Хаосе в действительный мир собственными силами и на свой страх и риск, и мне пришлось и поработать, и пострадать, у меня нет причин дарить что-то, ведь мне никто ничего не дарил.
В общем, я вполне мог понять, что Каин глубоко огорчен и разочарован тем, что его жертва не имела желаемого успеха, ведь, в конце концов, и я был отвержен Богом и хорошо помню те чувства, что овладели мной тогда. О том, как кто-то позднее запустил в мир легенду, якобы я лишь потому милостиво воспринял жертву Авеля, что мне доставляет удовольствие кровь, я не стану здесь говорить, хотя я почти уверен, что знаю сочинителя. Конечно, я мог бы понять, если бы Каин с того момента видел в Авеле не брата, а конкурента, подмешал бы в корм скоту ядовитых трав, скотина начала бы носиться как бешеная, и никто, в том числе и я, не стал бы вкушать ее мяса, в результате Авель быстро разорился бы и не смог бы приносить мне никаких жертв, а Каин со своей жертвой оказался бы в следующий раз вне конкуренции.
Вероятно, не было бы необходимости заходить так далеко, достаточно было бы того, чтобы Каин более старательно украшал свое подношение, прежде чем предлагать его мне. Признаюсь, что у меня существуют определенные эстетические запросы, особенно в отношении чистоты и свежести преподносимых даров, во всяком случае, я не считаю подгнившие и заплесневелые овощи достойной жертвой Богу, даже если подобная жертва приносится впервые. Насколько по-другому могла бы выглядеть история, если бы Каин внял своему рассудку, но ведь он был сыном Адама, которого Бог создал по своему подобию, а посему в Каине было еще достаточно гнева, чтобы поднять руку на своего брата Авеля и убить его, когда они беседовали в поле.
Как бы то ни было, несчастье произошло, и Смерть вступила в историю людей и останется там до скончания всех дней, даже если люди все еще верят, что они смогут стать настолько умными и умелыми, что у них получится изгнать ее из этого мира; сегодня они верят в это как никогда раньше, так как они занялись разгадыванием тайн моего творения, что, однако, не удастся им так просто, ибо потребуется нечто большее, чем четыре буквы[64], чтобы суметь написать историю Жизни. Но в результате люди ни на шаг не приблизились к моему могуществу, разве что они самостоятельно изобрели грех гордыни, которого я сам старался всячески избегать по множеству причин, ибо мой опыт учит, что зачастую лучше ничего не знать, чем знать неправду.
Естественно, здесь мне могли бы хитроумно возразить, что люди лишь потому встали на путь высокомерия и заносчивости, что я им рассказывал о свободе и инициативе, а они, будучи прилежными учениками, бодро зашагали по этому пути, пока не встретились с гордыней, а поскольку к этому моменту, они мнили себя обладателями совершенства, гордыню люди восприняли как необходимое сопутствующее явление. Вот таким или аналогичным способом это могло быть аргументировано определенными кругами, поскольку они вечно ищут повод дискредитировать меня в глазах людей, но я говорил не только о свободе и инициативе, но и о том, что за них всегда и везде нужно платить ответственностью, причем в справедливой пропорции. И от этой платы я никогда не освобожу людей, поскольку и я должен был всегда вносить сполна эту плату, и никто мне не делал скидки.
Но вернемся к смерти. Итак, она появилась в этом мире, что не было для меня неожиданностью, ибо когда-нибудь это должно было произойти, хотя я взял себе за правило сначала давать людям (поскольку их было еще очень мало) больше времени на Земле, чем это необходимо сегодня, когда людей больше чем достаточно, и дело никоим образом не упирается в конкретного человека. Исходя из этого, я никак не могу понять, почему люди так стараются изгнать смерть из своего мира, что, впрочем, им никогда не удастся, это я могу сказать уже сейчас. Мне появление смерти не очень помешало, хотя и произошло оно при таких обстоятельствах и таким образом, что со временем смерть в такой ситуации стали называть неестественной смертью, но я, честно говоря, не понимаю такого термина, ведь на протяжении всей своей долгой истории люди блестяще доказали, что они просто не могут не лупить друг друга при первом удобном случае по голове или изводить еще более утонченными методами. Следовательно, такое поведение можно по праву считать частью человеческой природы, поэтому убийство можно называть естественной причиной смерти, во всяком случае, таковым оно было всегда и везде.
Меня при этом не трогали вопросы морали, ибо, если быть точным, Каин, конечно, совершил большую глупость, но он не нарушил никакого запрета, поскольку на тот момент ни Бог, ни я не давали людям заповеди: «Не убий». Не знаю, какие для того были причины у Бога, но я не занялся этим из-за важных дел на границе моего мира. Хотя в то время такая заповедь была актуальна, как никогда, ведь с кончиной Авеля смерть ликвидировала одним ударом четверть населения Земли, и быстро, восполнить его не представлялось возможным. Помимо прочего, я твердо убежден, что Бог был очень рассержен, ибо внезапный уход Авеля резко уменьшал шансы на продолжение рода и размножение людей, что было самым заветным Его желанием.
Но Бог так и не объявился, и я опять был вынужден решать все проблемы. Теперь нужно было быстро решить две проблемы: во-первых, не допустить дальнейшего убывания населения, поскольку Каин после своего поступка был в скверном настроении и мог после убийства брата придумать нечто вроде суицида. Он стенал и плакал о том, что совершил самый страшный из всех грехов, что все будут теперь показывать на него пальцем, хотя этих «всех» было не так уж много, но Каина такого рода рациональные аргументы не успокаивали. Каин говорил, что он сам теперь находится под угрозой, так как теперь все знают, как можно убить человека и что это, в конечном итоге, не так уж сложно и любой может проделать это в свою очередь с ним.
Да, это впервые появилась смесь из угрызений совести и чистого страха перед наказанием, которые, правда, в дальнейшем никого не отвратили от дурных поступков, если у того, кто их совершал, было на то твердое желание или полное безразличие. Уж поверьте мне, поскольку с тех пор я встречал немало людей, находившихся в той же ситуации, что и Каин, и меня тошнит от них, и я больше о них не забочусь, пусть делают что хотят. Каину я, правда, немного сочувствовал, поскольку меня в первую очередь волновали не грех или наказание, а выживание оставленного на мое попечение человечества. А во-вторых, я должен был позаботиться о том, чтобы Адам вновь познал Еву, даже если у нее не было для того никакого желания и она со дня на день ждала, когда же, наконец, наступит вполне заслуженный ею климакс. В конечном счете, мне все же удалось уговорить ее, и она родила Сета и еще нескольких сыновей и дочерей.
Чтобы успокоить Каина, я отослал его подальше, где он никого не знал, и где никто не знал его, что всегда является отличной предпосылкой для нового начала. Что касается женщин, то сначала Каин был довольно разборчив, и это не должно удивлять, ведь женщины моего творения были в то время несколько более волосатыми, чем это принято сегодня, причем волосы росли у них не только на ногах и руках, но и на спине, лбу и животе, так что мне сначала пришлось учить против их воли подстригаться, от чего некоторые женщины до сего дня упорно отказываются. Ну да ладно, таковы женщины. Прежде всего, Каин был первенцем совершенной женщины, которую звали Евой, и поэтому он по праву выдвигал большие претензии к женщинам, что его отличает от многих сегодняшних мужчин, но ведь они — посредственные сыновья посредственных матерей, поэтому, если они предъявляют претензии своим женам, им нужно немедля затыкать рот.
Я отдавал себе отчет в том, что вкусы и индивидуальные желания не должны были играть никакой роли в тот момент, когда на кон было поставлено будущее всего человечества, и мне удалось устроить так, чтобы Каин познал одну из тех женщин, которых я ему постоянно предлагал. Истины ради необходимо все-таки добавить, что многие женщины, в свою очередь, не находили в Каине ничего привлекательного, так как лицо его было изуродовано большим пятном, а кроме того, он все время говорил только о своей матери и о том, что ему по праву должен быть разрешен допуск в Парадиз (Pardês означает Сад), но женщины об этом ничего не знали, так как слыхом не слыхали ни о саде Эдемском, ни о Парадизе, ведь они были результатом моего, а не Божьего Творения. В общем, Каин не был привлекателен, хотя сам считал себя таким, и тут я ничего не мог изменить.
К счастью, однако, все прошло, в конечном счете, так, как и должно, и потомство Каина, прежде всего дети Ламеха, проявили себя чрезвычайно способными в обращении с разной техникой, будь то добыча руды или плавление металла, чему их научил Азазель, равно как и изготовление оружия, что мне в то время совсем не понравилось, и я позаботился, чтобы Азазель вновь прибыл на Землю и показал женщинам, как изготавливать украшения, косметику и разные краски с тем, чтобы мужчины отвлекались от бряцания оружием, совращая женщин. Жалко только, что этот самый Ламех оказался достойным наследником своего предка и убивал всякого, кто ему не нравился или кто наносил ему рану, пусть даже и случайно, но в тот момент на Земле было уже достаточно людей, и мне не приходилось больше заботиться об этом.
ПЕРВОЕ ИНТЕРМЕЦЦО: Братство
Ну что ж, честно говоря, я не желал больше иметь к этому делу никакого отношения и был чрезвычайно рад, что работу свою я сделал, и что не услышу больше ничего ни об издательстве, ни об этом подозрительном господине Б. Кемпфере. Гонорар был переведен на мой счет, но все мои попытки проследить прохождение платежей не дали результата, поскольку следы гонорара терялись в банковских дебрях островов Вест-Индии, поэтому я решил не думать больше об этом, уж тем более ни с кем об этом не говорить.
Разумеется, мне еще тогда довольно быстро стало ясно, кого пытался представлять тот самый Б. Кемпфер, а именно — Дьявола. Еврейское слово «сатана» означает не что иное, как «обвинитель», т. е. некто, кто в рамках судебного процесса выполняет задачу ставить как можно более точные и конкретные вопросы и таким образом доказать вину обвиняемого. В этом смысле он — дух отрицания и, стало быть, является поистине «разрушителем» («Bekämpfer»). По крайней мере, с точки зрения обвиняемого, который, естественно, чувствует себя после обрушивавшихся на него вопросов, обвинений и недоверия подавленным, особенно если в душе он сам считает себя виноватым.
Как раз в такой связи упоминается в Библии в первый раз существо по имени Дьявол, а именно в Книге Иова, где рассказывается о том, как доверие и верность Богу были подвергнуты жестокому испытанию, когда обвинитель и подстрекатель, некто Сатана, последовательно отнимает у Иова, известного своей непорочностью и богобоязненностью, благосостояние, здоровье и семью, для того чтобы (словно в социологическом эксперименте) испытать беззаветно верующего. Об этом можно думать, как кому заблагорассудится, ведь Бог и Сатана откровенно обращаются с людьми, как с подопытными крысами в клетке. Это свидетельствует о двух вещах: во-первых, Бог и Сатана объединяются друг с другом, когда считают это нужным, а во-вторых, они дистанцируются от человека, в общем и частном. Во всяком случае, так об этом написано.
Как бы то ни было, не таким уж большим даром логика нужно было обладать, чтобы найти этимологический путь от Б. Кемпфера к Сатане и, тем самым, к Дьяволу. Я задавался вопросом, назвался ли бы он в Италии «di Abolo», а в Америке — «De Ville». Чем больше я размышлял на эту тему, тем меньше я находил ответов на важный вопрос: почему именно я, именно сейчас, именно здесь в Германии был выбран исполнить свою роль. Я по-прежнему остаюсь простым наемным писарем, ответственность которого за работу прекращается в тот момент, когда он отдает свою рукопись в издательство, а издательство ее принимает.
Так что мне нужно только дождаться, когда на мой счет поступит последний транш гонорара, и я смогу посвятить себя другим вещам в жизни. Ими-то я и хотел тогда заняться, причем с большой охотой, так как события, связанные с Б. Кемпфером, потребовали от меня больше сил, чем мне хотелось бы. Итак, я решил позволить себе продолжительный отпуск, ибо жирный гонорар предоставил мне большую свободу в этом вопросе. Я отправился в горы, где снял на пару месяцев за умеренную плату небольшой домик, и прихватил с собой все, что было мне мило и дорого, прежде всего, конечно, книги и музыку, Я не могу жить и без того, и без другого. К счастью, мне не нужно было прощаться с большинством знакомых, ибо я полностью положился на свой мобильный телефон.
Действительно, на первых порах мне удалось насладиться покоем, к которому я так стремился. Я наконец-то смог поразмыслить над тем, что происходило со мной в прошедшие дни и недели. Теперь уже не было никаких сомнений, что Б. Кемпфер принадлежал к числу тех странных, даже сумасшедших современников, которых в последнее время развелось весьма много, и которые, кажется, в состоянии оплатить и осуществить свои прихоти и причуды. Один нанимает ракету и летит в космос, другой покупает себе столько ночей любви, сколько ему хочется, и если господин Б. Кемпфер хочет лично считать себя Дьяволом или, по меньшей мере, его инкарнацией, то пусть тешится себе на здоровье, хотя в этой ипостаси он сильно напугал меня и сбил с толку.
Теперь все это уже в прошлом, я получил деньги, которые принадлежали мне по праву, и теперь господин Б. Кемпфер может ни о чем не беспокоиться. Я, однако, надеялся всей душой, что ему никогда больше не придет в голову мысль предложить мне участвовать в каком-нибудь из его проектов. Мне сразу становилось скверно от одной мысли, что он внезапно, среди ночи появится вдруг в моей спальне с новым сомнительным предложением. Во всяком случае, случись такое, я был полон решимости категорически отказаться от любого вида сотрудничества с ним. Тогда я решил особым образом защитить мое самое уязвимое место — финансовое положение.
Дни проходили в тишине и уединении среди гор, и во мне постепенно росло чувство спокойной уверенности; и чем дольше длился этот, скажем так, отпуск, тем расплывчатей становилось воспоминание о Б. Кемпфере и его подозрительных намерениях. Мало что меняли в этом чувстве звонки из издательства по поводу уточнения внутренней драматургии текста и снятия некоторых вопросов. Честно признаю, что я себе не давал особого труда, отвечая на эти вопросы. Предложения редакции я принимал без особого сопротивления, хотя, как правило, вел яростные и продолжительные дебаты, чтобы защитить свою честь литератора и автора, ведь никто другой этого не сделает. Но здесь в горах, после всех этих пугающих событий, у меня не было ни желания, ни настроения этим заниматься, мне ничего не было нужно, лишь бы меня оставили в покое.
Однажды утром, когда мне действительно почти удалось все позабыть или, по крайней мере, выкинуть из головы, и я в очередной раз спустился в деревню, чтобы сделать необходимые покупки и перекинуться в ресторанчике парой слов с некоторыми другими «беглецами от цивилизации», чтобы не утратить окончательно навыки общения, мне рассказали, причем без особого желания с моей стороны, что вот уже несколько дней, как в деревне появляются какие-то люди и пытаются установить со мной контакт.
Не помню уже точно, поразило ли меня это известие, так как в последние недели и месяцы в жизни моей произошли столь странные события, что я уже был готов ко всему. То, что неизвестные посетители до сих пор не добрались до меня напрямую, объясняется довольно просто — жители этой деревни не проявляют особого расположения к чужакам. Хотя точнее было бы сказать, что они настолько недружелюбны и беспардонны, что распространенный в подобных местах туризм здесь находился в плачевном состоянии. Меня же именно это обстоятельство побудило несколько лет назад отправиться сюда и возвращаться снова и снова каждый раз после тяжелой и изнурительной работы, когда мне настоятельно требовался покой.
Мне было в общем-то безразлично, как относятся ко мне аборигены и другие «беглецы от цивилизации». Как раз это привело к тому, что на протяжении нескольких лет между нами соблюдалась определенная дистанция, что постепенно снискало мне определенное уважение. Вот так мне на руку оказалась местная солидарность, когда те чужаки меня разыскивали, местные жители предоставили мне самому решать, хочу я установить с ними контакт или нет. Во всяком случае, в этой деревне они не нашли, где остановиться, и каждый раз с немалым трудом должны были добираться сюда из соседней деревни.
Было еще достаточно рано, и мне донесли, что в этот день никто из чужаков пока не объявлялся, однако, скорее всего, рано или поздно кто-нибудь появится. Мне следовало поторопиться, если я не хочу столкнуться с ними. Я быстро принял решение, потому что, даже если я не желал, чтобы меня беспокоили в моем уединении, я точно знал, что с ним в любом случае придется распроститься. Конечно, я мог бы укрыться в моем домике, надеясь, что в деревне будут и дальше отвечать молчанием на все расспросы обо мне. Но, во-первых, у меня не было гарантий, что эти визитеры не наткнутся на меня случайно или в результате упорных розысков. Во-вторых и главных, мои мысли будут с растущей интенсивностью кружиться вокруг этих людей и их неизвестных мне намерений, и в результате я основательно потеряю покой. Нет, нравится это кому-нибудь или нет, но лучше повернуть голову и посмотреть опасности прямо в глаза. Я решил дождаться прибытия незнакомцев и спросить их самих, почему они затрачивают столько сил, чтобы связаться со мной.
В этот день мое любопытство подверглось суровому испытанию. Что бы ни двигало этими людьми, но на этот раз они заставили долго себя ждать. Поскольку время уже подошло к обеду, я почти уже решился отправиться к себе домой, чтобы не тратить попусту время на бесплодное ожидание, в конце концов, у меня были другие более интересные занятия, чем в третий раз читать в экономическом разделе местной газеты отчет о вчерашней ярмарке скота.
Наконец они появились. Я сначала немного удивился, поскольку они не произвели на меня особого впечатления ни своей одеждой, ни манерами, ни внешностью. Бели бы мне не подсказали, что это они, то ничто не привлекло бы к ним моего внимания, как будто это были простые туристы, нечаянно забредшие в эту отдаленную деревню, как это время от времени случается, несмотря на усилия аборигенов. Они уселись за столик, откуда могли без труда наблюдать за входной дверью и за все залом. Затем визитеры попытались завязать разговор с хозяином, но это им не удалось, поскольку я договорился с хозяином об условном знаке, который я ему подам, если захочу установить контакт с чужаками. Но пока я не давал сигнала, так как мне хотелось самому составить предварительное впечатление о них, оценить манеру поведения и, прежде всего, выработать на этой основе собственную стратегию и план дальнейших действий. Что меня особенно удивило в их поведении, так это удивительное спокойствие и невозмутимость. Казалось, они привыкли к долгому и пока безнадежному ожиданию, в их поведении не было признаков нетерпения или волнения, и в то же время они внимательно отслеживали все, что происходило в ресторане. Вскоре мне показалось, что они вполне уверенно распознали меня, может быть, по тем взглядам, которые все чаще бросали в мою сторону хозяин и другие посетители.
Моими гостями были двое мужчин, судя по внешнему виду, немного старше меня, одеты, как заправские туристы, однако их поведение не очень-то соответствовало здешним традициям, так говорили они очень тихо, если вообще говорили, пили мало алкоголя, а в еде ограничились супом с хлебом. Не знаю почему, но после некоторых наблюдений я пришел к уверенному выводу, что эти двое были здесь не одни, где-то снаружи находилась пара-тройка других, о которых ничего не знали ни местные, ни отдыхающие, поскольку они, вероятно, менялись при каждом визите в деревню. Тем самым, общее внимание было приковано к двум ставшим известными персонам, в то время как остальные могли спокойно продолжать свою работу. Если это было действительно так (я только предполагал, но не мог этого доказать), значит кто-то действительно приложил немало сил, чтобы разыскать меня и встретиться со мной.
Я покончил с едой, встал из-за стола, подошел к хозяину и попросил его предоставить мне отдельный кабинет внизу на первом этаже, на что он, не колеблясь, согласился. Его глаза горели от любопытства, и я пообещал ему, что он будет первым, кому я расскажу по окончании беседы все подробности, и это его явно обрадовало. Оба незнакомца внимательно и заинтересованно наблюдали за нашей беседой и сразу же заметили мой жест, приглашающий их следовать за мной в кабинет. Я отправился вниз, не заботясь больше о них, в полной уверенности, что они последуют за мной. Однако прошло немало времени, и я начал сомневаться в своем плане, но тут раздался стук в дверь, и в комнату вошел совершенно незнакомый человек, который тут же захлопнул за собой дверь.
Очевидно, на лице у меня было удивленное, если не чрезвычайно глупое, выражение, потому что он извинился и сказал, что его должны были известить и доставить с другого конца деревни. Стало быть, я был прав в своих предположениях: речь идет действительно о целой группе незнакомцев. Сознаюсь, первое удивление уступило место удовлетворению. Мой собеседник хотел продолжать, но в это время в дверь постучали, и я был почти готов к тому, что в дверь сейчас войдут остальные члены группы. Но это был всего лишь хозяин, который хотел принять у нас заказ. Мужчина вопросительно посмотрел на меня и предложил распить бутылку вина. Я отклонил это предложение и удовлетворился чашкой кофе с молоком и минеральной водой. Что бы со мной ни приключилось, я хотел остаться по возможности трезвым, чтобы не упустить чего-либо существенного. Мужчине такие соображения были, видимо, чужды. Он заказал для себя пол-литра вина и спросил, можно ли в это время дня получить какую-нибудь еду, хозяин тут же заверил его в том, что это безусловно возможно, ибо он многое отдал бы за то, чтобы как можно чаще входить в полуподвал во время нашей беседы, поднося еду.
А я тем временем получил возможность более внимательно разглядеть своего собеседника: это был скорее пожилой мужчина, высокий, стройный и ухоженный, что не позволяло оценить с достаточной точностью его возраст. Я, во всяком, случае, предположил, что его волосы потому были безукоризненно седыми, что он их регулярно красил самым тщательным образом, но это было только предположение, денное, вероятно, раздражением оттого, что он принадлежит к группе незнакомцев, нарушившей мой покой. Больше о нем сказать было нечего. Он ничем особым не выделялся, разве что без акцента говорил по-немецки, употребляя в речи множество книжных слов. Однако это делало течение его речи приятным, к тому же у него был глубокий и мягкий голос, от умиротворяющего воздействия которого я никак не мог отделаться.
То, что он рассказал мне тогда, показалось мне в то время не таким странным, как сейчас, когда по прошествии времени я записываю по памяти те события. Он начал говорить, когда мы еще ожидали еду и напитки, и не прерывался до тех пор, пока нам не подали еду. Будучи, очевидно, голодным, он тут же торопливо принялся за еду, при этом он преломил хлеб в такой манере, которая напомнила мне что-то давно забытое, но что именно, я никак не мог осознать.
Сначала он довольно многословно извинился за бесцеремонное вмешательство в мою частную жизнь, чего в нормальных условиях он обычно не допускает. Однако обстоятельства и страшный цейтнот не оставили ему другого выбора. Он (на самом деле при изложении событий он выбрал безличную форму) узнал о том, что в мои руки попала некая рукопись, которую я, наверное, с большим трудом превратил в более или менее читабельную книгу, и которая в настоящее время подготавливается к печати в одном из издательств. Я кивнул в ответ и не видел повода исправлять его, хотя первоначально речь шла не о рукописи, а о нескольких дискетах, что на первых порах не имело решающего значения для дальнейшего ведения разговора. Он очень заинтересован в оригинале, так как последний срочно понадобился для проведения научных исследований.
Правда, я не мог себе представить, чтобы упомянутый Б. Кемпфер, скорее всего, наш современник, зажиточный человек, но в значительной мере свихнувшийся, может стать, объектом каких-либо исследований. Однако то обстоятельство, что были произведены такие затраты, чтобы разыскать меня в тиши и уединении гор, указывало на то, что случилось нечто весьма важное. Мой вопрос относительно цели и задач этих исследований остался без ответа, а мужчина напротив меня, все еще продолжая жевать, повторил свой вопрос об оригинале рукописи. Вопрос он связал с предложением выплатить мне довольно крупную сумму денег, которая увеличилась немедленно, после того как я не отреагировал на его предложение. Однако вскоре эта мышиная возня мне настолько надоела, что я прервал словесный поток моего визави и сказал, что со мной можно договариваться о чем угодно, но при этом я хотел бы надеяться на приличествующую меру честности и откровенности. Если меня посвятят, по какой причине эта рукопись имеет такое значение, тогда я с удовольствием буду готов серьезно подумать над сделанным мне, в общем не лишенным приятности, предложением. При этом я улыбнулся и добавил, что по натуре своей я очень любопытен, и что возможность удовлетворить свое любопытство является единственным видом искушения, которому я лишь редко могу противостоять.
Мужчина, который тем временем расправился с едой, сказал, что он, конечно, будет рад выполнить мою просьбу и просветить меня. В напыщенных словах он заявил, что принадлежит к группе собирателей-коллекционеров, которая поставила себе задачу архивировать оригинальные рукописи важнейших и успешнейших трудов человечества. В отношении книги Б. Кемпфера можно наверняка исходить из того, что она очень скоро должна будет стать достоянием этой группы и поэтому желательно получить ее как можно раньше, и так далее и тому подобное. Я дал ему закончить свою речь, выждал, когда он дружески улыбнется мне, затем встал и молча направился к двери.
Вообще я привык, что люди должны придумывать ту или иную легенду, поскольку зачастую можно убедить слушателя не достоверностью информации, а приятным впечатлением. Я также узнал, что говорить о правдивой лжи можно лишь тогда, когда она доказана, и что всегда существуют возможности выйти из подобных ситуаций без потерь. Предложенная сумма вызывала определенный интерес и способствовала тому, чтобы принять на веру любую историю, лишь бы обещанная сумма действительно была перечислена на мой счет. Но с какой стати я должен доверять кому-то, кто попытался навязать мне такую дешевую и смешную легенду? Можно было бы побольше потрудиться, чтобы убедить меня, и я не смог поступить иначе, как высказать этому человеку свое откровенное мнение по этому поводу. Наверное, я мог бы употребить и другие, более приемлемые слова, но гнев мой был велик, а этот человек как раз подвернулся под руку. Кажется, он даже не особенно удивился, возможно, он сам не верил, что я легко соглашусь на его предложение и поверю его объяснениям. Это рассердило меня еще больше, потому что в подобном случае ему не следовало и пытаться. Но свое время было ему, похоже, не дорого.
Я уже схватился за ручку двери, чтобы завершить мой драматический уход, но тут человек заговорил, причем тоном, не терпящим возражений, и я впервые почувствовал, что все это действительно очень серьезно. Я понял, что должен вернуться и сесть на место, и он не потерпит с этого момента ненужной строптивости. Я хотел ответить, но он взмахом руки велел мне замолчать. Конечно, я все еще мог бы покинуть помещение или хотя бы затеять длительный спор, но этот человек вдруг придал разговору такой характер, который я не могу описать словами. Манера говорить и все его поведение были теперь исполнены огромной серьезности, я бы даже назвал эту серьезность священной. Стало ясно, что с играми покончено и речь идет о чем-то действительно значимом, где нет больше места для интеллектуальных шарад.
Не часто в жизни приходилось мне бывать в таких ситуациях, а если такое случалось, то дело, как правило, касалось жизненно важных вопросов, а именно — вопросов жизни и смерти. К тому же я очень редко встречал людей, которым удавалось словами и манерой поведения создавать из ничего такой настрой. Можно называть это харизмой или аурой, во всяком случае, этот человек сделал так, что моя злость просто улетучилась, и полный спокойствия я опять уселся на стуле. Это было не только пробудившимся любопытством, которое заставило меня с этого момента внимательно слушать этого человека, в те мгновения я верил всему, что он мне рассказывал. В тот же вечер я вряд ли смог бы пересказать то, о чем мы говорили, не усомнившись в содержании и логике этой истории, но там, в маленькой полуподвальной комнатке, мне все было ясно, и все казалось чрезвычайно убедительным, и я осознал, что мой собеседник обязал меня к безоговорочному молчанию. Чем дальше отстоит во времени эта встреча, тем меньше я чувствую себя связанным и тем яснее осознаю абсурдность этих событий, но, несмотря на это, я не могу преодолеть некий страх, когда вспоминаю или описываю их. Поэтому постараюсь сдержанно обращаться с информацией.
Вот что мне рассказал тот человек, имени которого я тогда не узнал, да и для дальнейшего развития истории на том этапе это было несущественно: он рассказал мне, что речь в основном идет о том, что уже долгое время существует некое тайное Братство, единственной задачей которого является исследование Зла и его деяний. О нем (о Братстве, конечно, потому что зло мне достаточно хорошо известно) я никогда до сих пор не слышал. Но ведь в том и кроется сущность тайных обществ, что о них знает не первый встречный, поэтому я не сомневался в существовании такого союза, хотя у меня тогда не было других доказательств, кроме слов моего сотрапезника в полуподвальной комнате сомнительного трактирчика где-то в горах, когда день медленно клонился к концу.
Мужчина в дальнейшем уже не старался посвятить меня в организационные особенности Братства, не касался результатов продолжительных исследований, т. е. не говорил ни слова о том, действительно ли существует зло, как таковое, ео ipso, sui generic (лат. — тем самым, своего рода), и где и как зло проявляется, чтобы суметь распознать его, если оно случайно встретится на улице. Не то чтобы я был разочарован недостатком детальной информации, поскольку, по моему мнению, каждый должен решать сам, что он считает злом, а что — нет, поэтому, по моему сугубо личному мнению, на свете существует лишь конкретное, а отнюдь не абстрактное зло.
В этом я, кстати, вполне согласен с Мартином Лютером, который в свое время был неколебим в убеждении, что каждому человеку полагается собственный Дьявол, которого он не должен делить ни с кем. Коль скоро мы повсеместно и постоянно хотим подчеркнуть неотъемлемые права индивидуума, то будьте любезны признать их и в этом вопросе. Поскольку, как мне только что сообщили, уже давным-давно существует Братство, занимающееся исследованием зла, мне хотелось бы узнать об этом больше. Все-таки я не могу с полной уверенностью исключить возможность выводов, отличающихся от наших с Мартином Лютером, только благодаря одной продолжительности исследований, ведь в нашем распоряжении было не так уж много времени.
Как бы то ни было, об этом мой собеседник говорить не пожелал; ясное дело, он понимал, что меня здесь и сейчас интересовали бы исключительно причины такого повышенного интереса со стороны того самого Братства к господину Б. Кемпферу. Оказалось, Братство наблюдает за пресловутым Б. Кемпфером, как объяснил тот человек, уже довольно продолжительное время, но до сих пор не располагает конкретной информацией. Б. Кемпфер появляется каждый раз в другом месте, быстро обтяпывает какие-то свои делишки и исчезает так же стремительно, как и появился. Пока еще не удалось проследить и идентифицировать характер и направление его поездок и цель его занятий. Кроме того, всюду, где этот Б. Кемпфер появляется, он оставляет о себе впечатление, будто он находится в особых, тесных отношениях со злом, и, может быть, с самим Дьяволом. Однако эти сведения слишком ненадежны, чтобы сделать окончательные выводы. Поэтому Братство решило провести более глубокие изыскания. Именно поэтому Братство интересует рукопись, которая, как считают, находится в моем распоряжении, и которая может быть включена в число первых оригинальных источников об этом Б. Кемпфере, которые удалось раздобыть на этот момент.
В этом месте я прервал объяснения моего неизвестного собеседника и сказал, что, судя по собственному опыту, я считаю господина Б. Кемпфера хотя и, без сомнений, интеллигентным и творческим, но в то же время не вполне нормальным человеком, ибо если кто-то считает себя Дьяволом или, по меньшей мере, утверждает на полном серьезе, что он поддерживает с ним постоянный контакт, то сегодня он вызывает удивление среди достаточно образованных граждан, если не пользоваться другими понятиями и выражениями.
Да, сказал господин, с этим он вполне может согласиться, но ведь это до сих пор еще неясно, потому необходимо получить доступ к оригинальной рукописи, чтобы подтвердить это чрезвычайно вероятное предположение. Братство в течение долгих лет серьезно и глубоко занималось вопросами существования зла в этом мире, поскольку эти вопросы имеют чрезвычайное, можно даже сказать, экзистенциальное значение для всего человечества. Следовательно, у Братства имеется заинтересованность в том, чтобы как можно скорее разоблачать всяческих шарлатанов. Дешевый и глупый культ Сатаны, о котором не стоит и говорить, а также склонность некоторых людей, занимающих высокие посты, избегать рассуждений обо всем этом, как об Империи зла, уже натворили в мире за последнее время немало бед.
Если же теперь как можно скорее, так сказал этот господин, завладеть оригинальной рукописью, то можно было бы на основе богатого опыта довольно быстро и точно, применив этимологические, психологические, лингвистические и прочие методы, проверить, действительно ли и насколько серьезно занимался этот Б. Кемпфер такой тончайшей и разветвленной материей, как зло. Человек снова улыбнулся, решив тем временем, что этими объяснениями он окончательно сломил мое сопротивление и уничтожил все сомнения. Я действительно решился передать рукописи этому господину и Братству, но не потому, что я осознал цели и задачи этого действия. Меня привлекли деньги и, прежде всего, перспектива обрести никем и ничем не нарушаемое спокойствие.
Однако я отнюдь не собирался облегчить ему жизнь и потому спросил, что думает он о моей обработке этих рукописей. С одной стороны, я обязательно хотел знать, насколько широко информированы этот господин и его Братство. Ведь книга до сих пор еще не была опубликована. С другой стороны, я охотно признаюсь, что этой маленькой провокацией я решил позлить его и вытянуть из него парочку новых объяснений.
Нет, ответил господин, решительно взмахнув рукой, одно с другим никоим образом не связано, мои литературные успехи вообще не являются здесь и сейчас предметом обсуждения. Задача заключается только в том, чтобы получить возможность подвергнуть оригинальную писанину господина Б. Кемпфера всестороннему анализу и сделать окончательные выводы.
Постепенно этот господин выжал из меня своего рода восхищение, ибо ему удалось ответить на мои вопросы самым дружелюбным образом, не вдаваясь при этом в существо дела. Я решил прервать наши «кошки-мышки» и использовать дальнейшую беседу для выяснения технических и финансовых деталей. При этом возникала маленькая проблема: как известно, тексты господина Б. Кемпфера были переданы мне не в виде собственно рукописи, а как Электронные файлы, записанные на дискетах. Эти дискеты хранились у меня дома, в письменном столе, так как у меня не было причин брать их с собой в отпуск в горы. Если этот господин и его Братство надеялись быстро получить от меня материалы, то я должен был их разочаровать, так как я не собирался прерывать свое пребывание здесь по этим причинам.
Когда я сказал ему об этом, то он не увидел тут никаких затруднений и был готов немедленно увеличить размеры финансового вознаграждения, что покрыло бы не только расходы на поездку, но и вознаградило бы меня дополнительно за труды и затраченное на это время. Просто по привычке я спросил его насчет письменного договора и получил ответ, что желательно отказаться от таких формальностей. Мне было все равно, тем более, что один только взгляд на конверт устранил все мои сомнения.
Я взял конверт и как раз хотел обговорить с господином сроки передачи дискет, когда он сообщил мне en passant (мимоходом. —
Сказано — сделано! Во всяком случае, в отношении путешествия в тот самый вечер. Правда, мне было немного странно, вот так возвратиться домой всего на одну-единственную ночь только для того, чтобы на следующее утро вернуться назад в горы. Но чего только не сделаешь за деньги и приятные слова? Кроме того, теперь уже было поздно менять решение. Хотя нам пришлось сильно поспешить, чтобы не опоздать на самолет, и я, несмотря на свой спокойный нрав, был охвачен лихорадочной спешкой, поездка прошла так, как это и бывает: задержки, волнения, извинения авиакомпании, которые ничего не дают пассажирам, кроме дополнительных волнений. Потом нам крупно повезло, ибо наш таксист был африканцем, с которым мы объяснялись с грехом пополам, но он все-таки довез нас до места, сохранив дружелюбие. Он пожелал нам хорошего вечера, хотя мы были довольно сдержанны, давая чаевые.
Однако вечер был не таким уж хорошим, так как я уже при входе в квартиру заметил, что что-то было не в порядке. На первый взгляд все выглядело нормально, и если стопка газет была сдвинута немного влево или ботинки стояли в комнате по-другому, то все это можно было отнести за счет стершихся воспоминаний или, на худой конец, объяснить деятельностью домработницы. Но чтобы домработница увлекалась курением сигар и предавалась этому удовольствию в моем жилище, показалось мне невероятным, так что легкий аромат сигары в моей квартире должен был иметь другие причины.
Во мне пробудились давно забытые воспоминания о необычных заказах и странных ночных посетителях. Также я вновь осознал, что именно в этой связи я поддался стоящему рядом господину и позволил вытащить меня из моего убежища в горах. Мне захотелось как можно скорее завершить это дело, и я прямиком направился к столу, чтобы достать из моего образцового архива пресловутые дискеты и вручить их, наконец, этому человеку. Если принимать во внимание тот образ жизни, который я веду обычно, то может показаться странным, что в организации архива я придерживаюсь строжайшего порядка, нарушить который меня не может заставить никто и ничто, и я наслаждаюсь его формальной эстетикой, даже если мир вокруг меня рухнет. Поэтому даже незначительные мелочи дали мне понять, что кто-то покопался в моем архиве. Конечно, и в этом случае было бы уместным возложить ответственность за это на непредсказуемые действия домработницы. Но пусть меня считают параноиком, признаюсь, что я постепенно действительно занервничал. Правда, искомые дискеты я нашел на том же самом месте, где они должны были лежать, и это, собственно, не должно было послужить основанием для недоверия и нервозности, но мне уже все перестало казаться нормальным и незыблемым.
Я изо всех сил старался не обнаружить перед моим спутником неуверенность. Но он и сам не мог справиться с волнением, поэтому был занят собой, и ему не было дела до моих чувств. Помимо прочего, я мог бы объяснить свое необычное поведение чистой жадностью, поскольку выплата последнего транша еще только предстояла. Я действительно хотел избежать любых осложнений, которые могли бы возникнуть. Я глубоко надеялся закрыть, наконец, последнюю главу этого приключения, передав моему спутнику так страстно ожидаемые им дискеты. Я еще раз проверил, действительно ли это те самые дискеты, так как не хотел допустить никаких ошибок всего в двух шагах от завершения дела. Затем я вынул дискеты из дисковода, положил их в большой толстый конверт, вложил туда два листа картона, дабы дискеты случайно не были испорчены, и передал их широким жестом господину, который напряженно ждал этого момента.
Быстрым движением он схватил конверт, словно боялся, что в последний момент сделка аннулируется, и, в свою очередь, небрежно бросил мне конверт, который он перед этим вытащил из внутреннего карман пальто. Я пересчитал деньги, нашел счет удовлетворительным и спросил его с некоторой издевкой в голосе, не хочет ли он получить квитанцию, на что он ответил отказом, причем с самым серьезным видом. Мне осталось только предложить ему вызвать по телефону такси, чтобы как можно скорее завершить наше короткое, но зато крайне насыщенное общение. Но и тут я получил отказ, он невнятно пробормотал, что ему нужно идти собственным путем, впрочем, это меня вполне устраивало. Я проводил его до дверей, дождался, когда он покинет дом, затем тщательно заперся на все замки и даже подложил распорку под входную дверь, чтобы окончательно быть уверенным в безопасности. На кухне я нашел две бутылки минеральной, воды, взял их с собой в кабинет и там устало упал в свое любимое кресло в окружении книг. Это был длинный день, и мне оставалось мало времени на отдых и сон, так как вылететь мне предстояло ранним утром, и мне не хотелось опоздать ни в коем случае.
Теперь мне нужно было поразмышлять. Хотя все происходило достаточно быстро, мне все-такй бросилось в глаза нечто странное в тот момент, когда я проверял дискеты. Дело в том, что когда работаешь с файлом, то электроника обычно автоматически фиксирует дату последнего сохранения файла, естественно, точно так же произошло и с файлами Б. Кемпфера. Я сам не работал с файлами господина Б. Кемпфера непосредственно на дискетах, а переносил тексты на свой компьютер и их обрабатывал, следовательно, даты последнего сохранения файлов должны были быть трех-четырехмесячной давности. Но ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах там не могла стоять дата вчерашнего дня. Стало быть, кто-то не только получил доступ к моему компьютеру, но и редактировал файлы, с какой целью и с каким результатом — меня не интересовало, по крайней мере, в связи с тем человеком, которому я только что за большие деньги продал дискеты Б. Кемпфера, однако вселило в меня страх. Любая манипуляция с дискетами предполагала, что кто-то проник в мою квартиру. Тут я подумал о слабом, еле уловимом запахе сигарного дыма, на который я первым делом обратил внимание, как только переступил порог дома.
Чем дольше я размышлял на эту тему, тем меньше я находил объяснений, которые могли бы меня удовлетворить. После длительных размышлений я решил с помощью снотворного поспать остаток ночи, хотя в тот момент я отлично понимал, в каком разбитом состоянии я буду следующим утром. Предварительно я решил ознакомиться с содержанием ящика моей электронной почты, возможно, за последнюю неделю мне могли поступить интересные сообщения. Действительно, сообщений было довольно много, и я с трудом обдумывал одно за другим, таблетки постепенно начали действовать, а за расслабленность мне пришлось платить неизбежной усталостью. Мой интерес к содержанию писем быстро угасал, и я просматривал почту уже чисто механически, пока не дошел до последнего, самого нового сообщения, поступившего на исходе этого дня. Я уже почти спал, когда открыл его, и даже не сразу сообразил, что именно мне хотели сообщить. Известие было коротким и лапидарным: «Благодарствуйте и не обессудьте. Всего доброго, до следующего раза, Б. Кемпфер».
ЧАСТЬ ВТОРАЯ: Философия
этом месте своего рассказа о вещах и событиях, совершившихся когда-то в этом мире, я хочу ненадолго прерваться, благо после тех драматических коллизий с Каином и Авелем в предначальные времена не произошло ничего существенного, о чем следовало бы рассказать подробнее, так что никто ничего не упустит, если еще на какое-то время последует за мной в меандр моего повествования. Людям в то время была дана долгая жизнь, поскольку их было мало, но они были, несмотря на это, плодовиты и, как им было предписано Богом, плодились и размножались, в то время как я в тишине и спокойствии предавался своим делам на окраинах универсума, а Бог по-прежнему отсутствовал. Какие дела совершал Господь в это время, об этом Он мне не рассказывал, и, собственно говоря, это никого не касается, хотя у меня вроде бы есть определенные предположения, но о них я сообщу позже.
Я же могу здесь и сейчас говорить в основном о том, как обстоят дела в моем творении, о котором, кажется, существуют превратные мнения, так как постоянно слышишь (хотя это тысячу раз опровергалось), что Дьявол, т. е. я, является воплощением Зла, и что его, т. е. моя, задача лишь в том и заключается, чтобы препятствовать торжеству Добра и повсеместно пакостить, что он является причиной всего того, что людям не нравится в этом мире. Не хочу и не могу отрицать, что мое творение не является абсолютно совершенным, но, во-первых, укажу на то, что оно со временем становится все лучше и будет улучшаться в будущем, а во-вторых, должен сказать четко и без обиняков, что мое творение отнюдь не для того существует, чтобы нравиться людям, ибо ни я, ни мой алгоритм не были готовы к тому, что Бог вдруг очистит Рай от людей без предварительного извещения, без всякой подготовки и без права на возвращение.
Мое творение вполне могло бы обойтись и без этих людей, которые постоянно во всем находят изъяны только потому, что однажды на короткое время им была оказана честь, — как потом выяснилось, явно незаслуженная, — побывать в совершенном Божьем Раю и с тех пор вечно тосковать о нем и носить за собой воспоминания о Рае, как горб за плечами. Не хочу отрицать ответственности за то, что в моем мире, возможно, не все соответствует тому, каким оно должно быть по мнению людей. Ведь именно за это люди возлагают на меня вину, хотя я нисколько не виноват в том, что они вступили в конфликт с заповедями Божьими и теперь должны смириться с наступившими последствиями.
Но я могу говорить, что хочу, а люди все еще называют злое начало, или Зло, Князем мира, в котором те, кто привержен доброму началу, должны быть готовы к физическим страданиям, самопожертвованию, ущемлению самолюбия, что вполне можно себе представить как преследования со стороны злого начала. Ведь именно Князь мира, т. е. я, для тех, кто именно так представляет себе венец земных благ, приготовил в своем царстве[65], вознаграждение: плакаться и стенать будут только лентяи и бедняки, на что они не имеют никакого права, поскольку — лентяи и бедняки.
Со всей осторожностью хотел бы добавить, что люди ни разу еще не смогли договориться, как именно должен выглядеть мир в самом лучшем варианте, должны ли все люди быть равными или благородные избранники должны господствовать над всеми, должен ли один народ править другими, и какой именно народ благословен будет перед другими во славе или в страдании. Я также не хочу умолчать о том, что в таких спорах люди чаще и значительно результативней разбивали друг другу головы, чем по какому-либо иному поводу. Ибо что одному рай, то другому — ад; наверняка, в Вавилоне вместе с языками перемещались навечно и мысли человеческие, что совсем не удивительно, ведь язык — это единственный вид и способ человеческого мышления вообще, а кто говорит на другом языке, тот, стало быть, и думает по-другому, а коль не действует слово, то помогут кулаки, но об этом разговор впереди.
Что, однако, люди никогда и ни в коем случае не обсуждают, хотя поначалу я делал множество попыток втянуть их в дискуссию на эту тему, так это то, что именно этот мир однозначно и бесповоротно плох сам по себе, и что он (конечно, мир, а не сами люди) должен быть немедленно и принципиально улучшен. Считается, что на это есть узаконенное право, которого можно требовать с возрастающей навязчивостью и категоричностью от любых властей, какими бы они ни были: боги, монархи, выборное правительство. Такие требования не сопровождаются никакими обязанностями, вкладами и достижениями и не выводятся ни из чего другого, кроме как из простого факта существования человека. Для этого придумали даже специальный термин — естественные права, которые якобы принадлежат каждому человеку от природы и не могут быть отторгнуты в дальнейшем, хотя он ничего не делает для их сохранения, кроме того, что агрессивно выдвигает все новые и новые требования. Это достаточно скверно, но еще хуже, когда появляется достаточное количество людей, которые подбадривают и укрепляют других в их несоразмерных и наглых притязаниях, хотя сами отлично понимают суть ситуации.
Между тем я полностью уверился в том, что люди должны быть недовольными, чтобы вообще чувствовать и осознавать себя людьми; и я уверен в этом не только потому, что с самого начала мог наблюдать людей, чтобы, в конце концов, утвердиться в том, что они в сущности своей нисколько не изменились. Я уверен в этом потому, что опыт с историей «улучшенного человечества» со всей неопровержимой отчетливостью показывает, что только недовольство дает им силу и повод и для величайших, и для позорнейших деяний» Недовольство является плодотворной чертой человеческого характера, оно дает прямо-таки неисчерпаемую энергию, которая ежедневно толкает людей к новому, и никогда и ни за что не оставит их в покое, вот это-то и есть собственно наказание, которое Господь хотел дать людям в свое время за их. непослушание в Раю.
Я до конца не уверен в том, действительно ли Господь в то время смог осознать, что Он привел в движение своим наказанием, так как Он до сих пор давал мне на него уклончивые ответы. В конце концов, всегда утверждают, что Бог всеведущ, и это даже вполне возможно, однако тот, кому довелось, как, например, мне, пережить неизмеримый гнев Господа, тот может себе представить, что Бог настолько одержим гневом, что Ему чужды какие-либо иные мысли. Во всяком случае, с той поры недовольство прочно укоренилось в человеке, и, боюсь, этого уже не изменишь до скончания всех дней, при этом не играет никакой роли, сколь велики будут усилия по дешифрированию моего алгоритма с целью изменить человеческую сущность. Ибо если человек перестанет быть недовольным, то с людьми можно будет раз и навсегда распрощаться, и никто уже не придет, чтобы ответить на пятнадцать вопросов и получить доступ в Небесный Иерусалим.
Но все-таки, сколько трудов люди положили, чтобы свое недовольство — не сублимировать, не компенсировать, не проанализировать, а легитимировать, — так как люди были недовольны своим недовольством, они злились на самих себя и больше не выносили друг друга. Если уж восхищаться людьми, что я делаю всегда неохотно, то так, как они обходились со своим недовольством, равно как с великими страданиями и великими страстями в редкие светлые моменты своей истории. Как далеко только не простирался их дух, чего только они не изобрели: сначала религию, чтобы придать смысл своим чувствам, затем технику, чтобы дать своим чувствам усладу, и, в конце концов, политику, чтобы дать, наконец, своим чувствам свободу. В поистине великие моменты своей истории люди смогли все это подчинить единственной системе — с единственной задачей, единственной структурой и единственной логикой.
Были бы вообще построены пирамиды или Китайская стена, полетели бы люди на Луну или проникли бы в тайну человеческих генов, если бы они предварительно не довели свое недовольство до высшей точки? Нельзя на многие годы сделать рабами сотни тысяч людей, чтобы они таскали камни, рыли рвы или, по меньшей мере, отдавали собственные деньги. Нет! Их нужно увлечь идеей, лучше всего идеей Бога — идеей спасения, только тогда они мобилизуют последние силы своих хилых тел, тогда они возгорятся и вознамерятся стать частью высокого творения. Когда же людям удавалось творчески обойтись со своим недовольством, что, к сожалению, случалось довольно редко, то они были способны на такие достижения, которым необходимо воздать должное, даже с высоты создателя миров. Естественно, творениям людей не суждено быть вечными, но, пока они в деле, к ним следует относиться со всем уважением, ибо я могу лишь подтвердить, что мне не всегда легко удается укрощать стихии по своим желаниям, а люди управляют водами, поднимаются в воздух, на земле строят дома, а огонь они сделали своим послушным слугой. Собственно говоря, им следовало бы давно выучить, что все-таки стоит пользоваться тем, что предлагает этот мир, вместо того чтобы в жалобах ожидать чего-то нового. Я добавлю, что людям отнюдь не все известно из того, что может предложить им этот мир.
Но, справедливости ради, я должен здесь добавить, что люди не все одинаковы, что существует много отличающихся друг от друга видов, например, люди со светлыми или темными волосами, с короткими или длинными ногами, с широким или узким носом, с сильным или слабым запахом изо рта, другими словами, очень разные, чтобы их можно было как-то различать, поскольку в противном случае это удавалось бы с трудом. Но я хочу сказать о другом, а именно — как люди реагируют на то, что мир выглядит совсем иначе, чем в самых прекрасных мечтах, и я здесь говорю не о людской массе, которая не научилась ничему, кроме как стенать и жаловаться, и этим она полностью поглощена и ничто иное ее не волнует, и потому она не может повлиять на дальнейший ход событий в мире.
Однако, к счастью, есть и другие типы реакций, из которых мне больше всего нравится оптимизм[66], поскольку он голодный, жадный, жаждущий, он не смиряется с немощью и безволием, которые, без сомнения, существуют в этом мире, и я не буду оспаривать их наличие, но мой мир может двигаться вперед, поэтому в нем можно утвердиться, принимая участие в его усовершенствовании, а не проводя время в ожидании спасения грядущего в конце всех дней. Мой мир может стать лучше, и он станет лучше, даже сам по себе, но разве не пошло бы дело значительно быстрее, если бы в нем приняло участие как можно больше людей?
Я никогда не мог понять, почему люди всего охотнее, скорбя и стеная, мечтают о Рае, вместо того чтобы, энергично действуя, создать свой собственный Рай здесь, в этом мире. Тогда в одном бы они отвечали своим притязаниям на то, что созданы по образу и подобию Божию, ибо быть Богом означает, в конце концов, только одно — быть творцом. Я никогда не понимал, что оправдывает пессимизм людей, такая позиция приличествует только Богу и мне, ибо только мы можем справедливо судить об этом, но ни в коем случае не люди, даже если они предпочтут положиться на свою фантазию, которая доставляет им больше мучений, чем сама действительность, ведь они считают отвратительным именно то, что им неизвестно. Такие люди не приносят никакой пользы моему творению — и я добавлю к этому: и к творению Бога тоже, насколько я представляю себе Его общий замысел, — а поскольку пользы они не приносят и крадут у других место и пропитание, то пусть они со всеми последствиями идут своим путем до конца.
По крайней мере, я еще хорошо помню, что в Греции жил в свое время человек по имени Пейситанатос (что означает «учитель смерти» или «проповедник самоубийства» — прозвище философа Гегеция. —
Признаюсь честно, я действительно не понял, что же такое кроется в этом пессимизме людей, неужели они от недостатка знаний не могут сами решить, не лучше ли поработать над совершенствованием мира, ведь они, в конце концов, слишком редко проявляли к этому особое рвение, и еще реже спокойно ожидали результатов своих действий. Иногда мне кажется, что за этим пессимизмом людей кроется что-то другое (как бы это выразиться повежливее, но в то же время поточнее?), а именно — отсутствие веры в свои силы. В глубине души они не до конца верят в то, что они действительно могут что-то сотворить в моем мире, во всяком случае, не так быстро и кардинально, как им, с их недовольством и нетерпением, того хотелось бы.
Возможно, Бог и я допустили в пору нашей юности ошибку, удивляя время от времени людей чудесами и другими фокусами, при этом мы хотели просто поразить их нашей мощью и великолепием, что нам, без сомнения, удалось, но, к сожалению, это произвело неожиданный, во всяком случае для меня, эффект, и люди даже сейчас все еще надеются и ждут, хотя им следовало бы научиться попытаться самим делать такие вещи собственными силами (какими бы малыми по сравнению со мной и Богом они ни были).
Действительно, некоторые занялись тем, чтобы в подражание Богу создать Нечто из Ничего только при помощи слов, и кое-кто достиг в искусстве магии[67] определенной сноровки, не нарушив, однако, при этом ход вещей в моем мире и в совершенном мире Бога, который называют Раем. А как же иначе? То, что люди не могут уподобиться Богу, способно повергнуть того или иного человека в отчаяние, и я очень хорошо их понимаю, ибо я и сам не Бог, а к этому мне пришлось долго привыкать. Но я из этого сделал собственные выводы, а именно: я должен применить свой способ и метод, и в результате я добился успеха, о чем, без сомнений, свидетельствует по-прежнему существующий мой мир. А разве не могли люди извлечь из этого опыт, что гораздо полезнее искать собственный путь, учитывая при этом, что для создания мира потребуется больше семи дней? Для этого изначально понадобилась бы, как минимум, добродетель терпения, но овладеть и пользоваться ею людям всегда удавалось с большим трудом.
Как бы то ни было, в конце концов нашлись смельчаки, утверждающие, причем ни один умник не выступил с возражениями, что Злом[68] является все то, что с точки зрения людского благополучия вообще не должно существовать, или, если перевернуть с ног на голову, — все, что стоит на пути человека к благополучию, является Злом уже ex definitione (по определению. —
Этого нам еще придется подождать, но, увы, в этом месте я могу только настоятельно просить о милости, но не для меня и не для моего счастья (об этом я сумею позаботиться, сам, без всяких прошений, коль дело зайдет так далеко), а о милости к этому греховному и непростительному высокомерию людей, ведь они вообразили себе, что они способны потребовать себе мир, удовлетворяющий их пожеланиям и нуждам, словно Создатель человека является также и его слугой. Во всяком случае, мне представляется большим заблуждением, с одной стороны, называть изгнание из Рая наказанием, а с другой — с полной доверчивостью ожидать, что место ссылки будет обустроено самым лучшим образом, в этом случае получается, что люди получили небольшой отпуск из Рая и требуют такого же комфорта и роскоши, которыми наслаждались в Раю.
Высказывались утверждения, будто ожидания людей в этом мире потерпели горькое разочарование, и что одного этого разочарования уже достаточно, чтобы окончательно и бесповоротно доказать конкретные проявления зла. Тем временем, за все эти долгие годы мне пришлось усвоить, что не имеет смысла вступать с людьми в дебаты, когда они убедились, что наконец-то найдено то самое доказательство, которое они всегда искали. Я не хочу здесь ссылаться на то, что и меня могло постигнуть разочарование в моих ожиданиях, например в отношении людей и их развития в разумные и цивилизованные существа. По этой причине я ставлю вопрос в чисто риторическом смысле, не ожидая на него ответа: на что же надеялись и чего ожидали люди? Мира, радости, счастья, покоя и защищенности? А если они так жаждали этого, то почему же они не старались положить на это больше труда? А если старались, то почему все свои усилия, труды, помыслы и желания они направили на поиски того, кому могли бы навязать нечто такое, на что никто не согласится, с целью освободить от этого груза других и, прежде всего, себя?
Но таковы уж люди, и я не очень надеюсь, что со временем это изменится. Вплоть до конца дней люди будут твердо убеждены, и ничто не сможет поколебать их в этом, что для них действительно имеются миры на выбор, что они просто промахнулись с выбором, за что ответственность, конечно, можно возложить на воздействие зла. А если это воздействие прекратить, то можно внести необходимые исправления, на что человек имеет якобы достаточно полномочий в рамках данной ему Богом свободы.
Да будет позволено мне поставить вопрос: что же это было? Что это было, о чем никто не может рассказать с полной достоверностью, и каковы были, собственно говоря, ожидания, принесшие столько разочарования? Пока люди не достигнут единства в этом вопросе, они приобретут мало выгод и ждать им придется до последнего дня всех дней. Тем временем я уверился, что тут их разочарование достигнет внушительных размеров, так как их ожидания и надежды будут полностью превзойдены, во всяком случае, судя по сегодняшнему уровню подготовки. Здесь я добавлю, не выдавая особых тайн, что на сегодняшний день она находится на достаточно высоком уровне.
Но я не могу и не хочу высказываться за Бога, мне это действительно не подобает, а у Него есть свои резонные основания не давать о себе знать, причем в слишком категоричной манере, однако людей это, кажется, не волнует. Ну, хорошо, что касается моей части Творения (со всей скромностью укажу на то, что при этом речь идет о более релевантной для людей части Творения), то она действительно не была сделана исключительно или преимущественно для людей. С чего бы я пришел к этой мысли, по какой причине, для какой цели?
Я — Князь мира, и люди в нем являются моими подданными и должны подчиняться тому, что я им укажу, коль скоро они очутились в этом мире, а кому это не подходит, тот может перейти на ту сторону, но там ему еще не раз придется удивиться. Будь я на месте людей, я бы сразу и безоговорочно принял тот факт, что другая, Божественная часть Творения могла быть создана для пользы и благочестия людей. А от себя добавлю: как Бог пришел к этой мысли, по какой причине и для какой цели? Как можно исходить из того, что воля Божья непостижима (что, в конце концов, вполне справедливо), и тут же на полном серьезе утверждать, что абсолютно точно известно, что этот Бог создал мир исключительно для человека, чтобы он хорошо себя в нем чувствовал? Я утверждаю: не исключено, что тот Рай, на который так надеются люди, есть не что иное, как один большой зоологический сад, который Бог создал для собственного удовольствия, чтобы время от времени доставлять себе радость изящными, хорошо продуманными, биологическими или социальными экспериментами. Возможно, это так и есть, и кто бы мне в этом возразил. Однако это не моя задача, говорить за Бога и раскрывать Его намерения, в той же малой степени я могу и хочу давать советы людям, если только они не попросят меня об этом, хотя в последнее время они явно в этом больше не нуждаются.
Быть по сему. Я обойдусь без людей, мне они не нужны ни в качестве моего образа и подобия, ни в качестве восхищенных почитателей. Судить меня будут только за мой труд, и люди уж точно не будут присутствовать, когда будет принято решение, и речь будет идти не об их существовании и уж, конечно, не об их благополучии, а совсем о Другом, что людей не должно интересовать, поскольку своим ограниченным рассудком они вообще ничего не поймут. Вот мой аргумент: если бы я создавал мир для людей, то я был бы заинтересован в том, чтобы они прославляли меня за это и были благодарными до конца всех дней. Однако хвала людская оставляет меня столь же равнодушным, как и их стенания.
Чтобы внести ясность, раз и навсегда хочу здесь однозначно заявить: творение мое создано ради него самого, ни по какой иной причине, и ни для какой иной цели, кроме как осуществить данную возможность, поскольку я, творец, прошел, блуждая сквозь завихрения Хаоса, из Космоса возможностей, который был еще до всех времен и будет существовать вечно. За свои творения в моем мире я не ожидаю благодарностей и восхищения, хотя людям пристало бы познать в моем лице границы своего духа и способностей и проявить немного почтения к тому, что осуществили я и мой любимый алгоритм, ибо что бы ни создали люди с тех пор, как они бродят по Земле, оно мало и жалко по сравнению с моим творением. Люди хорошо бы сделали, если бы больше заботились о собственном совершенстве, а не требовали бы его от других, ибо, когда Страшный Суд начнет судить каждого по делам его, вот тогда будет видно, что дадут бесконечные жалобы и требования.
Поделиться книгой: