Мои живописцы

Основная масса внимания — это тяжесть самого острова. По сути, это чашеобразная скала из белого мрамора, покрытая кое-где ржавчиной и лишайниками. Всю сердцевину занимают плотные и мрачные кипарисы — дерево смерти во многих мифологиях. В скале пробиты где-то с полдюжины грубых окон. Все они выходят на некое подобие капища или кладбища под кипарисами. За скалой и под скалой — густые тучи и море.

Вот и всё.

Душа прибыла в место успокоения.

Пять раз изображал Бёклин остров мёртвых, то залитый ярким лунным светом, то строгий при закате солнца, но с неизменной белой фигурой мертвеца на носу лодки, высокая мумия в сущности.

«Остров мёртвых» — самое известное его произведение, и по заслугам. Поскольку удалось сбить в густой символический образ это прибытие в место успокоения уже холодной и не страдающей уже души. Более мистическое живописное произведение трудно отыскать в мировой живописи. Я вспоминаю свои сербские военные пейзажи, на которых мне приходилось находиться, там были близкие по настроению пейзажи, в глубоких заливах Адриатического моря.

Основная масса живописных полотен Бёклина населена персонажами бесов природы. Нимфы, наяды, сатиры, силены, кентавры, счастливо спаривающиеся или кроваво дерущиеся. Единорог, выплывающий из чащи с печальным дикарём на спине.

Швейцарец, казалось бы, неромантическая в XIX веке уже нация банкиров, часовщиков и производителей сыров и шоколада, но вот произвела на свет живописца-мистика.

Он прожил 74 года, из них часть в Италии, и понятно почему. Жил в 1827–1901 годах.

Побывал профессором Академии художеств в Веймаре в 1860–1862 годах. В Веймаре, где жили Гёте и Шиллер, где саксонские герцоги покровительствовали искусствам. Бах, Лист, Ницше, и Кранах, и Кранах…

Байрет в 25 километрах, а там Вагнер был тогда.

Но интересен Кранах, Бёклин ходил, искал следы Кранаха?

Я бродил в своё время на Rue Notre Dame de Champes, где жил и погиб Лотреамон. Ходил ли Бёклин к Кранаху?

В текущие сейчас годы я полюбил кладбища. Поскольку кладбища — итог.

Окружённый стихиями воздуха и моря, скалою стоит «Остров мёртвых». Нагреваемые солнцем, пускают мрачную смолу кипарисы. «Далеко за Скутари, за чёрным, кипарисовым лесом, о мать, трудно воздухом этим тлетворным молодому дышать!» — набежали вдруг чьи-то строки…

Кипарис — кипрское дерево. Кипрское хвойное + солёный воздух Средиземноморья. В таких местностях быстро ржавели латы рыцарей.

А розовое масло? Где-то на дороге жизни я пересёкся с розовым маслом. Вероятнее всего, в монастыре на территории Книнской Краины. Монастырь в Крке, там, по преданию, в пещере под ним была катакомбная церковь, где проповедовал Святой Пётр, приплывал из недалёкой Италии, через Адриатику… Жалею кипарисовый крест, подаренный мне архиепископом черногорским Амфилохием где-то в начале 1992 года в Цетинье, он был потерян с другими моими раритетами, с книгами и рукописями в cave Мишеля Бидо, французского писателя. Он удивительно пах, этот крест, кипарисовым маслом, которым он крово(мирро)точил.

Почему я вспоминаю Черногорию в связи с полотном Бёклина «Остров мёртвых»? Потому что Черногория — страна средиземноморская. К тому же, же архиепископ Амфилохий оказался тем священнослужителем, с которым я летел из Белграда в Титоград (ныне Подгорица) в самолёте.

Молодой ещё тогда, красивый монах в чёрном. Я ездил к нему из Титограда в дымное, пустое, сельскохозяйственное тогда Цетинье.

Но, к Бёклину. Хотя Цетинье в 1991-м это Бёклин. Село, наполненное запахом дров фруктовых деревьев. Если там не было кентавров, а возможно — были, но мне не встретились, то мне показали тело нетленного святого Негоша в красном суконном мундире…

«Остров мёртвых» написан в 1880 году и находится в Старой Национальной галерее в Берлине. Полотно является и удачным и гениальным, потому репродукции этого демонстративно символического полотна вовсю продавались ещё при жизни автора и тотчас после смерти.

Умный словарь La Rousse говорит, что «фантастическая символика сочетается здесь с натуралистической достоверностью деталей» и что «работы Бёклина, в первую очередь „Остров мёртвых“, повлияли на формирование немецкого символизма и югендштиля».

Повлияли, это хорошо, но «Остров мёртвых» — шедевр и без того, что он повлиял.

Вы хотели бы там лежать? Между морем и небом? Я хотел бы.

Прошлой весной я был на могиле собаки. Ирландский сеттер моего друга Николая Николаевича Филипповского похоронен в Тверской области под валуном. Там шумят деревья, летают птицы, бегают ежи. И мы с Николаем Николаевичем отметили, что хорошо бы так лежать, как лежит ирландский сеттер О’Нил, по-домашнему Нолик. В современных кладбищах удручает их многолюдность.

Помимо «Острова мёртвых» у Бёклина хороша ещё рыжая, в лиловом одеянии «Весна» с венком из ромашек на челе и белою рукою на груди.

Швейцарец Бёклин был так зависим от Средиземноморья, что последние годы жил во Флоренции (рядом) и умер там же. Хорошо было умереть во Флоренции в 1901 году, до мировых войн, и первой, и второй.

Гитлер, ну да, Гитлер, сейчас процитирую, в одной из бесед со своими приближёнными (шла Вторая мировая война) сказал, вздохнув: «Вы, молодые люди, даже не представляете, как прекрасен был мир до первой мировой…»

Михаил Врубель

С Врубелем я лежал в одном сумасшедшем доме.

В Сабурке, знаменитой лечебнице для душевнобольных в Харькове. Там же лежали в разное время такие великие русские люди искусства, как поэт Велимир Хлебников, писатель — впоследствии самоубийца — Гаршин, ну вот и мы с Врубелем.

Я читал в украинской прессе ещё до Майдана, что в Сабурке (другое название — Сабурова дача. Эту одну из первых психлечебниц в России основал губернатор Сабуров якобы для своей или в память о своей душевнобольной дочери) есть музей.

И в этом музее есть экспонаты и обо мне. Психбольница признала меня значительным человеком раньше, чем другие государственные институции.

Попал я на Сабурку (говорили «на», и только Хлебников писал «Сабурка в нас, иль мы в Сабурке») в 1962 году, в возрасте 19 лет получается. Бежал оттуда осенью, перепилив решётку, был пойман. Более подробно можно найти мои воспоминания о пребывании в Сабурке в моей книге «Молодой негодяй», а здесь я вот что хочу сказать.

Странным образом, томясь в этом экзотическом шиздоме, я уже тогда почему-то серьёзно считал себя принадлежащим к избранной группе великих «сабурчан», равным Гаршину, Врубелю, Хлебникову. Гаршина я к 1962 году знал лучше всех, Врубель у меня шёл вторым, а Хлебникова я прочитал только в 1964-м. Ещё в Сабурке скрывался когда-то революционер Артём.

Скопление облупленных домов и флигелей XIX века в этакой промозглой рощице, вот что я запомнил от тех времён. И типажи, мастурбирующий безостановочно офицер-ракетчик (оказавшийся, я узнал это позднее, моим родственником), вдребезги сумасшедший рыжий татарин Булат (вижу его со вспоротой подушкой, перья прилипли к рыжему носу в веснушках), а ещё одним узником был врубелевский Демон. Сейчас, через 45 лет я прочно уверен в этом. С голым торсом и в густо-синих мусульманских шароварах сидит он на подушке в углу кровати.

Если я выглядывал в зарешечённое окно на свободу, то там, в сумраке под листвой не было города, но был мокрый лес, старые с зеленью стволы деревьев, иногда тени медбратьев, плетущихся с работы и на работу. И сидел Демон, красивый молодой брюнет, возможно, кавказец.

В пару к брюнету у нас был и красавец-блондин. Сельский парень Гришка. С формами греческого бога Аполлона. Народ там собрался значительный. Сорок пять лет спустя я гляжу на них с ласковым умилением.

Как все типы из горячечного прошлого, они, я уверен, не состарились и где-то всё так же проводят свои дни, но только там нет меня.

С творчеством Врубеля меня столкнула Анна Моисеевна Рубинштейн, мир её праху, уже 27 лет как она находится на том свете на центральном харьковском кладбище, вход с Пушкинской улицы, похоронили её в 1990-м в ногах у папы Моисея.

Анна имела дома монографию Врубеля, и поскольку я поселился в 1964-м у неё, то имел возможность в эту монографию вволю заглядывать. Визуальные образы Врубеля тогда украдкой загипнотизировали меня и через сетчатку глаз забрались в меня и стали там тихо паразитировать. Изменяя мои представления незаметным для меня образом. Живопись ведь — напускание гипнотического состояния на человека путём визуальных образов. Долгие годы Врубель разъедал меня.

В 2002-м и 2003-м в Саратовской центральной тюрьме мне встречались (их возили на суд, и нас, нацболов возили) двое калек на костылях. Фамилия обоих была Врубель. Судили их за запутанное криминальное кровавое дело. Сейчас уже не помню, в чём суть того их преступления была. Спрошенные мной, «а не родственники ли они художника Михаила Врубеля?», два раненых на костылях смущённо отвечали что-то вроде «да», но признались мне в своей одичалости. О дальнейшей судьбе их ничего мне не известно.

В 2012-м приехала по случаю успеха во Франции книги Эммануэля Каррера «Limonov», приехала в Москву съёмочная группа. Спросили, где бы я хотел, чтобы у меня взяли интервью, милое сердцу место. Я хотел было в метро или в промзоне осуществить интервью, но, подумав, остановился на Третьяковской галерее, где как раз открыли целый зал Врубеля. Там я увидел «Демона», даже, если не ошибаюсь, двух (один — «Демон сидящий») и убедился, какой роскошный мистический художник есть у России.

Французы также, казалось, были потрясены Врубелем. Сказали, что не знали, что у русских есть такой художник.

Прожил Михаил Врубель немного. Родился в Омске в 1856 году. Умер в 1910 году в Санкт-Петербурге. Отмечу, что военный отец таскал семью по более или менее тем же городам, где привелось жить и мне. Харьков, Саратов, Москва. Правда, я избегал Киева.

У Врубеля получилась трагическая жизнь. Гений пил, скандалил, лихо спускал заработанные деньги в один день. Ещё младенцем у него умер ребёнок — сын.

В 1902 году психиатр Бехтерев поставил Врубелю диагноз «неизлечимый прогрессивный паралич», правда, ему диагноз не назвали.

Уже в 1903 году у него проявились бред и галлюцинации, он услышал голоса. Проявлялась мания величия. Последние четыре года, ослепнув, Врубель жил уже только физически.

Подробности его жизни легко найти повсюду. И в книгах, и в «Википедии».

Но вот статус его недооценён. Врубель единственный русский художник, входящий в не густо населённый мировой Пантеон живописцев-гениев, Врубель не ниже каждого из них.

Его «Демоны», прежде всего, Царевна-лебедь, девочка на фоне персидского ковра, шестикрылый серафим, Тамара и Демон — его жемчужина, Микула Селянович, да вообще всё, включая ранний рисунок «Анна Каренина навещает сына», — совершенно гениально и поразительно. Роскошно.

Он страшнее Климта и страшнее Бёклина.

Накануне смерти Врубель привёл себя в порядок, вымылся с одеколоном и ночью сказал ухаживающему за ним санитару:

— Николай, довольно мне уже лежать здесь, поедем в Академию.

Действительно, на следующий день гроб с его телом был установлен в Академии художеств.

На фотографии хоронивших его, в первом ряду видим: Александр Блок, жена его Забела-Врубель — актриса, Рерих, Бакст, Билибин, Серов…

Александр Блок над могилой Врубеля:

«Он оставил нам своих Демонов как заклинателей против мирового зла, против ночи. Перед тем, что Врубель и ему подобные приоткрывают человечеству раз в столетие, я умею лишь трепетать. Тех миров, которые видели они, мы не видим».

* * *

Использование репродукций названных в тексте произведений затруднено в связи с требованиями Федерального закона от 26.05.1996 № 54-ФЗ (ред. от 03.07.2016) «О Музейном фонде Российской Федерации и музеях в Российской Федерации». Вы можете ознакомиться с этими произведениями в Третьяковской галерее перейдя по ссылке https://www.tretyakovgallery.ru/collection/?author=vrubel

О картине Эдуарда Мане «Олимпия»

На картине изображена лежащей на спине обнажённая плебейская юная, тощая девушка. Голова и плечи приподняты подушкой. На ней только чёрная бархотка на шее и туфли. Простое происхождение подчёркнуто мелкими «крестьянскими» чертами лица. Чёрная служанка справа вверху и чёрный кот слева внизу картины оттеняют зеленовато-жёлтые и белые тона тела Олимпии и голубовато-белое бельё постели.

Картина была написана французским художником Эдуардом Мане в 1862 году, но представлена публике в ежегодном Салоне позже, в мае 1865 года. Первоначально она называлась «Венерой» и повторяла композиции нескольких классических картин, в том числе и «Данаю» Рембрандта. Однако посетители Салона немедленно перекрестили картину «Олимпией». Картина вызвала невероятное возмущение публики и невероятный интерес. Ее пытались сорвать и изуродовать, потому к картине были приставлены служители-охранники, а уже через три дня «Олимпию» перевесили. Повесили высоко над дверью, чтобы толпа не могла сорвать её. До этого негативную реакцию в Салоне уже вызывала картина Мане «Завтрак на траве» — там две одетые мужские фигуры и две обнажённые женщины расположились на лесной поляне у реки на пикник. Подобную, но не такой интенсивности бурю. В Салоне 1865 года за три дня перебывало тогда 10 тысяч человек: проклятья и насмешки сыпались на «Олимпию». Газеты писали плохо и очень плохо:

«Никому и никогда не доводилось видеть собственными глазами более циничного зрелища. Беременным и девушкам следовало бы избегать таких впечатлений».

«Что это за одалиска с жёлтым животом, жалкая натурщица, подобранная бог знает где?»

(Натурщицей для Олимпии послужила Викторина Меран, профессионально зарабатывавшая на хлеб позированием.)

Картина не потеряла своей силы и сегодня. Можно понять почему: это первое выражение той эстетики, которая до сих пор правит человечеством, держа его за горло. В этой картине выражена современная (спустя 150 лет всё ещё современная), новая городская сексуальность и новый объект желания. Маленькая шлюшка на картине не бог весть что за женщина. У неё неширокие бедра, небольшие грудки. Это может быть наглая продавщица из магазина (они уже открывались — первые универсальные; вскоре Золя станет другом Мане и напишет «Дамское счастье»), косметичка, парикмахерша, проститутка. Пять тысяч «девушек» зарегистрировано было в ту пору в префектуре полиции г. Парижа и ещё 30 тысяч занимались проституцией негласно. Эта девушка — натурщица, но с таким же успехом она может быть и жрицей любви. Вызывающая вульгарность этой девицы, ее самоуверенность, ее гордость выставленным напоказ товаром — телом — задели французского буржуа 1865 года. Он уже всё больше и больше спал с такими шлюшками. Но всё ещё не хотел себе признаться в неотразимом очаровании этого «цветка зла». Ещё в 1858 году Мане познакомили с Шарлем Бодлером, и они стали друзьями. Бодлер жил с алкоголичкой мулаткой Жанной Дюваль, по свидетельству современников, Жанна была тупое и развратное животное, но держала в когтях автора «Цветов зла» целых двадцать лет!

Нужно понимать, что новая современная городская эстетика родилась именно в Париже, в первом мегаполисе мира, и нигде более не могла родиться. Именно в Париже появилась индустрия удовольствия, служащая нуждам нового класса буржуазии. Куртизанок Нинон де Ланкло или мадам де Помпадур не хватало на всю эту буржуазную орду заводчиков, предпринимателей и торговцев. Рынок удовольствий не мог поставить всем благородных девиц в качестве шлюх. Потому так сильно реагировала толпа в Салоне: Мане показал ей её кумира, потребляемый товар — тощую пролетарскую шлюшку. Новая сексуальность? Новый объект желания? За 150 лет до сегодняшнего дня? Ну да, такие вкусы не меняются быстро. Социальные моды меняются медленно.

Вот лежит она, ледяная, бледно-белая с жиденькими волосиками, остроносенькая, небольшие глазки высокомерно скошены на зрителя. Кладбище целых морей спермы, причина падения демографических показателей, после бесчисленных выкидышей, пустотелая навсегда. Девочка — утоли мои печали. Многие поколения европейских мужчин снимали штаны, носки, громоздились, влезали на этого пролетарского ребенка, цапали, лапали, гладили, дрожали, стонали и выли у неё над ушком. Анархисты и владельцы ресторанов, фабриканты, офицеры и прыщавые клерки, сменяя друг друга во времени… Национал-революционеры, бритые фашисты, велосипедисты, строители всяких «банов» и ГЭС, бравые убийцы друг друга. Лили Марлен, Эдит Пиаф, девочка, ты наша! У неё нет родного языка, пусть её облик позаимствован у француженки. Она всех вечная подружка, общенародное, международное достояние. Она и сегодня не сошла с престола, punk-девочка, это она умирала под именем Нэнси Спанджен рядом с Сидом. Она правит миром со своего ложа все эти 150 лет. Преступница Бонни — подруга Клайда — это она. Мы поклоняемся ей, как Норме Джин. Мадонна — это она тоже, как и героиня «Прирождённых убийц».

Меня всегда волновали продавщицы в белых носочках, парикмахерши, ученицы-стажёрки из салонов красоты. Тощие сучки и их выкрашенные перекисью водорода бесцветные чёлки. Я находил таких девочек в Харькове, учился с такими в кулинарном техникуме, и позднее в американских провинциальных городах я сходился с ними мгновенно. Бесстыжие и стыдливые, целомудренные шлюхи. «Неу, Stranger!» — обращались они ко мне. Я ценил их вульгарность как дорогое вино. Hey, Stranger!

Стареющую Викторину Мёран видели предлагающей какие-то рисунки клиентам сомнительных заведений Монмартра. Потом она ходила с ручной обезьяной и играла на гитаре перед кафе на площади Пигаль. Она пила. Ей дали прозвище Ля Глю — клей. Последним её видел Тулуз-Лотрек. Около 1893 года Лотрек бывал время от времени в её убогой лачуге. Затем Викторина теряется во мраке времени. Сдохла где-то, как старая кошка. Далеко после смертей всех заинтересованных лиц поэт Поль Валери писал в 1932 году в предисловии к каталогу выставки г-на Мане в Музее Оранжереи: «„Олимпия“ — вызывает священный ужас — это скандал, идол, это сила и публичное обнажение жалкой тайны общества… Чистота прекрасных черт таит прежде всего ту непристойность, которая по назначению своему предполагает спокойное и простодушное неведение какого бы то ни было стыда. Животная весталка, осуждённая на абсолютную наготу, она наводит на мысль о том примитивном варварстве и скотстве, которым отмечено ремесло проституток больших городов».

Ван Гог — отрезавший ухо

«Ночное кафе» с жёлто-красным параноидным его цветом было моей самой любимой картиной, когда я жил в старом ещё Париже в восьмидесятые годы двадцатого века.

Понятно почему. Я жил очень бедно. Много работал, писал, и дав себе клятву зарабатывать на жизнь только литературным трудом, с трудом выполнял клятву. Питался скудно, после закрытия продуктовых лавок на Rue de Bretаgne обшаривал сложенные у тротуара ящики, где собирал урожай выброшенных овощей.

Поэтому даже романтика бокала вина в кафе была мне далека, недоступна, и я с трепетом мечтал о раскалённом жаре во внутренностях кафе в сырые дни парижской зимы. А у Ван Гога в «ночном кафе» текли такие краски, топлёное масло жёлтого и пенная кровь красного.

Мсье голландец из страны, где картошка намертво соединена в традиции с селёдкой, где всегда сквозит и простуживает жителей промозглый ветер Северного моря, в возрасте 23 лет наконец уехал в Париж. До этого он пытался быть продавцом искусств и проповедником, но в 1886-м уезжает к брату Тео в Париж. Париж — не промозглые Нидерланды, там меньше ветра, и Северное море далеко, однако и Париж не оказался Раем, куда стремился Винсент (Рай он пытался устроить, проповедуя шахтёрам, а потом жил с проституткой и её дочерью в Гааге, но не удалось), потому в 1888 году Винсента приносит в Арль.

Через чуть меньше чем столетие, в 1980 году, летом я оказался в Арле. Видел, как там выросла целая индустрия вокруг краткого пребывания в этом городе голландского художника Vincent van Gogh, роковое правописание, трагическое имя это, хуже не скажешь Gogh, близко к русскому БОГ, если ещё по-старому написать, по-дореволюционному, с ять, то и будет БОГЪ.

Наиболее вульгарное объяснение чудовищного обилия таланта у мсье Ван Гога — это недостаток женщины в его жизни. Он предлагал руку и сердце по меньшей мере двум женщинам до проститутки Кристин в Гааге, не получилось. В Арле к кафе, куда мсье голландец принёс завёрнутое в платок своё отрезанное ухо и подарил его официантке, в которую он был влюблён, — паломничество, многочисленности которого может позавидовать любой святой. Автобусов с японскими туристами я насчитал десять. Голландец страдал, у него помутился разум, но вот столетие спустя на мифе о нём построен огромный бизнес, индустрия туризма эксплуатирует его миф, ничего не заплатив никому.

Мазки кисти у Ван Гога как червяки, как крошеные черви. Я знаю, как выглядят крошеные черви. В лагере вместе с грузином, приставленным у нас кормить рыбок, мы крошили червей пластмассовым резаком. Черви извивались отрезками червей, без видных нам проблем, обходясь без естественных голов и хвостов. Потом мы смахивали их в три аквариума.

Черви масляных красок живут на полотнах Ван Гога, заставляя нас трепетать по сию пору. Вечно бредут по дороге в Тараскон ночные бродяги под концентрическими кругами луны и мохнатыми горелками звёзд.

Массы адаптировали Ван Гога как своего. Такое редко случается, чтобы у меня и у масс служил гением один и тот же чел. Но случается. Поэтому толпа почитателей Ван Гога меня не раздражает. Бог с ними, пусть стоят рядом.

На полотнах Ван Гога неуклюжая Франция 150-летней давности, до всяких джинсов, сделавших ноги стройнее, Франция разбухших штанин, неспортивных фигур, растрескавшихся грубых башмаков, легко ломающейся хрупкой деревянной мебели, часто плетёной. Деревья бесформенные и от этого красивые (фрицы в те времена уже подстригали свои деревья в казарменном стиле).

Франция Ван Гога ещё до появления пластика и клеёной фанеры. От Ван Гога эта Франция пошла во французское кино неореализма, во все эти «набережные туманов». Приехав в Париж в 1980-м, я ещё застал остатки этой Франции. Баллоны для красного вина в кафе, жандармов в высоких кепи-кастрюлях. Есть от чего возникнуть ностальгии.

В парижских ветрах пахло «Житаном» и «Голуазом», мужскими этими махорками, которые полагалось курить без фильтра. В жёлтом кафе Ван Гога, таким образом, не наш мир. Несовременные мысли в алкоголизированных головах рабочих, уроненных на столики кафе.

Убийства были незатейливы и примитивны. Нож был основной каратель.

Мои наблюдения, они к чему?

А к тому, что другие фигуры на других пейзажах у Ван Гога. Все на его полотнах похожи на работяг, потому что простые мятые удобные одежды. Идут по дороге под яркими звёздами в бесформенных штанах, такие в России называли лыжными, надевали под лыжи. Они есть работяги, только они на его полотнах, да доктора в психушках, где лежал.

Я помню, в пятидесятые годы 20-го века в России тоже был иной пейзаж и иные простецкие одежды.

Ван Гог — это наше милое бабушкино прошлое. Потому его адаптировал обыватель. Ван Гог — это поэтизация обыденного, поэтому он нравится простолюдинам.

В старых художниках на самом деле нам нравятся головы, лица, одежды тех времён. Но из одежд торчат такие лица! О, какие выразительные лица!

Отрезавший ухо Пётр Павленский

О Павленском, пожелавшем протиснуться в двери бессмертия без картин, только с отрезанной мочкой уха.

Это современная тенденция — влезть в бессмертие задёшево. Без труда вытащить золотую рыбку из пруда. Примазаться двумя строчками к чужой невыносимо увлекательной книге.

Пётр Павленский — отчаянье от неталантливости. Ван Гог был гений, отрезанное его ухо — это случайность. Павленский — не гений, не талант, его единственный жест есть имитация побочной случайности в жизни Ван Гога — только отрезанное ухо. Для драматизма он взобрался на стену шиздома, голый, и взял в руку устрашающе огромный мясницкий нож. Без живописи.

Попытка современного амбициозного человека изнасиловать судьбу, обойтись без непременного наличия таланта, имитировать случайное.

Густав Климт

Мне прислали из Парижа Бодлера «Les Fleurs du Mal» в издании folio. На обложке — женщина-демон с сосками.

Авторство — Klimt, Юдифь II (Саломея), деталь. Галерея Арт-Модерн, Венеция. Эту обложку нельзя игнорировать.

Так вот я вспомнил о Климте.