Помоги проекту - поделись книгой:
Не будем здесь отклоняться дальше и размышлять, к каким еще идеям можно прийти, если в одном предложении соседствуют «утка» и «горшок», причем в таком соседстве невозможно вспомнить нежный паштет из утиной крови и апельсинов или, по меньшей мере, крутой мусс из слив в сочетании с перьями молодого зеленого лука, который вместе с поджаренной до темно-коричневого цвета утиной кожей заворачивают в тонкие блинчики. Но не об этом здесь идет речь, я мог бы кое-что возразить на продолжительную и возбужденную речь утки, например, что Господь Бог создал всех животных полевых и всех птиц небесных (к ним не колеблясь можно отнести и уток, хотя они обычно пребывают на воде) и привел их к человеку, чтобы человек дал им имена, ибо с давних пор тот господин, кто дает имя.
Отсюда можно заключить, что человек уже обитал на земле, прежде чем появились звери и (что особенно важно в этом случае) птицы, а значит и утки, что, правда, не совсем совпадает с хронологией библейского повествования, но это не важно, и что Господь Бог сделал человека господином зверей полевых и птиц небесных, а тем самым имплицитно, но и конклюдентно (неотъемлемо присуще и в соответствии с духом закона. —
Признаю, что мне это далось бы с большим трудом, учитывая современные условия, сейчас сложно встретить понимание для таких аргументов, поскольку мир, к сожалению, стал демократичным и его мало заботит, насколько грешны его властелины, ведь в конце концов можно незамедлительно и с небольшими затратами избрать себе новых. А поскольку и утка была продуктом нашего времени, я был вынужден поискать другие аргументы, которые я нашел без особого труда. Я сказал, что нигде речь не идет о том, что звери и птицы (среди них, к сожалению, и утки) обладают душой, ибо Божественное дыхание, т. е. знаменитую душу, вдохнули только в человека, никак не в уток (что, принимая во внимание строение ее физиономии, было бы нелегко осуществить, но об этом я умолчал), соответственно утки и вместе с ними, к прискорбию, все прочие звери не подлежат спасению, равно как не подвержены грехам, следовательно, они не могут предъявить права на особое к ним отношение и, будучи структурно интегрированной составной частью Творения, должны следовать человеческой судьбе в ее радостях и горестях, ведь от этого все и зависит в конце концов. О Земле Обетованной для уток я пока ничего не слыхал, как и о Новом Уткосалиме, у врат которого соберутся все заново рожденные утки, когда наступит Судный день. Я еще добавил, что, насколько я знаю, утки не должны будут (в порядке компенсации за отсутствие души!) отвечать ни на один из 15 вопросов, так что они непременно будут приглашены обитать вместе с человеком в Новом Иерусалиме в мире и на вечные времена, даже если у некоторых уток не будет кожи и грудки по причине слишком большой любви к апельсинам[30].
Эти мои аргументы явно не очень понравились утке, ибо, судя по тому, как она сморщила свой нос, я без труда определил, что все в ней кипело и клокотало. Когда так долго, как я, странствуешь, быстро приобретаешь способность читать по лицу, словно в раскрытой книге, даже если оно украшено широким желтым клювом, что (мне во всяком случае!) страшно осложняет общение с другими существами, ибо меня очень быстро охватывает скука, если я уже загодя знаю, что скажет другой и как он будет реагировать. Это делает мое бытие таким невыносимым, эта бесконечная скука, этот вечный возврат к одному и тому же, все это я уже пережил, все уже встречалось на моем пути, не происходит ничего нового, ничего неожиданного, никакого тебе skándalon (греч. скандальчика. —
Ну, а утка немного покашляла, чтобы победить волнение, прежде чем начать говорить, и затем на меня обрушилась целая тирада: как это так, и почему я думаю, что утки не имеют души, а потому и не должны претендовать на особое к ним отношение, которого она, кстати, никогда и ни от кого не требовала, а только равенства перед законом, который, в конце концов, преступили не они, утки, а преступил его человек, и поэтому несправедливо, что их, уток, изгнали из Рая, и вообще все это лишь продукт антропоцентрического невежества и высокомерия, которые вытекают из моих слов, а ведь уткам был дан в распоряжение собственный ангел, имя которому Анпиэль, «Ветвь Господня», что, насколько я помню, не полностью соответствует истине, поскольку названный Анпиэль должен был заботиться не только об утках, а обо всех птицах, если он не занят доставкой молитв людских на Седьмое небо, что тоже является важной задачей.
Но этого я не сказал, и утка смогла продолжать в том духе, что история Сотворения мира была представлена уткам совсем иначе, а именно, что в результате таинственного взаимодействия камыша и утки зачатие возникло из вод и что некогда валькирии якобы в образе утки доставляли тех, кто это заслужил, наверх в Валгаллу, подобно тому, как Анпиэль доставляет молитвы верующих на Седьмое небо, и что именно пернатый Бог отложил первое Яйцо мироздания, и что Зло пришло в мир, когда раскололась скорлупа этого яйца, и так далее и тому подобное. Или это все-таки были семь яиц, происходивших от Арикины, и из первых шести яиц, вышли боги, но когда открылось седьмое яйцо, то оттуда вылетели тысячи злых духов. Утка, поразмыслив, сказала, что теперь она может точно восстановить всю историю, ведь из первого яйца вышел Кематеф, которого некоторые называют Офион, или Фанес, или Сунь Ху-цзи, может быть, и Аммавару, но над этим мне нечего ломать голову, так как никого это не касается. Утка потом добавила, загородясь крылом, что это изначальное, первородное яйцо называлось Адоил[31] и несло в своем теле великий свет, а Господь призвал его громким гласом и приказал, чтобы он сам разбил свою скорлупу и явил Тем самым воочию Творение.
Потом утка еще сказала, что ей одной принадлежит огромная привилегия возрождения, ведь в первом своем рождении она появилась на свет в качестве яйца, прежде чем в нужный момент собственными силами и своим величием расколола скорлупу и вступила тем самым вторично в этот мир, и что мне она не скажет, какого рода озарение выпало ей на долю в это время. Конечно, здесь я мог бы ей возразить, что то самое первородное яйцо, судя по тому, что нам известно, было отложено скорее змеей, а отнюдь не уткой, и что милость второго рождения предоставлена также всем другим птицам и змеям, равно как и крокодилам, и даже — боюсь сказать — тому необычному, производящему впечатление неудавшегося создания, утконосу, но мне не хотелось вдаваться здесь в космогонические и биологические подробности. Ибо если уж быть честным, то должен сказать, что мне надоело слушать все эти разговоры о центризме, а уж тем более из уст, т. е. клюва, образованной утки, которой, в свою очередь, можно поставить в упрек определенный анацентризм[32](лат. ana — утка), потому что всегда можно обнаружить какую-то форму центризма и у тех, и у других, и даже у уток, если дать себе труд как следует поискать. Но ведь бесполезно упрекать других в том, что они другие и поэтому рассматривают мир из другого центра, а выросшие в мире, где господствует сила тяжести, могут воспринимать самих себя только как центр всех центров и никак иначе.
Сегодня, когда нет уважения никаким границам, когда спекулируют на принципах бесконечности, каждый верит, что только он является средоточием[33] всех взаимосвязей в Космосе, а с утерей границ и окраин подвергается инфляции и середина, и начинается блуждание индивидуумов, так как последним шансом центрирования в мире бесконечно малых величин является эгоизм точек. Но даже если хватает смирения отречься от такой веры, то все равно человек отправляется на поиски ее и мнит, что он оказался ближе к ней, чем все прочие, что порождает опять же право критиковать все и вся, что хоть в чем-то от тебя отличается. Бот так, в конце концов, любой становится центром лишь самого себя и должен быть доволен этим, так как оспорить это не может никто. Итак, если утка, с ее собственной точки зрения, права (а кто не прав со своей собственной точки зрения?), то мне теперь стало окончательно ясно, что я имел дело с уткой, хотя образованной и хорошо воспитанной, но чрезвычайно догматичной, явно подвергшейся в процессе совершенствования своего образования обучению риторике, правила которой я слишком хорошо знал, так как сам их и разрабатывал. Тут я действительно заскучал, так как, с одной стороны, мне хорошо были известны все аргументы, а с другой — я отлично знал, насколько могу быть уверенным в моей интерпретации всей этой истории, но утке я этого говорить не хотел, поэтому и распрощался с ней как можно быстрее и с многочисленными извинениями, в невежливости меня вообще можно упрекнуть крайне редко.
Между прочим, я до сих пор еще не назвал имени утки, которую звали Пенелопа, что в этом отношении очень хорошо подходило, поскольку «penelops», по крайней мере, в греческом языке, точно означает «утка». Но на чем мы, кстати, остановились? Правильно, на вопросе о том, действительно ли и в какой степени тот жуткий мир за пределами Рая на самом деле может являться составной частью творения Господа, Совершенного, Великолепного, Всемогущего и так далее. Сомнения, которые могут меж тем закрасться в душу некоторых благосклонных читателей (и, надеюсь, также некоторых столь же благосклонных читательниц, внимательность которых я особенно ценю) относительно данного тезиса, я могу только подтвердить. Я располагаю об этом точными сведениями, потому что в то время я присутствовал при этом почти с самого начала и — признаюсь — тот, кто создал наш мир, в котором живет большинство из нас, я сам; и горжусь этим, так как этот мир все еще функционирует по тем правилам, которые я тогда придумал.
Теперь, очевидно, пришло время наконец представиться: я тот, кого обычно называют Дьяволом. Ко мне обращаются также по имени Абраксас и считают меня творцом и властителем мира, что отнюдь не так уж и неправильно. Я соединил в себе силу 7 планет, а имя Абраксас состоит из 7 букв, а если сложить их числовые значения, то получим число 365 (в лат. написании «Abraxas» состоит из 7 букв; здесь, очевидно, имеет место гематрия, от греч. — толкование слова, исходя из численного значения входящих в него букв. —
Для меня нашлось много других имен[34], когда в меня еще твердо верили, — Сатана, Шайтан, Вельзевул, Иблис, Велиал, Бегемот, Сет, Ариман и много еще таких, что мне не очень нравились, но больше всего из всех них мне приятно имя Люцифер, поскольку оно несет такой прекрасный и правильный смысл — «Несущий свет»[35]; я особенно хорошо чувствовал себя в начале эпохи Просвещения, но все это было очень давно, и именно поэтому я вновь выбираю этот путь, чтобы еще раз оставить нестираемый след в памяти образованной публики. Чтобы показать, насколько это серьезно, я объявляю себя ответственным за любой дефицит, который только может быть в этом, нашем, мире, даже если я не каждый раз был причиной его возникновения. Но этот, наш, мир стоил мне большого труда, поскольку для каждого, кто не является богом, творение создает существенные проблемы, несмотря на это, оно есть и остается моим творением, и поэтому я целиком и без оговорок признаю себя ответственным за это мое создание.
В последнее время люди привыкли то самое место, за которое, по их мнению, отвечает Дьявол, называть не иначе как Адом, что меня особо раздражает, когда они представляют себе самое ужасное из всех мест, где переносят все возможные муки, во всяком случае, там всегда присутствует поток негасимого огня, который пылает и его волны кипят и накатывают, вызывая скрежет зубовный сынов человеческих, звук, который мне чрезвычайно неприятен. И люди говорят, что после конца всех дней останется всего только два места, а именно Небесный Иерусалим, где будут пребывать избранные и праведники, и Ад, в котором вечно будет править Дьявол, и там будут находиться грешники и неверующие. Люди создали собственную географию Вечности, хотя они в этом ничего не понимают, однако все это есть великая тайна, которая хранится у Бога и у меня, и мы откроем ее лишь в конце всех дней, а до того все будет продолжаться, так как Время[36] является моим творением, моим детищем, его я специально выпросил для себя у Бога, и Он мне его доверил.
А теперь я истинно хочу сказать: изначально было лишь два мира, и на веки вечные других миров не будет, а именно Сад, который Бог отрешил от людей, так что вернуться туда они смогут, лишь если Ему этого захочется, и затем этот наш мир, который создал я и которым я горжусь, пусть людям он и кажется несовершенным, но они не ведают, о чем говорят. Людям напророчили, что они должны жить в этом мире и обустроить его лучшим образом, а думать о том, как Бог и Сатана поделили мир, чтобы каждый оставался и правил в своей части, им задумываться не следует. Лишь потому и является этот мир Адом, что я в нем правлю, ибо я есть Абраксас, Князь мира, и я останусь таковым и далее, и нет в этом мире никакого другого Ада до конца дней.
Тогда вроде надо бы сказать, что это злой мир, по мне так даже Ад, если уж для него не найдено другого имени, но здесь правят иные законы, чем те, что могли бы понравиться людям, но меня это не волнует, как никогда не волновало и Господа Бога. Творение Бога и мой мир тоже следуют только своим законам, и человек может плакаться и жаловаться, может придумывать собственные критерии их оценки, но в конце концов он должен все-таки подчиниться порядку, даже если он сам может верить, что он призван быть господином этого мира, раз Господь ему вроде бы это обещал, но я об этом ничего не знаю и, стало быть, я ничем не связан. И сколько бы человек ни силился все дальше и больше в своих попытках изменить их, он не может этого, и должен их придерживаться, и ничего ему не остается другого, как использовать эти правила себе на пользу и во благо.
Долгое время существовало убеждение, что Земля водворена в центр мироздания, что само по себе не обязательно должно быть ложным, во всяком случае с точки зрения людей, но это не имеет никакого прочего значения. Из этого можно было бы даже сделать заключение, что Земля таким образом имеет особое положение, чего я не хочу оспаривать, но к этому добавлю: только здесь и нигде более собирается весь мусор и все зло других сфер, которые становятся тем праведнее и чище, чем больше они удалены от этого центра. И вполне можно понять, что долгий путь, занимающий много времени, лежат между райской обителью небесных существ и гвалтом и вонью той кучи морального мусора, скопившейся теперь в одном-единственном месте Вселенной, и люди должны смириться со своей судьбой, вечной и неотвратимой реальностью[37], что посланы они в это место из-за собственного преступления, что, однако, не должно им помешать устроиться здесь как можно лучше, поскольку нет у них другого выбора, ведь это им наказание, которое вынес им гнев Господний, без обжалования и без срока, и должны они пребывать в этом месте в вечном порабощении. Но им следует остерегаться делать поспешные заключения, ибо что знают люди об этом мире и о своей судьбе, ведь им открылась только малая часть тайн, поэтому нет у них представления ни о чем, они должны отказаться от того, чтобы выносить какие-либо суждения, которые им не пристали и к тому же никого не интересуют.
Ну а теперь я хочу рассказать, как это на самом деле начиналось, и поэтому я начну с того, что было до начала, о котором нам Библия вообще ничего не сообщает, кроме того, что была тьма и Дух Божий носился над водой (Быт. 1:2. —
Верят люди философии, религии или науке — это все равно. Однако я скажу так: Истины — это всего лишь иллюзии, о которых забыли, что они таковы[38]. Таким образом, жрецы от науки вещают в своем высокомерии, что бессмысленно задаваться вопросами о том, что же было до начала всех начал, ибо что бы ни произошло в то время, это не оказывает ни малейшего воздействия на наш мир и на события, в нем происходящие. Но я скажу, что они глупы, и что они лгут, так как они ничего не знают о том, что было до начала времен, и еще скажу, что все решилось еще тогда, и ничто на Земле и в мире не свершалось и не свершится, что не было бы возможным еще в те давние времена. Но ни один из первосвященников не признается в том, что он чего-то не знает, особенно грешат этим первосвященники от науки, поскольку их власть будет продолжаться до тех пор, пока люди твердо уверены, что можно и нужно все знать, ибо знание в наше время — это благо, а незнание — грех, за который наказывают самым строгим образом.
Но я утверждаю, и в этом я полностью един с Богом, что людям не пристало знать все и вся, что это наглая гордыня и заносчивость — пытаться незвано вторгнуться в секреты и таинства этого мира. Долгое время люди придерживались этого принципа, признавая тот факт, что знание должно быть доступно лишь тем, кто трудом своим стремится к нему, кто смиренно подвергает себя страданиям и лишениям, кто познает в муках и понимает, что путь к звездам лежит через грязь и отбросы глупости, именно так вынужден был я проделать этот путь сквозь блуждания в Хаосе, и добавлю (ибо Он сам сказал мне об этом), что и Бог должен был пройти через некоторые испытания, прежде чем Он смог начать грандиозный труд Творения. Сегодня любой может купить знание на рынке и преподносить его по своему разумению, и никто не спросит, какое значение может иметь это общедоступное знание и какую может принести пользу, так как люди давно утратили способность разглядеть значимость и сущность.
Сегодня знание, подобно пище, стало продуктом, который в течение всей жизни, все в новых и новых вариантах, потребляют и затем выделяют, и каждый раз человек должен заново переориентироваться, общаясь с новым вариантом знания, и люди стали словно флажки на ветру, которые лишь беспомощно трепещут, если подует на них свежий ветерок, тогда как им следовало бы быть парусами, которые должны со все возрастающей силой увлекать корабль моего творения в гавань совершенства. Во что же превратилось Знание, бывшее когда-то украшением образованных и избранных людей, если в нем теперь мило сплелись воедино «theoria» и «gnosis»? Знание опустилось до уровня мишуры и дешевой подделки, оно бездумно накапливается и скупается, и ценность его определяется лишь тем, насколько полезным оно может оказаться в жертвоприношениях идолу Мамону; возможно, когда-нибудь, в очень отдаленные дни, люди смогут узнать, на чем зиждется мир, но они пока еще не могут дать связный ответ на вопрос, кто они такие и для чего существуют. А до тех пор их знание остается тщетным и дешевым.
«В начале сотворил Бог небо и землю, в начале было Слово» — да, в определенных кругах на такой трактовке охотно бы остановились. Но что же было до начала, что делал Бог до Сотворения мира? В этих кругах всегда уходили от таких вопросов, а если нужно было отвечать, то отвечали с насмешкой и угрозой: «Бог думал над тем, какое наказание наложить на тех, кто задает такие вопросы». Так, во всяком случае, ответил некий Августин. Это нельзя доказать с полной определенностью, но он всегда находил умные ответы на любые вопросы, правда, я никогда не мог себе уяснить, откуда именно Августин мог знать всегда все и вся, хотя воля Божья неисповедима, и, наконец, его же при этом не было, во всяком случае, я такого не помню, а память у меня хорошая.
Ну да ладно, я не хочу разводить здесь ненужные дебаты, возможно, в начале действительно было Слово, об этом я не хочу спорить здесь и сейчас. Но до начала было нечто совершенно другое, а именно — Вселенная Хаоса; можно также сказать «Космос возможностей», ибо это и есть Хаос, когда все возможно, но ничто не реально, когда правит святая и вечная контингенция (возможность и отсутствие необходимости одновременно. —
Я лично могу подтвердить, что все тогда было куда как красивей и проще, ведь, в конце концов, только реальное существование делает вещи гадкими и трудными. Никогда во веки вечные действительность не достигнет красоты мечтаний и видений, всегда реальность остается далеко позади потенциальных возможностей. Каждый из нас на собственном опыте убедился, как быстро мельчают и бледнеют наши великие и яркие идеи, наши планы, наши ожидания и наши надежды, как только мы беремся, претворять их в действительность. Это именно действительность обливает грязью и разрушает наши мечты навечно[40]. Исходя из собственного, очень богатого опыта, хочу добавить, что и я наверняка сделал бы иногда кое-что значительно лучше, если бы не пачкал руки о реальную действительность. Но об этом я должен промолчать.
С той поры меня часто спрашивали: «Скажи нам, как там на родине, в Космосе возможностей, может ли быть, что что-то невозможно?» И я отвечаю: «Почему бы и нет, ибо возможность всегда заключает в себе невозможность, равно как невозможность — возможность, но только если она уже заложена в ней, что в большинстве случаев имеет место, ведь когда-то Океан Нуна охватывал все, что только можно себе вообразить, но и все, что вообразить нельзя». И сегодня еще случается, что наталкиваешься именно на то, о чем ты не думал, но жаловаться на это не стоит, иначе где же тогда останется удивительная неожиданность, которая единственная спасает нас от мук невыносимой скуки. Наша родина это край неожиданности, где ни к чему нельзя быть готовым, потому что на самом деле все всегда оказывается другим, хотя иногда бывает и тем, чего ты, собственно, ожидал, что и есть самая большая неожиданность; и тогда устраивается грандиозный праздник, на котором каждая возможность надевает маску и рядится в карнавальные одежды, а когда посреди ночи срывают все маски, возникает вновь огромная неожиданность. А в иные времена существуют определенные моды в Космосе возможностей, когда все ведут себя так, словно остался лишь один вариант возможности, и маски (а стало быть и возможности) мало чем отличаются друг от друга, поскольку все одеты в одинаковые одежды, пока кому-нибудь не надоест эта серость, и он вдруг не нацепит голубую розу на палец или не представит свой образ в виде никогда еще не виданного геометрического построения. Тогда неожиданность вновь становится огромной, и каждый силится отыскать собственные возможности, что не так уж и сложно, ибо там, на родине, мы не представляем собой ничего иного, кроме чистой возможности, и радуемся каждый день заново, что нам не нужно страдать под гнетом реального бытия и, главное, ни перед кем не нужно обосновывать, почему мы именно такие, а не какие-нибудь другие и почему именно теперь, а не позже или раньше.
Ведь вечной проблемой реальности является именно то, что она должна узаконить себя перед другими реальностями, коль скоро и до тех пор, пока она хочет существовать, и что она почти изнемогает от необходимости постоянно что-то объяснять и аргументировать, отчего у нее почти не остается сил осознать свои возможности, и поэтому все ее мысли и чаяния направлены на то, чтобы оставаться такой, какая она есть. Признаю, что разочарование моей жизни в том и заключается, что я почти растерял мужество, когда вдруг заметил, сколько времени и сил я вынужден ежедневно тратить, лишь бы защитить мою только что созданную реальность от всевозможных посягательств, и как мало у меня остается возможностей. Мне не нужны, однако, ни жалость, ни сожаления, ибо гордость творца многое перевешивает, что касается трудов и тягот, а если уж будет поистине тяжко, то я удалюсь в мой рай, чтобы отдохнуть и помечтать.
В те времена это, собственно, и было истинным раем, когда все еще было возможным, когда действительность не была еще отторгнута от потенциальных возможностей из-за братоубийства, когда краски и звуки еще кружились в танце, нежно обнимаясь и впадая в дикий экстаз, разлетались в хороводе и вновь обретали партнера, которого держали крепко лишь для того, чтобы в следующий момент вновь покинуть. Тогда хаос еще не застыл в твердь, энергия и форма еще не обнаружили себя, ничего еще не делалось и ничто не имело ни образа, ни имени. Никто нас не рождал, никто нас не создавал; ни перед кем мы не несли ответственности, никому мы не были ничего должны. Мы были чистой потенцией, полны сил и надежд; мы все были в те времена чистой духовностью, идеей, безукоризненными и совершенными, но мы еще не осуществились, хотя это нас нисколько не волновало, так как зато мы были свободны и бесконечны. Ведь если возможностям дать образ и назвать именем, то необходимо принимать решения и очерчивать границы, тогда бесчисленные прочие возможности останутся навеки не реализованными, так как действительность никогда не может быть бесконечной, она должна всегда оставаться в очерченных границах, иначе она перестанет быть действительностью, а станет чем-то совсем другим, но чем, я здесь умолчу.
Сейчас есть только 10 планет[41] (здесь в настоящее время известны лишь 9 из них, но поверьте, я знаю, о чем я говорю, ибо я сам их создал), а все другие мыслимые планеты (число их бесконечно) должны расплачиваться за это. Как говорится, не то чтобы все об этом особо горевали, поскольку реальное пребывание в качестве планеты на долгий срок тоже не очень приятно, когда приходится все время крутиться вечным рабом по одной и той же орбите вокруг одного и того же солнца, которому к тому же это неинтересно, причем крутиться не по совершенному кругу, а по эллипсу, и сам ты не совершенный шар, а всего лишь сфероид, т. е. нечто подобное шару. Стыд-то какой! И все, что можно себе позволить, это время от времени заново поправить направление собственной оси, что внешне не очень заметно.
Но речь, собственно, вот о чем: никогда не производился опрос всех этих планет, в частности на тему, что могло бы возникнуть на них, если бы их просто оставили в покое. Вспомним о том, что здесь, сразу же после того, как все это началось, жизнь обходилась, по меньшей мере, без кислорода[42]; но потом Каин убил Авеля, и кислород распространился по всем землям и водам, и лишь в темных глубинах морских и бурлящих недрах вулканов живет традиционным способом еще пара бактерий древнего вида и чувствует себя вполне хорошо. Разве можно знать, какие непредсказуемые формы разума, культуры и религии они могли бы развить, если бы их не умертвили так рано? Нет, этого никто не знает, и даже я, поверьте, имею об этом лишь смутное представление. Но перед началом все еще было возможно, я подчеркиваю — все, ничего нельзя исключить, и никто не может измерить невозвратимые потери, не может даже Бог, Который обычно знает все.
В том хаосе возможностей существовало еще бессмертие, без необходимости предварительно вкушать плоды от Древа жизни, ибо смертность приходит лишь вместе с жизнью, а жизнь приходит вместе с реальностью; стало быть, тот, кто хочет реальности, должен точно так же принимать в расчет смерть, как и другие границы бытия. Таким образом, можно с полным правом сказать, что только тот может созидать, кто готов к отказу, ибо отказ есть великий и подлинный трагизм этого мира, не только моего творения, но и творения, которое возникло от Бога, как струится свет от Солнца[43]. Это — вечная вина любого творца, который, однако, должен отвечать не перед сотворенными им созданиями, так как они суть его слуги повсюду и навеки, а перед всем тем, чего он не создал, хотя и имел на это право. Я же могу только радоваться, что не слышу постоянных жалоб и криков, поскольку большинство вещей чувствует себя вполне приемлемо в Космосе возможностей и довольно этим. Там и тогда все было, собственно говоря, по-другому: можно было одновременно находиться повсюду и лицезреть зеленые розы и черные тюльпаны, хотя должен признаться, что меня лично цветы и в те времена оставляли равнодушным, и я лично не знаю, что с ними можно делать, кроме как разжигать сладострастие, но такое случается крайне редко.
Бог, напротив, всегда чувствовал особую привязанность к растениям в общем и к деревьям в частности, о чем можно судить хотя бы уже потому, что их Он создал первыми, после того как отделил воду от суши, и позднее в Раю именно деревья играли особую роль; это мог бы быть и «Еж познания», иглы которого нельзя ломать, или «Улитка жизни», которая в тонком соусе с чесноком и специями могла бы подарить всезнание и даже вечное бессмертие, во что многие люди и сегодня неколебимо верят и в результате одаривают такой вонью изо рта, что не знаешь, куда деваться. Но нет, это были именно деревья, которые были Богу особенно дороги, возможно потому, что никогда не пререкались и не грешили, а не еж и улитка, даже если их способности ко греху сильно ограничены. Разве не растениям в общем и не деревьям в частности дозволено было остаться в саду Эдемском, в то время как все прочие формы жизни должны были последовать за человеком, и разве не поставлен херувим у райских врат, чтобы охранять растения и деревья?
Можно спросить, а что это вообще был бы за сад, если не было бы в нем растений, однако в Киото, в далекой Японии[44], мы находим целый сад, состоящий из 15 больших камней и такого множества мелких, что никому еще не удавалось их пересчитать, а если кому и удавалось, то он забывал это число, так как оно настолько велико, что понадобилась бы целая жизнь, только чтобы его выговорить, так что необходимо принять решение — считать или говорить. Монахи монастыря с садом, состоящим из пятнадцати больших камней и множества мелких, с достоинством смирились со своей неудачей, как им и подобает, ибо день за днем считают они камни, хотя знают, что в этом они никогда не дойдут до конца, как и их ученики, и ученики их учеников, равно как и их предшественники, и предшественники их предшественников, не делая из этого проблемы, так как в той стране неудача есть добродетель[45], но только если побуждающий повод был достойным, но об этом можно узнать лишь тогда, когда все мероприятие уже закончится неудачей. Этот сад находится к тому же в Японии, а не вблизи Евфрата и Нила, где, по нашим предположениям, может находиться сад Эдемский, так что опыт японских монахов нас ничему научить не может, а посему не будем больше говорить об этом.
Наверняка уже стало заметным, что я склонен время от времени отвлекаться в сторону от моей темы, но ведь каждый знает, что прямой путь ведет только к цели и никуда больше. Но кто может с полным правом утверждать, что он знает цель и поэтому хочет двигаться к ней как можно быстрее? Возможно, Господь Бог. Но даже если мы Его спросили бы прямо сейчас, то на основании моего долгого опыта могу заверить, что Его ответы нам мало чего дали бы, так как Бог уже не так часто вещает и мне, и уж тем более, любопытным людям. Бог должен заниматься многими другими вещами, а не думать о вопросах всех и каждого, ибо, во-первых, таких вопросов набирается слишком много, и число их будет постоянно расти, а во-вторых, люди — не единственные существа в этом огромном мире, которые ждут от Него незамедлительного ответа.
Вообще странно, что люди в своей самонадеянности обращаются непосредственно к Богу и требуют Его внимания только к себе, а за это готовы всего лишь быстро и бездумно пробормотать молитву, или поставить пару свечей, или небрежно бросить в суму несколько монет. Как же велико самомнение людей, что они действительно верят в возможность сделки с Богом, словно Бог — какой-нибудь лавочник, у которого за достаточную сумму денег можно заказать любой товар или услугу, и их потом доставят без наценки точно в срок, даже с гарантией и правом на возврат.
Занятие спекуляцией у людей, кажется, изначально в крови; поскольку они молятся богу Мамону и без раздумий подчинились законам экономики, чувствуя себя при этом вполне сносно. Они неколебимо верят в то, что и весь мир следует тем же законам. Люди выдумывают себе Бога, с которым можно торговаться, как на базаре, и заключать с Ним договора, в которых главным является напечатанное мелким шрифтом, и его же еще ругают, если Он не принимает их мелочные и дешевые предложения. Неужели они действительно и со всей серьезностью полагают, что достаточно зажечь свечку или положить на алтарь пару плодов, чтобы не просто обратить на себя Его внимание, но и вообще побудить Его к определенным действиям? Или же они действительно и со всей серьезностью полагают, что достаточно провести пару лет, медитируя без воды и пищи, чтобы увидеть Священный свет Истины? Или покружиться в развевающихся одеждах, как это делают дервиши, не брезгуя при этом парой доз, чтобы таким образом хотя бы один раз ухватиться за кончик Его сюртука?
Бог никому ничего не облегчает, даже Самому Себе; у Него хватает забот оставаться совершенным, ибо стоит Ему потерять Свое совершенство, Он тут же перестал бы существовать, так как изначально и на все времена решил существовать только в совершенстве, а если бы Он перестал быть совершенным, то стал бы одной из тех бессчетных возможностей, которые от вечности до вечности ждут возможности реализовать самих себя. Тогда, очевидно, было бы бессмысленно обращаться к Нему с просьбами и требованиями, поскольку возможность не может предложить ничего, кроме возможности: может быть, молитва поможет, а может быть — нет, поскольку Бог, возможно, есть, а, возможно, Его нет. Иногда я боюсь, что однажды люди зайдут так далеко, и настолько сильно станут докучать Богу, что Он в какой-то момент забудется и не сможет далее находить успокоение в Себе; тогда под угрозой окажется Его совершенство, а значит и Его чистое существование, и что будет тогда, трудно себе представить, даже мне такая возможность чужда.
В связи с этим меня обуревают мысли, и о них я тоже хочу поведать: если вдруг представить себе невообразимое, а именно, что Бог принял решение (по причинам, которые здесь не должны нас интересовать) все-таки не создавать мир как творение и оставить Небытие и Еще-Небытие там, где они тогда находились, и более о них не заботиться. «Нет, — сказал бы Он, — нет, воздержусь Я от этих трудов». Где, интересно знать, остался бы пребывать Бог в таком случае? Скорее всего, в бесконечных просторах Небытия, среди своих не созданных творений; вряд ли Он нашел бы для Себя какое-либо другое место, не говоря уже о лучшем. Теперь я хочу сразу же дать ответ: Бог остался бы там, где все мы были в то время, в Океане возможностей, и я еще добавлю, что в те времена там было множество богов, которые по каким бы то ни было причинам решили не становиться творцами, возможно потому, что страшились трудностей или, скорее, ответственности, которая всегда возникает в тот момент, когда за волей и представлением следует поступок. Но тот не Бог, кто не созидает. Ничего не слышно о богах, которые погружены лишь в свою созерцательность, они исчезли, затерявшись среди тех возможностей, что никогда не были реализованы; это были бы исключительно стерильные боги, обездвиженные, ленивые, самовлюбленные, никто не хотел бы иметь с ними дела, ибо и для богов действует вечный закон необходимого Небытия. А потому не играет никакой роли, не было ли среди них лучших богов и лучших творцов, чем тот Бог, что в конце концов собрался, чтобы сотворить мир одним лишь Своим словом.
Если представляет интерес, что я думаю по этому поводу, то я охотно отвечу: нет, это были худшие боги, ибо только тот бог хорош, который творит, даже если ему, как рассказывают, для этого предварительно потребовалось предпринять 26 неудавшихся попыток[46], прежде чем получился, наконец, мир, который оправдал весь затраченный труд. Но кто возьмет на себя смелость судить о том, могло ли создание Господне, его Рай совершенных вещей, быть единственно возможным творением, нельзя ли было задумать и сотворить нечто другое, возможно даже лучшее, но что может быть лучше совершенства? Однако я повторяю вопрос: кто может судить об этом, разве Господь Бог не сказал сам, что это хорошо[47], и никто не может знать это лучше, чем Бог. Стало быть, люди должны подчиниться его приговору, так как у них нет другого выбора, тогда как в моем творении им, напротив, остается шанс, поучаствовать в развитии этого мира с тем, чтобы в один прекрасный день он стал совершенным.
Но не будем забывать и о том, что и всемогущество Бога не так уж велико, ибо при том, что Он должен творить, чтобы быть Богом, имеется по меньшей мере одно (ограничение Его свободы и могущества — Ему нужно решать дилемму между своим совершенством, т. е. Он обладает всеми качествами, и конечно, качествами Творца, и Его всемогуществом, которое Он мог использовать, чтобы ничего не делать. Бог, хотел Он этого или нет, должен был принять неминуемое решение, и я могу себе представить, что Он долго, очень долго размышлял над этим. Я тут же задаю вопрос: если всемогущество Бога имеет одно ограничение, то почему бы не быть еще одному, и еще одному, и, наконец, еще одному, и так далее и тому подобное, и, в конце концов, может оказаться, что Он не лучше меня, Дьявола, а от Его величия и великолепия осталось не так уж много. Меня эта мысль успокаивает, а людей она заставит-таки весьма удивиться.
Теперь моя задача добавить еще немного смятения, ведь имя мне «Дьявол»[48]. Господь, как это повсеместно считается, всеведущ не только тогда, когда речь идет о прошлом и настоящем (хотя это уже достаточно тяжело, я могу судить об этом по собственному опыту), но и касаемо будущего. Если такое предположение справедливо, тогда Он должен был бы, собственно, знать, во что в конце концов превратят люди Его Рай совершенных вещей, сотворенный такими трудами. Возможно, именно в тот момент Творения это не казалось Ему важным, поскольку у Него были другие, более значительные заботы, что было бы ошибкой, которую не должен был бы допустить Бог, считающийся непогрешимым, ведь человек является венцом Творения. Возможно, Он надеялся на то, что развитие пойдет другим путем и люди найдут лучшее применение своей свободе, хотя это еще больше усложнило бы дело, ибо как можно надеяться на Бога, который сам питает лишь надежды, или после пяти дней изнурительного творения Он стал рассеян, и это нужно Ему простить, так как мы все устали и, как говорится, выдохлись, или Ему это было полностью безразлично, но тогда люди должны будут основательно подумать, на что и на кого им следует в дальнейшем полагаться.
Но в любом случае такие бездумность и незаинтересованность показали бы всемогущество Бога совсем в другом свете, и мы нашли бы, наконец, еще одно ограничение этого могущества, о котором мы ранее говорили только чисто гипотетически: свои мысли Бог не может собрать воедино, и это означало бы, что Его мысли сильнее Его воли, что внутри Него бушует конфликт гигантских масштабов — «власть vs. воли» (vs. — versus, что означает «против». —
Однако большинство людей сегодня больше не желают по-настоящему верить в то, что мир в его первозданной реальности, в полном объеме, в каждом из своих состояний, в каждом мгновении якобы зависит от акта трансцендентного одобрения, т. е., в конце концов, от соизволения Бога. Когда-то люди действительно твердо верили в то, что Творение, этот грандиозный проект, ни в коем случае не является каким-то единичным, замкнутым в себе, законченным произведением, а что оно и сегодня продолжает совершенствоваться, каждый день, в каждом месте до той поры, которую определит Господь, quia voluit. Да, тогда у Бога было бы очень много дел на каждый долгий день, да еще и ночь в придачу, и не мог бы Он себе позволить отдыхать каждый седьмой день. А что бы случилось с этим миром, если бы Бог не отвечал за каждое движение в нем и вокруг него? Для людей такая перспектива, без сомнения, была бы прекрасной, потому что тем самым они, наконец, обрели бы свободу от любой подсудности и вины, им вообще ничего нельзя будет поставить в вину, если в один прекрасный день в мире все пойдет вкривь и вкось: дескать, если Его это не устраивает, то Он мог бы принять другое решение.
Должен признать, что я в этом вопросе не понял Бога, почему Он такую веру оставил людям на столь долгое время, не вмешиваясь ни Словом, ни делом, как Он это всегда делал раньше. Но, я думаю, хотя я еще не имел возможности поговорить с Ним подробнее на эту тему, что Он со временем научился смирять свой гнев и чаще предаваться покою, поскольку люди явно неисправимы по природе своей и поведению, даже если бы сам Бог обращался к ним. Возможно, однако, что Ему немного стыдно, ведь если кто-то и несет ответственность за природу человека, то поистине это сам Бог, ибо кто создал человека по Своему образу и подобию и, кроме того, вдохнул в него Божественное дыхание жизни (pneuma)[49]? И если Он действительно так могуществен, как это утверждают, почему же Он со временем не изменил человеческую природу, что Ему далось бы легко, даже если человеческая природа не в каждый миг своего существования зависела бы от Его соизволения?
Как бы то ни было, во всей продолжительной истории развития «улучшенного человечества»[50] мне, во всяком случае, редко встречалась такая бессмыслица, как идея о том, что мир в его реальности принял нечто вроде милостивого дозволения, под этим понимают следующее: Бог, если будет на то Его воля, в любой момент мог бы повергнуть мир в состояние небытия, что для Него было, несомненно, возможно, ибо тот, кто обладает способностью к творчеству, вполне может осуществить и деструктивный акт антитворчества. В принципе всегда легче ломать вещи, чем их создавать, что люди сами неоднократно доказывали на протяжении всей истории человечества. То, что нужно быть разрушителем[51], если хочешь быть созидателем, с этим я никогда не буду спорить, но ведь не каждый разрушитель является в то же время творцом — для этого потребно нечто большее. Я не выдам никакой тайны, если добавлю, что, конечно, и я обладаю кое-какими возможностями, которыми я воспользуюсь, если в один прекрасный день дело зайдет настолько далеко.
Я знаю, что отклоняюсь от темы, но мне нужно так много рассказать, и поэтому я все сваливаю в одну кучу, за это меня, наверное, и назвали Дьяволом, по-гречески «diabolos», «тот, кто все бросает в беспорядке». Но мне повезло, что я не Бог, а посему мне не нужно напрягаться, чтобы и дальше оставаться совершенным, ведь для того чтобы достичь несовершенства, особенно напрягаться не нужно. Хотя я всего на волосок отстаю от Бога, я все-таки Ему ближе всего, так как кроме Него только я своими силами выбрался из Космоса возможностей, но я опоздал на какой-то миг и поэтому должен удовлетвориться тем, что я есть.
Откровенно признаю, что поначалу мне это доставляло некоторые трудности, в тот момент, когда мне стало ясно, что я никогда не мог бы достичь совершенства Бога, я очень огорчался, что Бог раньше меня использовал шанс пресуществиться. Я вспоминаю об этом так, словно произошло все это сегодня утром (а может быть, это и произошло сегодня утром, тут нельзя быть абсолютно уверенным, ибо кто может с полной уверенностью сказать, что этот мир действительно уже существовал вчера, ведь был же Бог Творец, а меньшее нас бы не удовлетворило. Бог желал еще побыть в покое, прежде чем приступить к Творению. Итак, Он спал глубоко и крепко, и Ему снилось, что Он в тяжком труде создал целый мир, и полагал, что сделал доброе дело, но Его неблагодарные создания обратились против Него, когда Он обессилел, и Ему пришлось позорно бежать из этого мира, однако Он вновь обрел свою силу и, полный гнева, пожелал разрушить этот мир и никогда больше не создавать нового, но тут Он испугался Самого Себя, проснулся и увидел, что Он слишком долго спал, и Ему остается совсем немного времени, чтобы начать свой труд, и было это сегодня утром без четверти восемь).
Я вспоминаю также, что я обнаружил, как что-то изменилось в Космосе возможностей. Поначалу это были только смутные слухи, передаваемые тут и там с ухмылкой на устах, всегда сопровождаемые пренебрежительным взмахом руки, но нам следовало бы знать, что существрвала и возможность для того, чтобы покинуть Космос возможностей и заняться созданием подлинного универсума. Я сам во время моих путешествий по нашему Космосу никогда не сталкивался с этой возможностью, она казалась мне немыслимой, далекой от всего того, что я познал до той поры, но сегодня я понимаю, каким я был глупым в те времена. Я мог бы подумать, да, я просто обязан был подумать, что когда-нибудь кто-нибудь должен будет выйти на эту идею, поскольку в нашем Космосе может осуществиться все, что угодно, если только как следует подождать, а разве мало прошло времени от начала Вечности? Как бы то ни было, то, что поначалу представлялось как банальные слухи, оказалось вдруг пугающей реальностью, когда исчезало все больше реальностей, чтобы возникнуть в том месте, о котором говорят, что это подлинная реальность.
Некое беспокойство распространилось по Космосу возможностей, поскольку даже в бесконечности становится заметной нехватка, если число исчезнувших вещей достаточно велико. В ту пору говорилось об изъяне, некоторые и сегодня считают, что это был изначальный грех всех грехов, с которым в мир впервые проникло истинное зло, а именно — действительность. Не знаю точно, по какой причине, но я ко всем этим сообщениям сразу же отнесся всерьез, так как во мне росло ощущение неудовольствия, которое я лишь много времени спустя смог идентифицировать как любопытство, насколько возможно было бы тоже попытаться использовать возможность своего собственного осуществления, и признаюсь откровенно, что я тогда открыл страсть к самоутверждению, ведь, в конце концов, любопытство есть не что иное, как особая форма страсти, и правы те, кто эту страсть считает творением Дьявола, а для ее обозначения стали со временем применять понятие «грех».
Среди всех грехов, за существование которых ответственность возлагают на меня (кстати, часто несправедливо, так как гнев, который тоже является большим грехом, придумал все-таки не я, его придумал Бог, но это просто к слову), мне милее всего вожделение, или страсть, потому что она включает в себя обилие предвкушений и возможностей, и, не в последнюю очередь, любопытство, из которого без особых затрат можно вывести все прочее, что способно еще вызывать Божий гнев. Гнев же, напротив, не способствует творчеству, не обладает силой воображения, является расточительством времени и энергии, которое может себе позволить только Бог, поскольку их у Него в достатке, а больше ни у кого. Однако страсть была к тому же всегда побуждением к величайшим творениям самого человека, ибо человек только для того и придумал культуру, чтобы усмирять и укрощать свою безудержную страсть, бьющую через край. Именно эта вечная обоюдная схватка между страстью и стеснением ее с помощью законов и правил, между неистовой, я бы даже сказал, животной природой человека и ее преображением посредством культуры (сюда же относятся государство и религия), между «animus» и «anima», между революцией и ортодоксией, эта схватка дала человечеству способность производить вообще что-либо стоящее, что отличает его от животных.
Как бы то ни было, мне захотелось узнать поточнее, что же произошло, поэтому я поторопился попасть в реальную Вселенную, и мне, невзирая на некоторые трудности, о которых здесь говорить не стоит, действительно удалось туда попасть, только лишь для того, чтобы убедиться, что Бог уже давно приступил к Сотворению мира. Теперь реальная Вселенная отличается от нашего чудесного Космоса возможностей тем, что хотя по-прежнему все возможно, но не все — действительно. Так, в этой новой Вселенной существуют только огромные серые слоны, а не расчудесные маленькие слоники самой разнообразной и невообразимой раскраски, которые мне всегда очень нравились, поскольку они могли одновременно летать и петь, а в этом мире хотя и владеют искусством счета с помощью чисел, но, к сожалению, не знакомы с не менее прекрасными искусствами, например, как проделать себе дырку в коленке и замазать ее мармеладом или, стоя на голове, прокричать «ура!» с помощью ног.
К несчастью, необходимо сделать выбор, а каждый сделанный выбор влечет за собой последующий и обусловливает также следующий, и следующий, «и так далее, пока наконец не возникнет некая неразбериха идей, когда не знаешь, чего же ты хотел и что, когда и как должен теперь делать. Благодаря своему выбору Господь заранее предпослал определенные правила и задал тем самым определенный уровень этому разнообразию идей, правила, которых теперь и я должен придерживаться, хочу я того или нет. Так, Он принял решение, и это решение должно сказаться самым существенным образом, поскольку в этой реальной Вселенной должен быть один и только один Бог, не важно, что будут потом утверждать о себе другие. И я, который благодаря своему любопытству объявился в реальной Вселенной хотя и довольно рано, но все-таки позже, чем Бог, должен был подчиниться этим правилам и не смог сам дальше быть богом, если не хотел быть выброшенным назад в Космос возможностей. Для меня в таком случае оставалось только положение второго, низшего бога, вице-бога, бога второго разбора. Этим я не мог и не хотел удовлетвориться и посему решил стать чем-то абсолютно иным, а именно Дьяволом — возможность, о которой Бог в тот момент почему-то не подумал, из чего каждый может сделать такой вывод, какой хочет.
Конечно, я мог бы воспротивиться этому, мог бы начать спор с Богом за положение единственного бога в действительном мире, и должен признаться, что долго и старательно обдумывал такую возможность, пока не заметил, что Бог за это время сильно продвинул свое собственное творение, а я еще не создал ничего действительного. Тогда я на собственной шкуре убедился, что сражаться следует лишь тогда, когда дело стоит того, а на вопрос о том, что именно того стоит, ответить совсем не просто, во всяком случае, на него трудно ответить загодя, после найти ответ будет значительно проще. Любой умник может теперь возразить, что могло быть более стоящим, чем стать единственным и неповторимым богом в этом мире, и, возможно, он был бы прав в своем возражении. Даже сегодня я иногда мечтаю о том, как бы это могло быть, если бы я тогда вызвал Бога и победил, и признаюсь, что такие мечты мне до сих пор нравятся. Но я знаю еще и то, что все могло получиться иначе, что Бог победил бы меня и низвергнул назад в Космос возможностей, откуда я мог бы лишь наблюдать за развитием реального мира, но уже не оказывать никакого влияния.
Но этого мне было недостаточно тогда, недостаточно и сегодня тоже, даже если я тем временем все больше прельщался бы ролью философа на утесе[52], который с великим интересом, но без активного участия и без какой-либо ответственности наблюдает за кораблекрушением в бушующем океане, чтобы потом написать умную книгу об искусстве мореплавания и о том, почему это искусство подвластно лишь немногим. В те же времена мое любопытство было сильнее недовольства, которое я испытывал к Богу. Можно назвать трусостью то, что я даже не делал попыток, но всегда следует трезво оценивать свои шансы и, прежде всего, свои способности, ибо, раз Бог пришел первым, то в его распоряжении было больше возможностей, чем у меня, то есть мне пришлось бы полагаться на случай, чтобы добиться над Ним победы, а о Боге кто бы что ни говорил, но Он точно знает, как Ему использовать свои возможности. Я и сегодня твердо убежден в том, что я в то время принял правильное решение, ибо мне до сих пор удавалось оставаться в действительном мире и иметь здесь определенное влияние; при этом не играет никакой существенной роли, верят в меня люди или нет.
Ну, хорошо, когда я появился наконец в действительном мире, Бог уже давно занимался тем, что создавал свой собственный порядок, а я должен был довольствоваться тем, что оставалось. По причинам, которые я до сегодняшнего дня не могу себе уяснить, Бог решил создавать только совершенные вещи, настолько безукоризненные, что я и сегодня еще признаюсь, что меня охватил восторг, подобный лихорадке, когда я впервые увидел Его творения. У Бога, конечно, был четкий план, но еще больше поразила меня та легкость, с которой Он, вещь за вещью, без колебаний и сомнений, прямиком из Космоса возможностей, переносил в действительный мир. И главное, лучше и быть не могло, о чем я могу судить со всей ответственностью, а я ведь весьма долго пребывал в нашем старом Космосе и познал при том достаточно возможностей, из которых Бог мог бы сделать выбор, но Он их отбросил, поскольку пред лицом Его они не были совершенны.
Все сочеталось, все было исполнено гармонии, будто целую вечность вещи ожидали, когда они наконец-то будут приняты в Божье творение и там обретут свое истинное предназначение. Действительно, некоторые из созданий Божьих рассказывали мне позднее, как счастливы они и сегодня, что Господь выбрал именно их, а не кого-то другого, когда нужно было раз и навсегда реализовать мир совершенства; поэтому эти создания не имеют к Богу никаких обид, что было бы понятно каждому из нас, если бы его (и, конечно, ее) вдруг не включили в высшее благородное сословие вещей, которое отмечено перед очами Бога и человека, хотя люди не умеют ценить именно самое грандиозное и совершенное в творении Бога, так бездумно они и существуют.
Даже сегодня, когда у меня достаточно времени для воспоминаний, я не могу описать, по крайней мере, примитивным языком людей, с какой мощной силой и красотой проистекали творения из Божественной сущности и как одна вещь за другой демонстрировали себя в своем истинном совершенстве, Ну, хотя я сам не мог воочию лицезреть начало Творения, поскольку блуждал среди препятствий и завихрений Хаоса и довольно много мне потребовалось для этого времени, и посему первые подробности мне пришлось реконструировать позднее и с большим трудом, но то, что я видел своими собственными глазами, было просто беспримерным, ибо знать о таящихся в вещах возможностях — это одно, а их реализация в действительном мире, даже если он был ограничен, как и Рай, — это совсем другое.
Об этом никогда не сообщали, но я точно знаю, что Божественное Творение свершалось среди звуков необыкновенной музыки, окруженное благовониями, сопровождаемое невиданными досель танцами красок, сливавшимися во всепроникающий свет, вызывающий по мере своего распространения приятное чувство материнского тепла во всем мире, и мне не оставалось ничего другого, как ухватить искру света[53], чтобы никто и никогда не смог отобрать ее у меня до скончания века. И мне действительно это удалось, и я несу этот свет в мой мир, и правы люди, называя меня Люцифером, ибо что стало бы без проявленного мной мужества с познанием и озарением, — они так и остались бы сокрытыми от людей в самых высших сферах, куда никогда не проникнет ни их дух, ни их плоть, а посему люди должны быть мне вечно благодарны, вместо того чтобы постоянно сетовать и жаловаться на мои труды и на меня, что им не приносит пользы, а меня только раздражает.
К сожалению, я сам не отношусь к тем совершенным вещам, так как я не был извлечен Богом в какой-то момент из Космоса возможностей в реальный мир; я туда забрался сам, собственным произволением, собственной силой, на свой риск и на свою ответственность. И этим я горжусь, вероятно, я горд этим больше, чем творения Господа Бога, ибо мне никто не помогал и не способствовал, когда я отыскивал путь в мир сквозь бесконечные блуждания в Хаосе. Воистину это был непростой путь: каким искушениям я подвергся, какие лишения выстрадал, какие унижения перенес. А зачем я, собственно, взял это на себя, ведь выяснилось, что Бог не был мне рад, когда я, наконец, достиг цели моих желаний, прибыв в реальный мир? Он хотя бы воздал должное тем лишениям, которые я перенес, простого признания мне было бы достаточно, ведь я так устал.
Но Бог вообще не обратил на меня внимания, что я до сих пор ставлю ему в укор, хотя Он позднее пробовал мне объяснить, что в то время Он был настолько загружен работой Сотворения мира, что просто не мог заметить появления новой реальности. Хочу верить такому Его заявлению, но, несмотря на это, я твердо уверен в том, что Он меня потому презирает, что я изначально находился вне его Творения и, конечно, представляю собой что угодно, только не совершенство, о чем мне известно лучше, чем кому бы то ни было, и что заставляет меня страдать вплоть до конца дней. Но мне пришлось пожертвовать моим совершенством на пути сквозь бесконечный Хаос в действительный мир, и боль от этой потери бесконечна, как и подобные раны, которые никогда не излечиваются. Я знаю, что Бог поэтому меня ненавидит, а еще потому, что я не просил Его, чтобы Он меня создал. А разве Бог может ненавидеть? Может ли Бог, Добрый и Любящий, преисполниться враждебностью, страстной неприязнью, злобой и гневом? Отвечу: «Да!» И добавлю, что, естественно, это всегда «от чего-то зависит, например, от обстоятельств, которые могут быть теми или другими, и Бог иногда гневается, а иногда — нет, таково Его решение. В те времена Бог был юным и импульсивным и не обуздывал свои чувства, даже тогда, когда чувства метафизического существа, каковым является и Бог, и я, кстати, тоже, имеют другое лицо, но люди этого уразуметь не могут, даже если они очень постараются.
Иногда я спрашиваю себя, каким бы я был, если бы меня создал Бог, очевидно, я стал бы совершенным Дьяволом[54], совершенным, как и все в Его Творении, но все-таки — существом с очень ограниченными возможностями. Хотя Космос возможностей бесконечен и неисчерпаем, Бог решил закладывать в каждое из своих созданий всего лишь ограниченное число возможностей, иногда всего лишь одну, можно бы и не быть таким экономным, если в твоем распоряжении находятся все ресурсы бесконечности. Но чем бы я стал, какие дела поручил бы мне Бог, какими оделил бы возможностями и для какой цели? Во всяком случае, Он указал бы мне четкое место в распорядке своего Создания, где я и должен бы пребывать, возможно, и очень долго после конца всех дней.
Наверное, я стал бы Его посланником, Его «malʹak» (так это звучит на иврите), Его «angelos» (так это будет по-гречески), который в моем случае приносил бы людям только дурные вести о смерти, страданиях и наказаниях, так как Бог всегда прилагал немало усилий, чтобы переложить ответственность за это на других. Короче говоря, я никогда бы не был свободен для себя и моих творений, ибо быть включенным Богом в Его Творение означает, в конце концов, строго и незыблемо придерживаться Его правил и заветов, если не хочешь стать непосредственным объектом Его непомерного гнева, как это уже случилось со Змеем и людьми. Но Бог меня не создавал, и потому уже никогда не узнать, каким мог бы быть Дьявол Божьей милостью, каким он должен был бы быть. А я? Я радуюсь, что осуществился собственными силами и не обязан быть вечно кому-то благодарным и обязанным;
Должен признаться, что я в те времена придумал не только вожделение, но еще и зависть, поскольку я завидовал Богу и Его Творению, и завидую до сих пор. Я расскажу сейчас о моем собственном творении, но пока скажу только то, что с той поры я очень хорошо знаю, как тяжело создавать мир, который должен не только функционировать сам по себе, но к тому же и выглядеть привлекательно, ибо в любом случае это и есть цель. О результатах моей работы можно судить по-разному, если не осознать, какая за этим кроется простая, но красивая система, однако Творение Бога было просто фантастическим, я уже об этом говорил. Будь у меня Его способности, насколько по-другому выглядело бы многое в этом мире.
Когда я появился в действительном мире, Бог уже отделил небо от земли и разделил воды, и труд этот был огромен, и невозможно себе представить, какая энергия и какая элегантность были для того необходимы, а затем на следующий день продолжить этот труд, словно накануне ничего не делалось. Это вызвало у меня огромное уважение, но и пробудило неутихающую зависть. Именно в этот момент я, очевидно, был более всего готов вступить в битву с Богом, чтобы взять у него то, в чем Он меня опередил. Но, к счастью, во время моего долгого пути сквозь Хаос я слишком утомился, чтобы немедленно напасть на Него, так что в моем распоряжении оказалось достаточно времени, чтобы подумать. Я быстро уяснил, что моя зависть будет тем больше возрастать, чем больше Он будет превосходить меня, будь это превосходство в Его достоянии или в способностях; а зависть моя была огромной с самого первого мгновения, прежде чем я получил случай лучше понять Его. Возможно, я труслив, но не тщеславен, и поэтому могу оценить свои способности, так что зависть я подавил, во всяком случае, на тот момент, я решил как следует присмотреться к Богу.
В то время я многому научился, несмотря на то, что Бог в ревности своей всячески старался скрыть от меня свои тайны. С завистью, как говорится, отправляешься на поиски достойного места в мире, с жадностью отстаиваешь это место, если оно уже обретено. В этом смысле зависть является революционным принципом, а жадность — консервативным, и так было уже в те времена, когда я пришел в действительный мир, меня позднее упрекали, что я был предводителем восстания против Бога, но это никак не соответствует действительности. Признаю, что я завистлив, но Бог был скуп, ведь он мог бы меня научить всему тому, чем Он уже владел. Вместе мы могли бы создать такие миры, которые пришли бы нам в голову, и я полностью готов был подчиниться Его руководству, никогда бы с моих уст не сорвалось бы ни единого слова критики. Я был бы первым в преклонении и восхвалении Его, я был бы Ему верным слугой, Его покорным рабом, если бы Он поделился со мной своим знанием. Но Бог был ревнив и скуп; того, что проповедовалось Его именем, а именно сочувствия и справедливости, Он сам долгое время не исповедовал; только тогда, когда было слишком поздно, Он принес жертву, в которой давно уже не было необходимости. Но об этом мы более подробно поговорим в свое время.
Я завидовал Богу и был одновременно полон жаждой деятельности. Я хотел создавать, я сам хотел попробовать, как бы все было, если трансформировать потенции в реальность и пустить их созревать, я хотел испытать ту дрожь, которая охватывает тебя, когда держишь, наконец, в руках первый продукт своего духа и собственного труда. Разве Бог не делал каждый вечер перерыв, рассматривая в минуты отдохновения плоды своего труда, поначалу испытующе и опасливо, а затем с высокой гордостью и удовлетворением: «И увидел Бог, что это хорошо». Он действительно не ожидал ничего иного, поскольку Бог в таких делах всегда был довольно самоуверен и никогда не допускал критики своих творений, но я вполне уверен, что и Ему был не чужд этот краткий миг сомнения или, по крайней мере, волнения, которое испытывает каждый, кто в первый раз осматривает плоды своих трудов. Стал бы Он в противном случае утруждать себя и осматривать их с временной дистанции и к тому же давать им оценку?
Не могу здесь не заметить, что Бог имел все основания гордиться своим Творением, своим трудом, равно как и его плодами. Однако гордость всегда не слишком далека от тщеславия, и у Бога тоже, и именно поэтому Он начал этот грандиозный труд по Сотворению мира, ибо Его понимание Самого Себя однозначно требовало, с одной стороны, не оставить мир незавершенным, поскольку такое неисполнение означало бы недостойную Бога форму скупости, а с другой, — сделать мир божественным и богоподобным, ибо только лучшее формально и материально может выразить всемогущество Творца. Кто желает, тот может и здесь разглядеть некую форму страсти, наличие которой на первых порах могло остаться незаметным, но если Он мог быть разгневанным и скупым, что мы уже наблюдали, то почему бы не страстным? Понятно, что я не хочу больше высказываться по этому вопросу, воистину, хватит об этом.
Итак, я не отдался зависти, и не бросился сразу же в атаку на Бога и… не победил Его, а сначала решил в тишине и спокойствии понаблюдать за Ним. Его способности были воистину впечатляющими, я готов снова и снова это повторять. Чем дольше я, однако, наблюдал за Ним, тем яснее мне становилось, что Его Творение свершалось по определенному принципу, а именно: каждую вещь Он создавал лишь в одном единственном экземпляре, и хотя каждая вещь была совершенна и безупречна, но сама по себе оставалась единственной и, в конце концов, одинокой, но это Богу не мешало, ведь Он тогда тоже был единственным и одиноким. В системе его Творения была одна амфибия, одна-единственная корова, одна-единственная летучая мышь, одна-единственная фисташковая пальма — было все, что только можно себе представить, но только в одном-единственном экземпляре. Были также один-единственный паровой двигатель и один-единственный бульонный кубик, одна-единственная атомная электростанция и один-единственный губной карандаш, все имело высшую степень совершенства и красоты, но даже если нам об этом еще не было известно, Бог давно уже духом Своим сотворил эти вещи и еще много чего другого, о чем я не могу говорить, и что Он держит сокрытым от взора людей, поскольку в этом у них пока не было потребности, но Господь загодя уже придумал все это, поскольку так Ему хотелось. Чтобы создавать совершенство, требуются огромные усилия, и под конец Бог был настолько утомлен, что Ему уже на седьмой день потребовался отдых; Он смог только благословить свои создания и призвать их плодиться и размножаться, а затем какое-то время Бога не было видно и слышно.
Тут я осознал свой шанс и использовал его, ибо теперь, в седьмой день, я мог начать мое собственное творение, которое я долгими холодными ночами, когда Бог спал, тайно подготавливал в полной тишине, ибо я — Князь Ночи и Сова — мой спутник, а Никта — моя служанка (Nyx; греч. — Никта, Нюкс — Ночь, греческое божество, противопоставляемое Гемере, богине Дня, родившейся от Хаоса, одна из первичных мирообразующих потенций. —
Вот каков был мой план: я создавал не конкретно вещи, а разработал алгоритм, на основе которого функционирует все в этом мире; физике, химии, биологии я дал законы и правила и достаточно времени, чтобы они сами развивались и достигали совершенства, учась на своих ошибках, поскольку у меня не было ни сил, ни способности заботиться обо всем всегда и повсюду. Откровенно признаю, что у меня к тому нет настоящего желания, ибо я никогда не испытывал тяги к профессии учителя, особенно в тех бесчисленных положениях, когда ученик не очень-то поддается обучению, а природа, равно как и человек, к сожалению, относится именно к этой категории. Придется понять, что с моей стороны это было прямо-таки гениально, — создать такой алгоритм, можно даже сказать эволюцию, которая своими силами стремится к совершенству. Правда, такая система, при всех ее неоспоримых преимуществах, имеет, к сожалению, огромный недостаток: проходит довольно много времени, прежде чем появляются те самые результаты, которых с нетерпением ждут.
Бог, стало быть, решил создавать готовые, совершенные продукты, я же представил свое творение в виде процесса и вовлек в него страсть, то есть неутолимое желание всех вещей распространяться во всех направлениях и развиваться. Бог является властелином Бытия, я же — властелин Становления. Начатое мною в одном определенном месте (ибо мне не хотелось раньше времени привлекать внимание Бога к моим проектам) создание единства всех вещей должно было со Временем, моим лучшим союзником, прийти к завершению, даже несмотря на то, что пути к этому могут показаться запутанными и трудными, ибо можно доверять случаю, но нельзя все время ждать его. Во всяком случае, я постарался заранее продумать как можно больше из того, что я мог бы включить в мой алгоритм, но не всегда можно быть готовым ко всему, нужно и вещам дать идти их собственным ходом.
Вот так я и дал вещам свободный ход, я принес в этот мир свободу и не только для людей, но для всего, ибо в моем творении «Еще-Не-Существование» почти столь же важно, как и «Существование», и люди сами должны решать, что из существующего им под силу претворить в жизнь в один прекрасный день в этом мире. Со смирением и покорностью хочу указать на то, что именно мой мир отличается от мира Бога: Бог создал совершенный мир, Свой мир, но это и есть то единственное, что мы имеем в остатке[55], а здесь важна категория совершенного вида, ибо с того времени мир движется дальше по моим правилам; кто может действительно согласиться с тем, что Бог и сегодня еще продолжает творить?
Естественно, и я иногда мечтал написать сценарий, по которому следовало бы раз и навсегда устроить этот мир, и из-за своего честолюбия я бы, конечно, взял на себя режиссуру и отбирал бы исполнителей до тех пор, пока не нашел бы достойных, и я мог бы быть очень педантичным во всем. Тогда на мне лежала бы и вся ответственность, от которой я никогда не смог бы отделаться, даже если бы все исполнители были такими же дилетантами, как и всегда. Ну как я мог бы оставаться довольным глупыми представлениями людей, которые умудрились не справиться с поистине образцовыми условиями Рая и споткнулись о первую же веревку, натянутую на их пути. Сегодня я уверен, что через самое короткое время я бы полностью отчаялся и, возможно, капитулировал бы перед людской природой, вот так же в гневе Господнем чувствовалась изрядная толика безропотного смирения, когда Ему стало ясно, как именно человек из-за единственного куска пресловутого плода одним ударом нарушил все Его прекрасные планы.
Как бы то ни было, чувства Бога меня волнуют, и я не прельстился тем, чтобы взять на себя больше ответственности, чем необходимо, поэтому свободу человека делать что-либо или бездействовать можно было бы принять за леность творца, если бы для нас как творцов и метафизических существ не было ничего важнее и интереснее, чем каждую минуту заботиться о судьбе мира и людей, и потому для нас действует другой вид эффициенции, т. е. степени эффективности, измеряемой масштабами, которые неизвестны в этом мире и не могут быть судимы людьми. Не хватало только, чтобы мы должны были терпеть критику людей, а они разбирали бы наше творение по косточкам и давали изящные оценки в зависимости от их вкуса и моды; сегодня им небо было бы чересчур синим, поскольку в моде иной цвет, а завтра они возжелали бы иметь еще один пол по собственному произволу.
Я скажу, что предназначение людей заключается в том, чтобы активно выступать на жизненной сцене; не они сидят в партере, где им не место, и не они одаривают аплодисментами и критикой выступающих. Это положено Богу и мне и, может быть, кое-кому еще, но людей это пока не касается, об этом они узнают заблаговременно. Так что в конечном итоге все будет зависеть только от того, как люди распорядятся свободой, тем великим даром, в котором отказал им Господь, а я защитил и сохранил в бесконечном моем благоволении, и, таким образом, только они несут ответственность за то, чтобы на сцене были наилучшие импровизации, когда они убедятся в том, что никакого сценария не существует, благо его никогда и не было.
Бог, во всяком случае, сосредоточился в своем Творений на глобальных делах, на вещах огромного масштаба, Он отделил небо от земли и день от тьмы, и Он собрал воды, чтобы можно было посуху ходить по земле. Это было грандиозно и впечатляюще, и в этом я не мог и не хотел с Ним состязаться, такова была моя цена, которую я заплатил за то, что поздно явился в действительный мир. Для меня оставался единственный шанс — начать абсолютно с другой стороны спектра, с маленьких, буквально мельчайших вещей, поэтому я не занимался такими глобальными вещами, как небо и земля, а выстроил свою стратегию таким образом, чтобы продвигаться вперед, начиная с малого. Разве не бытует поговорка «Дьявол таится в мелочах»? И это правильно, ибо именно так я начал свое творение, из малых частиц я составил атомы, из них — молекулы, из них — протеины, из протеинов — жизнь, а из нее — человека и его культуру.
Теперь, когда все хорошо удалось, я сам иногда забываю, какое тонкое чувство, какая нежность и (говорю об этом с гордостью) какое изящество потребовались для того, чтобы этим меленьким частицам, про которые я никогда точно не знал, где именно они находятся, и которые сами никогда не могли решить, изображать им энергию или материю. И правы были люди, верившие когда-то, что покой есть естественное состояние всех вещей, ибо так это было когда-то в Раю, созданном Богом, когда все было совершенным и больше не должно было изменяться, развиваться и двигаться. В моем мире малейшее вращение разрастается и усиливается безостановочно и постоянно, я так устроил, чтобы всегда все было в движении до скончания дней, и назвал это энтропией, а когда вновь наступит повсеместное состояние покоя, оно будет продолжаться до той поры, пока я не решу, чтобы все началось заново.
Во все времена, что грядут еще до конца дней, я решил полагаться на малейшие объекты, которые всегда оставались мне верны и никогда меня не подводили. Мое — это квантовая механика, тут я как дома, в то время как механика небес мне до сегодняшнего дня оставалась чуждой, и пока еще никому не удалось[56] объяснить движение крупнейших объектов при помощи движения мельчайших, ибо Творение Бога и творение Дьявола останутся раздельными до конца всех дней, и ни один Бог, а уж тем более ни один человек не сможет когда-либо найти формулу мироздания, где бы все сходилось, хотя три инженера из Герне приблизились к решению почти вплотную, но это совсем другая история. Здесь я только отмечу, какая огромная нелепость кроется за утверждением, что между макрокосмосом и микрокосмосом должен существовать параллелизм, ибо созданному Богом и созданному мной никогда не сойтись. Ведь я все-таки не Бог и не могу подобно Ему одним махом отделить совершенное от возможного, как это сделал Он всего за шесть дней Творения, чем я не перестаю восхищаться от всего сердца, и знаю, что никогда с Ним в этом не сравняюсь, как бы ни старался.
Предаваться сожалениям у меня времени нет, ибо это всего лишь другая форма безделья, и я от нее отказываюсь, поскольку точно известно, что в один прекрасный день, неизвестно когда, может быть даже завтра, наступит последний день всех дней, а к тому моменту мое творение должно быть близким к совершенству, насколько это возможно, пусть даже я знаю, что мне никогда не сравняться с Богом и Его созданиями; всегда будет оставаться отличие, каким бы малым оно ни было в конце концов. Мое творение, т. е. мой алгоритм, создано с расчетом на мельчайшие изменения, настолько малые, что сам Бог Всеведущий едва ли может их воспринять; однако если в течение продолжительного времени будут действовать малые изменения[57], то и в крупном масштабе что-то обязательно изменится. Иногда достаточно бабочке взмахнуть крыльями где-то вдалеке, чтобы на другом конце мира изменилась погода. Ведь уравнения в моем алгоритме настолько чувствительны и пугливы, что они уже покажутся нам иными, как только мы произнесем вслух их название, о чем, кстати, никогда не задумывались маги, пытаясь с помощью имени постигать вещи и повелевать ими.
Во всяком случае, в моем творении все медленно движется вперед, очень медленно, но именно поэтому не менее надежно, несмотря ни на что. До сих пор я всегда добивался желаемого, если ограничивался малым, а так я могу действовать в мире и покое, оставаясь незамеченным ни Богом, ни людьми. Таким образом, я могу исправлять свои ошибки прежде, чем будет поздно, ибо Бог совершенен, а я уж точно, нет, и поэтому я, который ближе всех к Богу, не могу быть свободным от ошибок, в чем я вполне отдаю себе отчет, а посему меня можно упрекнуть в чем угодно, но только не в тщеславии.
Другие уже тогда могли быть более тщеславными, чем я; так, я знаю довольно точно, что я потому обратился к мельчайшему из малого, что Бог сам никогда этим не интересовался, так как пустота всегда была Ему неприятна, и Он изначально именно поэтому занялся Творением, ибо в осознании своего бьющего через край Могущества и Великолепия Ему была просто невыносима мысль о том, что все только возможно, но ничто не действительно.
Хочу здесь открыть одну тайну: когда сам Бог еще не отважился сделать великий шаг из Космоса возможностей в действительный мир, чтобы стать там Творцом и Властелином, уже тогда Он, вне всяких сомнений, был убежден в своем предназначении, и, поскольку, был слегка забывчив, записал все, что однажды из возможностей вырастет в реалии, на своей правой ладони, словно в памятной записке[58], а я обещал, что ни слова не скажу, какие там еще неожиданности ожидают мир и людей. Во всяком случае, пустота на Бога изначально действовала отталкивающе, и поэтому именно мельчайшее из малого, которому я в дальнейшем посвятил себя от всего сердца, было для Него чрезвычайно подозрительно, поскольку оно мало отличалось от фона пустоты — несколько маленьких частиц материи в гигантском Океане под названием Ничто, связанных между собой всего лишь небольшим количеством клейкой энергии. Божественное отвращение было настолько велико, и Он его так явственно демонстрировал, что некоторые позднее предполагали, что Бог не смог бы создать нечто бесконечно малое, но об этом я не желаю высказываться ни здесь, ни где-либо в другом месте и ни в какой форме.
Ведь действительно, творения Бога всегда грандиозны, и Ему потребовалось всего десять проявлений, чтобы завершить свой труд, и их назвали десять сефирот (ед. ч. — сефира; центральная идея Каббалы состоит в том, что каждая из десяти фаз эманации, образующих область проявлений Бога в различных Его атрибутах. Совокупность десяти сефирот образует «Древо жизни», понимаемое как динамическое единство, в котором раскрывается жизнедеятельность Бога, и которое задает ритм Творения. —
Я не хочу много об этом говорить, но можно себе представить, сколь трудоемкой должна быть работа, чтобы всего из нескольких букв не только создать целый, большой мир, который к тому же должен соответственно выглядеть, что уже само по себе достаточно трудно, но и придать ему такую динамику, которая без постоянного вмешательства продолжает понемногу постоянно действовать. Как бы то ни было, мой мир далеко еще не был готов, когда Бог изгнал из сада Эдемского человека со всеми зверями и тварями ползучими, оставив в Эдеме лишь растения, так как Он их особо любил, ведь даже саранче[59] в Судный день, сказано, что не должна она повреждать ни траву на земле, ни зелень, ни дерево, а только людей, на лбу которых нет печати. Когда весь мир должен быть разрушен раз и навсегда и ничто не спасется, кроме праведников, растениям будет дана та же привилегия — они будут спасены.
Как обычно, Богу никогда не приходила мысль — поблагодарить меня за то, что я в то время смог приготовить соответствующее местечко, куда были перемещены люди со всей их «свитой»; ведь в те времена мой мир уже существовал, правда, не совсем готовый, но, во всяком случае, Богу не было необходимости отсылать свои творения назад в Небытие, откуда Он их только что вызвал. Вместо того чтобы проклинать меня; человечество должно быть вечно благодарно мне за то, что я предоставил людям убежище и второй шанс, чего Бог изначально не планировал делать, ибо Он был сильно разгневан из-за того, что именно то из Его творений, которое Он создавал по своему образу и подобию, оказалось отнюдь не совершенным, а неподходящим, непослушным и заносчивым. Может быть, так сказал я в то время Богу, это создание оказалось слишком подобным Ему, чего Он сам не ожидал, но Бог так никогда и не дал мне на это замечание приличествующего ответа.
Совсем наоборот, этим я явно ущемил Его гордость, что мне следовало принять в расчет, ибо я давно уже заменил, что с критикой у Него не слишком хорошие отношения. Он сильно гневается, если Его достижения или положение ставятся под сомнение, что пришлось почувствовать и Змею, и людям. Мне следовало бы уяснить, что одно мое существование в этом мире доставляло Ему большое неудовольствие, так как для Него всегда было важным оставаться не только Первым, но и Единственным. А тут в мире, который Он считал своим, появился я, при этом я не был результатом Его воли и Его творения, а осуществился благодаря собственному решению и собственной силе, кроме того (а это было для Него самым неприятным), в своем существовании я не зависел от Него никоим образом.
Мне следовало бы это знать, так как я знал Его уже какое-то время, хотя редко встречался с Ним в Космосе возможностей. Несмотря на это, для меня было полной неожиданностью, что Он вместо того, чтобы ответить на мой вопрос, на самом деле поверил, что может повелеть мне с этого момента служить людям и им подчиняться. Сначала я подумал, что это шутка, ибо по какому праву я должен быть в подчинении у существ, которые возникли из пыли и глины, в то время как я прибыл из Космоса возможностей, пройдя через вихри Хаоса в действительный мир и будучи того же происхождения, что и сам Бог. Если Богу чего и не хватает, то это юмора, и из Его поведения я довольно быстро уяснил, что Он давал мне свои указания на полном серьезе, а когда Он заметил, что я и не думаю исполнять Его приказы, то сказал мне несколько чрезвычайно нехороших слов, которые я не хочу здесь повторять, поскольку они меня все еще глубоко травмируют и обескураживают, и я даже думать о них не хочу. Однако не могу не упомянуть, что я отплатил Ему той же монетой, и это на долгое время весьма омрачило наши взаимоотношения, ведь Он был твердо убежден, что я готовлю против Него восстание, в то время как я не желал ничего иного, кроме того, чтобы меня оставили в покое чтобы заниматься собственным творением.
Прибытие в мой мир людей свершилось слишком рано, раньше, чем я надеялся, и вот что я себе заметил: человек — это вечно недовольное создание, поэтому Господь поместил его в совершенный мир лишь в последнем акте творения; Бог, равно как и я, был мало заинтересован в том, чтобы постоянно выслушивать нытье и жалобы людей, дескать, то им слишком холодно, то слишком жарко, то слишком мокро, то слишком сухо, в общем, что-то им все время не нравилось, а это выведет из терпения кого угодно. Так что моя заранее расписанная постановка была нарушена, человек слишком рано появился в моем мире и, действительно, тут же начал жаловаться на все и вся, но никто ему не внимал. Бог не слушал, потому что все еще пребывал в сильном гневе и вообще не желал в то время ничего слышать о людях, я не слушал тоже, потому что после некоторых размышлений пришел к выводу, что для эволюции моего творения может быть полезно, если вместе с недовольством людей в игру вступит новая энергия, что, возможно, позволит быстрее достичь совершенства.
Мне нужно было только растолковать людям, что им не следует растрачивать свою энергию на жалобы, молитвы и ожидание поддержки от Бога, а следует заняться тем, чтобы собственным трудом исправить свою судьбу. Если работать, говорил я людям, то можно будет пожинать плоды своих трудов и радоваться этому. Поскольку человек не только недоволен и заносчив, а к тому же еще ленив и твердо верит в то, с ним, подобием Божьим, обошлись несправедливо, то мне не составило особого труда разъяснить ему, что нужно отдать все силы для того, чтобы малым трудом пожинать как можно больше плодов и как можно сильнее радоваться этому. Тем самым я уже в ту пору создал еще один грех, а именно прогресс, который до сих пор вызывает у Бога сильнейший гнев, но таким способом я отомстил за то, что Он однажды был так ревнив и скуп по отношению ко мне.
Кстати, тогда выяснилось, что с этими моими идеями всеобщего алгоритма и эволюции мне выпала огромная удача: я перехитрил Бога! Разве Он не приложил массу усилий, чтобы закрыть для своих творений доступ к Древу жизни, разве Он не перенес Рай в отделенное место, скрытое от людских глаз, которое люди до сих пор пытаются отыскать, разве Он не приставил к воротам Рая херувима, чтобы никто не смог туда проникнуть, даже если ему удастся отыскать к нему путь? Моя идея была совершенно гениальной, она превзошла план самого Бога, ибо я сделал бессмертными не живых существ, а самою жизнь; можно устроить на земле Великий потоп, забросать ее метеоритами и истребить за один день целые расы живых существ, можно насылать глад и мор, сколько душе угодно, но ничто из этого не сможет истребить жизнь на земле навсегда. Если даже сама Земля погибнет в результате наступления суровой ядерной зимы, жизнь на ней обратится к скрытым резервам на дне океана, где вулканы выделяют лишь яд и жар, и все опять начнется с начала, а гнев Божий ничего от этого не выиграет. Если вдруг Земля упадет на Солнце сгорит, то я устроил так, что во всех уголках Вселенной, в дальних галактиках и на чуждых планетах давно возникли новые формы жизни, которые могут выглядеть совсем не так, как к тому привыкли Бог и люди, но все эти формы жизни стремятся к совершенству, в чем, в конце концов, им не может помешать никто и ничто.
Итак, люди появились в моем мире, и не могу сказать, что я особо этому радовался, поскольку я не планировал, чтобы мое творение было использовано для сброса нечистот и мусора из Рая, Да, я отлично знаю, что этот мир является местом самого низшего ранга в прекрасном Космосе, и все, в чем в высших сферах больше нет нужды, выбрасывается сюда, на свалку космического зла, где и пребывает. Но разве нельзя было проявить больше тщательности и экономии, разве нельзя было дать людям еще тогда лучший образец, нельзя так небрежно и равнодушно обращаться со своими творениями и своей собственностью. Если Бог, неважно по каким причинам, не захотел дольше держать в Раю людей, а с ними всех зверей и гадов, то Ему следовало бы самому позаботиться о них и найти им где-нибудь другое место.
По крайней мере, я не клянчил подачек со стола Господа, не просил ни людей, ни зверей, ни гадов и вообще ничего. Это был не я, у меня ведь были свои планы, которые теперь довольно сильно смешались. Но здесь я не хочу выдавать всех моих планов, ибо это было и остается задачей людей — расшифровать их, поэтому я не имею права раскрывать эти планы, подобно некоторым другим, могу лишь сказать, что ответ на вопросы намного проще, чем кажется, и хватит об этом. Как бы то ни было, я — существо вежливое, и гостей надо принимать хорошо, даже если они пришли неожиданно и незваными.
Люди были здесь, но у них ничего не было, и они ничего не умели; я должен был дать им все и научить их всему, это мне было чрезвычайно неприятно, но что прикажете делать, если испытываешь глубокое сочувствие к бедным созданиям, которых Бог без предупреждения и подготовки изгнал из Рая, накинув им на плечи лишь пару шкур. Я тогда очень четко высказал Богу, что я обо всем этом думаю, но Бог в своем гневе даже не стал слушать меня, а херувимы угрожающе махали своими обнаженными мечами, меня это, правда, не испугало, все-таки я сильнее их, но на какой-то момент отвлекло, а когда я вновь хотел обратиться к Богу, Он уже исчез, не оставив людям ни слова сожаления или хотя бы добрый совет. Вот так я стоял посреди своего творения, а вокруг меня — покинувшие Рай люди, звери и гады.
Я хотел крикнуть Богу вслед, что я с этого момента запрещаю любое вмешательство в мое творение, что со своим Раем Он может делать все, что хочет, а здесь, в моем мире, все решения всегда принимаю я и только я. Но Бог исчез, и какое-то время Его нельзя было видеть, и я отправился к херувимам, чтобы они при ближайшей оказии передали Богу мое послание, но они никак не могли сообразить, что я хотел им сказать, и тут я, наконец, смог обратиться к людям.
Эта была моя первая прямая встреча с ними, до этого я мог только издали наблюдать за ними, ибо здесь снаружи, в моем мире, у меня хватало забот с усовершенствованием моего алгоритма. Честно говоря, до этих пор люди меня мало интересовали, чтобы особенно заботиться о них, ибо как никак они принадлежали Творению Бога, и меня это не касалось с тех пор, как я отрекся от зависти и решил полагаться только на собственные силы.
Я мало что знал о людях, а также о тех Божьих созданиях, что слонялись перед воротами сада Эдемского. Может быть, именно по этой причине я допустил ошибку, в которой раскаиваюсь до нынешнего дня: мне захотелось их утешить, поэтому я рассказал им о моем алгоритме, об эволюции, о физике, химии и биологии. Я сам настолько воодушевился своим рассказом, что не заметил, что люди, не говоря уже о зверях и гадах, ничего не поняли из этого рассказа, более того, он напугал их, так как они не привыкли в саду Эдемском к тому, чтобы кто-то взывал к их инициативе и ответственности, ведь там все было устроено для них Богом наилучшим образом, во всяком случае, так им это казалось.
Чем дольше я говорил, тем больше люди и некоторые звери рыдали и стенали, что они хотят обратно в Сад. Они молили Бога о милости и в этот момент обещали все, что угодно, лишь бы Он и херувимы разрешили им вернуться назад. Люди, да и твари, повернулись ко мне спиной и пытались хоть немного приблизиться к воротам Рая, херувимы же при помощи своих мечей предотвращали эти попытки, однако это привело к тому, что были искоренены некоторые виды ходячих и ползучих тварей, однако в тот момент херувимы не приняли это во внимание.
Много позднее я задал Богу вопрос об этом, но Он ответил, что Ему об этом ничего не известно; херувимы, наверняка, ничего Ему не рассказали о тех плачевных событиях, так что я оставил эту проблему в покое, ведь, в конце концов, какое мне дело до того, что происходит в Божьем царстве. Люди, во всяком случае, пытались силой проложить себе дорогу в Рай, что меня тогда привело в высшую степень раздражения, ибо мне-то было ясно, что все их усилия будут напрасны, и что лучше было бы, если бы люди прислушались к моим словам. Сегодня я более спокойно смотрю на эти события, особенно с того момента, когда понял, что люди не слушают слово Божье, когда Он обращается к ним. Это доставило мне нечто большее, чем банальное удовольствие.
Тогда я был раздражен и возмущен, и внезапно смог понять, чем вызван был гнев Бога на людей; я подошел к Еве, так как из них двоих я считал ее более умной, но, возможно, мои поступки были слишком радикальными, а раздражение еще очень отчетливо читалось на моем лице, может быть, до той поры я был чужд людям, поскольку, находясь в саду Эдемском, они не знали меня. Люди с тех пор мало изменились: чего они не знают, того не понимают, чего не понимают, то им не нравится, что не нравится, то они преследуют. Во всяком случае, в тот момент, когда я хотел взять Еву за плечи (а я утверждаю, что я имел тогда в виду лишь плечи), возник большой переполох; она закричала что-то об оскорблении и стала энергично защищаться, что побудило Адама прервать свои рыдания и стенания и броситься на меня, чтобы защитить свою Еву, причем за ним немедленно последовали некоторые звери. Для меня это было большой неожиданностью, поскольку мне еще не доводилось переживать такое, и я невольно отступил на несколько шагов.
Естественно, мне не стоило труда уклониться от неуклюжих наскоков Адама и его «соратников», и, конечно, мне вряд ли мне было бы трудно одним ударом стереть их с лица моего мира раз и навсегда, после чего снова воцарились бы тишина и покой. Но в то время (что, судя с высоты прожитых дней, было большой ошибкой) испытывал еще сострадание к людям и их несчастной судьбе, поэтому я овладел собой и постарался спокойным тоном разрядить обстановку, но люди никак не хотели меня слушать. Они явно спутали мое сдержанное и спокойное поведение с трусостью и решили, что одержали победу, поэтому они начали, правда, с приличного расстояния, выкрикивать издевательские замечания.
Признаю, что я чрезвычайно злопамятен и не забыл ни людей, которые так обошлись со мной в тот момент, когда я предлагал им помощь и поддержку, ни зверей, которые без раздумий приняли их сторону. Поэтому для зверей я предусмотрел в моем алгоритме роль домашних животных, чтобы они свою неблагодарность искупали до конца всех дней рабством, страданиями и болезнями, а что Бог будет делать с ними дальше, мне абсолютно безразлично. Но люди… я действительно был страшно раздосадован за то, что они отталкивают руку помощи и не интересуются истинно важными вещами, что они всегда жаждут того, чего как раз не имеют. Я был раздосадован, но потом поразмыслил и осознал, что для моего плана эволюции люди со своими своеобразными недостатками могли бы быть, как говорится, весьма полезны, если они совокупят свою страсть с культурой и, тем самым, придадут естественной эволюции дополнительную динамику, как я это и планировал, во всяком случае, тогда я был в этом твердо убежден.
Моя задача теперь заключалась в том, чтобы подготовить людям путь к культуре, что у меня получится (в тот момент мне это стало совершенно ясно) только в том случае, если я в общении с ними буду играть не свою собственную роль, а роль Бога. Люди верили, что они достаточно хорошо знают Бога, ведь им внушали, что они созданы по Его образу и подобию, и они до сегодняшнего дня сначала ищут и Бога, и истину в себе самих, что, по моему мнению, а я себя немного знаю, является величайшим из всех грехов и дерзостей. Ну что люди в столь короткий срок могли воспринять от Бога в Эдемском саду? Могли они действительно оценить grandeur (франц. — величие. —
Стало быть, о Боге люди знают мало (а звери еще меньше, ибо им все едино, пока они могут в достатке есть, пить и спокойно размножаться), поэтому мне не трудно будет занять Его место в сознании людей, тем более что Бог в своем гневе исчез, и херувимы тоже не могли сообщить, когда Он вернется и вернется ли вообще. Это меня удивило, ведь говорят, что они ближе всех к Богу, Его доверенные лица, Его телохранители, благороднейшие придворные, которые несут Его трон на своих спинах, когда Господь путешествует, как свидетельствует их имя. Собственно говоря, они должны бы знать место, где Бог пребывает, но они не могли или не хотели дать мне эту информацию. Тут я не продвинулся вперед. Если бессмысленно рассказывать людям что-либо о свободе, ответственности и алгоритме, поскольку они не желали слушать и понимать, я должен был пойти другим путем. «Цель оправдывает средства» — так, кажется, будет сказано позже, когда люди постепенно разберутся что к чему, но до той поры пройдет много времени.
Поделиться книгой: