Странная практика

– Рецепт?

– И кинжалы. И их… особое Священное Писание. Стихи, которые говорят, что нужно делать.

Варни мог вспомнить только обрывки, но звучали они очень по-библейски, хотя, насколько он помнил, ни в какой главе официально принятой Библии не было ничего, касавшегося конкретно охоты на демонов.

Ратвен продолжал смотреть на него, задумчиво щуря глаза.

– Не то чтобы нечто не могло оставаться ненайденным так долго, но все-таки это… крайне маловероятно.

Варни коротко хохотнул – и этот звук отозвался у него в груди болью.

– Если я что-то твердо усвоил за время своего существования, так это то, что все, что может пойти не так, обязательно пойдет не так. Если действительно существовал тайник с рукописями тринадцатого века, где были инструкции по приготовлению этого… этой священной отравы… и древнее оружие, чтобы его нести, и если этот тайник мог найти кто-то, настроенный на то, чтобы пустить его в дело, а не сдать в музей, то…

Он вскинул руки, пожимая плечами. Это был один из первых принципов, которые он усвоил относительно своей полужизни, в самом ее начале, и этот принцип объяснял, почему все, чего он когда-либо пытался достичь, заканчивалось одинаково: острием меча, зубьями вил, пламенем факела.

Ратвен устремил на него удивленный и чуть сочувствующий взгляд.

– Ну… – начал он, и Варни услышал, что хозяин дома пытается проявить дипломатичность.

Ратвен ему не верит – да и с какой стати верить? У него чудесный особняк, кофемашина, два автомобиля, несколько царских халатов и даже друзья-люди, которым нравится проводит с ним время, и его явно совершенно не волнует то, что он принадлежит к племени немертвых чудовищ, которыми запугивают непослушных детей. Варни внезапно почувствовал глубокое утомление – усталость почти на грани тошноты. Рана на плече зудела, как обожженная.

– Думаю, это не особо важно, – заявил он, не дав Ратвену произнести какую-нибудь банальность. – Факты – это то, что они здесь, у них есть это оружие, и они… им пользуются. Независимо от того, являются ли они целиком людьми или нет. И нам надо выяснить, как они перемещаются по городу.

Казалось, Ратвену хочется все-таки развить свою дипломатическую мысль, но – к счастью! – он решил этого не делать: забрал ноутбук и продолжил свои изыскания. Он попытался вывести планы подземки, но, вполне предсказуемо, нашел только стандартную схему веток, а не более полезные чертежи, которые показывали бы, где проходят туннели, закрытые для посещений. И тут в одном из окон возникла фотография сложного пересечения кирпичных арок и проходов.

Ратвен уставился на нее. Зрачки у него стремительно расширялись и сокращались.

– Я – идиот! – объявил он.

– Прошу прощения?

– Идиот! Право, я должен был сообразить сразу же. Вы ведь, как и я, читали Гюго. А он чуть ли не половину проклятущей главы посвятил подробному описанию самого простого способа перемещения по городу, чтобы спастись от преследования!

Варни выпрямился.

– Но они же не пользуются канализацией?

– Смотрите.

Ратвен поискал и открыл карту основной системы стоков Лондона (датированную 1930 годом, что было не так уж и давно). Он вывел ее на карту современного Лондона, сделав полупрозрачной, чтобы они наложились друг на друга, и, развернув экран, продемонстрировал Варни результат. Все до единого маркеры мест убийства или нападения располагались на линиях стоков. Что было не так уж удивительно, поскольку стоки часто проходили под улицами, хоть и не полностью с ними совпадали.

– Думаю, теперь вопрос не в том, как они перемещаются, – сказал он, – а откуда приходят и куда уходят.

* * *

Вернувшаяся с приема Грета принесла кровь и плюшки для всех обитателей дома, так что Ратвену не понадобилось выходить за пропитанием. «Ну и хорошо», – подумал он, имея в перспективе неприветливую холодную и дождливую ночь. Даже не существуй таинственных фанатиков с отравленными дагами, стремящихся его пырнуть, он не был бы рад выходить из дома в такую непогоду: для того чтобы сначала выбрать, а потом зачаровать кого-то, требовалось время, а потом еще надо было найти место, где бы их не потревожили в течение нескольких минут, которые ему требовались для питья. В дождь все это становилось еще противнее. И к тому же от сырости волосы у него начинали курчавиться.

Все собрались дома: вскоре после прихода Греты Крансвелл и Фаститокалон вернулись из музея, избавившись от бесценных книжных артефактов и увлеченные беседой о метафизике. Ратвен слушал их – сначала вполуха, а потом, заинтересовавшись, встал в дверях кухни и наблюдал, как Крансвелл поглощает выпечку, пока Фаститокалон объясняет ему, как устроены демоны.

Вскоре к Ратвену присоединилась Грета, и они понимающе переглянулись: оба они так и не решились задать Фаститокалону вопрос относительно его природы, хотя Ратвену это было любопытно уже несколько десятков лет. Не принято вот так брать и спрашивать старого друга о том, кто он такой. Возможно, на Крансвелла это не распространялось из-за того, что он только что с Фассом познакомился… А может, Крансвелла просто не волновало неприличие подобного вопроса. Как бы то ни было, слушать было необычайно интересно.

Как выяснилось, Небеса и Ад действительно существуют, хотя по большей части богословы заблуждались: обе стороны активно не конкурировали.

– Вы не охотитесь за душами, – повторил Крансвелл.

– Не охотимся. Ну… видите ли, это самое глубокое людское заблуждение, и я почти уверен, что Сэм оставил это так не случайно, но мы не стараемся активно заманивать людей в Ад. Ад просто обеспечивает муки или скуку – короче, именно то, что люди на самом глубоком подсознательном уровне считают для себя заслуженным.

Крансвелл уставился на него и замер, не дотянувшись до последней плюшки.

– Шутите? Ад такой, какой ты сам себе устраиваешь?

– Ну… не совсем. Ваша судьба вроде как такая, как вы подсознательно считаете правильным. – Он понурился. – Это не моя область. Я… был бухгалтером, а не консультантом по загробной жизни.

– А если ты атеист? – заинтересовалась Грета. – Что, если ты вообще не веришь в загробную жизнь и считаешь, что просто умираешь, разлагаешься и утилизируешься?

Фаститокалон повернулся к ней.

– Тогда примерно это и происходит, по-моему. Идея не в том, чтобы одна сторона заполучила больше душ, чем другая, и победила, словно это какие-то божественные шашки, а в том, что влияние и сила обеих сторон всегда остаются в равновесии. Равновесие невероятно важно. В противном случае происходят очень дурные вещи. Реки крови, огненные дожди, кони пожирают друг друга. В целом – то, чего следует избегать.

Ратвен решил, что Фаститокалон выглядит жутко усталым. Усталым и больным: Фассу все это давалось нелегко – сначала это мероприятие с артефактами, а теперь необходимость рассказывать всем такие вещи, которые, вероятно, положено оставлять в тайне. Едва он успел об этом подумать, как Фаститокалон раскашлялся, и Грета, отстранив Ратвена, прошла на кухню и поддержала его, прижав ладонь к спине.

– Тебе надо в постель, – заявила она, когда приступ кашля прошел. – Мне следовало отправить тебя туда сразу же, как ты вернулся из музея, но я это делаю хотя бы сейчас. Варни уже ушел.

– Угу, – сказал Фаститокалон, чуть приваливаясь к ее руке. – Я… не собираюсь спорить.

Ратвен бросил взгляд на Грету и увидел под маской врачебного спокойствия искру тревоги. Если Фаститокалон не начинает моментально возражать, что с ним все хорошо и нечего суетиться, – это дурной знак.

– Вот и хорошо, – похвалила она. – Иди. Я вскоре занесу тебе попить чего-нибудь бодрящего. Тебе не…

– Я в порядке, – перебил он и с небольшим усилием встал. – Полагаю, что смогу подняться по лестнице, не испустив дух.

Крансвелл поднял на него взгляд.

– Спасибо вам, – сказал он, – за… за эту штуку с музеем. Спасибо вам, Фаститокалон. Это было вроде как невероятно, и я глубоко вам благодарен.

Фаститокалон удивленно заморгал.

– А, ну… – отозвался он. – Не за что. Рад был помочь. Полезным быть так приятно.

* * *

После того как Фаститокалон ушел спать, Ратвен приготовил ужин своим человеческим гостям, а когда помыл посуду, еще раз прошел проверить все запоры, так и не сумев справиться с неким неопределенным, но неотступным беспокойством. Он не мог ни на чем сосредоточиться. Впервые с начала всей этой истории он начал подумывать об отъезде из Лондона – может, в Шотландию, а может, куда-нибудь, где будет тепло и сухо, к живописным видам. Италия подошла бы. Или Греция. Ему нравилась Греция, пусть даже время его последнего пребывания в этой стране совпало с отнюдь не вызывавшей восхищения фазой его существования и он принял несколько очень неудачных решений, однако море там действительно имело цвет темного вина, а оливковые рощи благоухали, и в целом там было гораздо приятнее, чем в Лондоне в ноябре.

Ратвен отправил эту идею в раздел «в высшей степени несвоевременное». Побег не обсуждался.

Крансвелл с Гретой в столовой изучали результаты анализа того кусочка металла, который она извлекла из плеча сэра Фрэнсиса, так что он присоединился к ним. Стол был завален книгами – Ратвен даже практически позабыл, что покупал какие-то из них, пребывая в одной из своих готических фаз: ведьмовство, травники и… похоже, карманное издание чуши Монтегю Саммерса (о покупке этой книги он вообще не помнил). Контраст между их склоненными головами, темной и светлой, под теплым светом лампы, напомнил ему картины Возрождения.

– Есть что-то интересное? – осведомился он.

Грета подняла голову.

– Ага. Эта смесь… Ратвен, результаты Гарри прямо-таки невероятные. Это вроде коктейля широкого спектра действия против всего сверхъестественного. Тут железо от тех, кто не выносит хладный металл, серебро от оборотней, немного свинца, а в остальном – смесь классических трав светлой магии. Посмотрите.

Она пододвинула ему пару книг и свой блокнот.

– Фураноакридоны и акридоновые алкалоиды (арборинин и эвоксантин) плюс кумарины… Все это можно получить из старой доброй руты душистой. Розмариновая и карнозиновая кислоты – из розмарина, и куча соединений, экстрагируемых из шалфея и полыни, включая туйон. Тут лаванда, валериана, тысячелистник и прочее. И, чтобы не забыть про вас, тут просто тонны эс-аллилового эфира тио-два-пропен-один-сульфиновой кислоты.

Ратвен чуть выгнул бровь:

– И что он такое, когда он дома и в халате?

– Аллицин, – пояснила она, – производится из чеснока. То, что мы назвали бы активным ингредиентом.

Он внезапно испытал глубочайшую благодарность за то, что тот кинжал запаян в полиэтилен и надежно заперт в гараже. Даже от короткого прикосновения наверняка пошел бы сыпью и начал сипеть.

– Эти парни хорошо подготовились, – пробормотал Крансвелл, продолжая что-то записывать. – Тут еще куча других веществ, которые я не могу отнести к специфически токсичным для конкретного типа монстров (не в обиду будь сказано), но все они – из числа тех, которые вы не захотели бы получить в свой организм на остром предмете.

– Да уж, – буркнула Грета, прикасаясь к собственной шее. – Похоже, они, так сказать, заряжены не только на вампиров – они могут завалить практически любое немертвое и (или) в целом сверхъестественное существо, физически или химически уязвимое. А вы двери заперли?

– Запер, – подтвердил Ратвен. – Но на меня внезапно накатило желание пойти и сделать это снова. И, возможно, начертить на них какую-нибудь охранную руну, если бы я их знал. А вы, случайно, не знаете? – поинтересовался он.

– Не моя область.

Крансвелл пожал плечами, извиняясь, но вид у него был встревоженный.

Грета встала и присоединилась к Ратвену, чтобы вместе еще раз проверить все запоры – не только на парадной двери, но и на черном ходе, на двери в подвал и на всех окнах по очереди.

* * *

Где-то в другом месте открылась дверь к голубому свету.

Нечто… некто… тяжело шлепнулся на пол низкосводчатой комнатки и застонал. В голубом сиянии его порванная сутана казалась черной, пропитавшись дождевой водой и гораздо менее достойными упоминания жидкостями на пути через темные туннели.

Они нашли безымянного мужчину в переливной камере – и сначала он радовался, видя приближающиеся к нему точки голубого света, – по крайней мере, до того момента, как первый удар заставил его сложиться пополам и рухнуть в наносы грязи на полу. А потом они волокли его за руки – молча, сжимая его железной хваткой – по городским подземельям к святилищу.

Двое голубоглазых монахов посмотрели на скорчившуюся фигуру. Не говоря ни слова, они извлекли из рукавов тусклые крестообразные клинки и срезали с него остатки облачения. Сначала – веревку, стянутую на поясе, затем – капюшон, после чего, наконец, и сама сутана была превращена в лоскуты и содрана, открывая полузажившие ожоги, все еще сочащиеся сукровицей. Все так же молча они отложили остатки одежды в сторону.

Гуденье искры внутри шара усилилось, словно она сосредоточивала свое внимание. Оба монаха перекрестились, тихо бормоча что-то, а потом наклонились, схватили его за руки и поволокли к металлическому шкафу. С углов шкафа свисали запятнанные кожаные ремни – как раз такой длины, чтобы их можно было закрепить на чьих-то запястьях.

Он вышел из оцепенения настолько, чтобы отшатнуться от света, оказавшегося невероятно близко, и издал сиплый давящийся вскрик. Ремни держали крепко. Выпуклость стеклянной колбы оказалась настолько близко, что он ощутил жар на коже, в костях – словно от солнца в пустыне. Исходящий от нее гул заполнил весь мир. Он резонировал с пазухами черепа, бессмысленный и неотступный, – и где-то глубоко в останках безымянного мужчины возникла мысль, что гул сведет его с ума, что именно такое слышат у себя в голове безумцы.

Он не достоин Божественного света, раз способен на такие мысли. Он заслужил боль.

Когда пришел жрец с длинным плетеным бичом, он молчал, повиснув на ремнях в состоянии, близком к обмороку, но очень скоро в сумрачном, пропахшем озоном туннеле эхо разнесло отчаянные вопли.

* * *

– Мы отлучаем его, вкупе с его сообщниками и пособниками, от драгоценного света Господа Бога и от всего христианского мира, мы исключаем его из нашего Священного Ордена.

Двенадцать мужчин в грубых сутанах и капюшонах стояли в темноте, нарушенной пламенем единственной свечи, и их тени двигались по кафельным стенам сточного туннеля. Двенадцать мужчин окружали какую-то кучку на зловонном полу. Их объединяло братство здесь и сейчас. Дело, которое они сейчас вершили, было исключительно Божьим делом.

– Мы объявляем его еретиком и анафемой, – продолжил предводитель, – мы считаем его проклятым вместе с Дьяволом и его темными Ангелами и всеми распутниками на вечный огонь и муки.

Эти слова звучали привычно, как многократно повторенные. И действительно, эта небольшая группа мужчин – или существ, имеющих вид мужчин, – прочитывала подобные слова уже не раз, но при совершенно других обстоятельствах. И не совсем эти (в прежней жизни – той, что шла под небом, а не под улицами города – не было необходимости произносить эти конкретные фразы, а только слова хвалы и преклонения), однако похожие слова. Им были известны текст, интонации и отклики. Это было правильно. Это было истинно. Это было справедливо.

На шею говорившего была надета голубая епитрахиль, ярко выделявшаяся на фоне коричневой монашеской сутаны, светлая и чужеродная в сумраке туннеля. Он вложил пальцы в пламя свечи, секунду подержал их, твердо и неподвижно, прямо в сиянии, а потом прижал фитиль. Тьма нахлынула на них – такая абсолютная, что казалась почти осязаемой, – а потом медленно, попарно возникли точки голубого света. Небольшое и меняющееся сочетание созвездий.

– Он нечист, – объявил тот, кто затушил свечу. В слабом свете от их сияющих глаз епитрахиль у него на шее была едва различима. – Изгоните его. А потом очистите себя.

Двое монахов отделились от круга и наклонились, чтобы поднять нечто, лежавшее на полу туннеля, – нечто, захрипевшее и оставившее кровавый след в темноте. Третий пошел перед ними по туннелю к круглой нише с люком. Без единого слова они утащили свою ношу вверх по железной лестнице к темноте более обширной – темноте ночи.

* * *

Сэр Фрэнсис Варни тоже был проклят, вместе с Сатаной и его темными Ангелами, и всеми распутниками, – и это не давало ему спать по ночам.

Пока город дремал в ожидании утра, он опять пристроился на подоконнике у себя в спальне и, следуя привычному и давно проторенному ходу мыслей, задумался о себе. Он был очень старым чудовищем и весьма хитроумным – если не считать того, что неизменно сам же мешал осуществлению собственных планов и в результате умирал или бежал от толпы разгневанных людей, – однако само по себе планирование было правильным, насколько это возможно. А вот досадно неотступное отвращение к самому себе и становилось тем фактором, который обрекал его на постоянные неудачи.

Ратвен, немертвый уже сколько… четыре сотни лет? Даже больше. Почти столько же, сколько и сам Варни. И тем не менее он обитает здесь, в этом удобном и красивом доме с теплой живой атмосферой, окруженный невинными и чистыми. Живыми.

Варни снова мысленно перебрал все факты, заставляя себя еще раз перечислить преимущества Ратвена – словно человек, бередящий больной зуб языком. У него машины, беспроводной Интернет, подписки на журналы, кухня с продуктами – с едой, которую он сам готовит и скармливает живым людям! Как ему удается оставаться таким… таким обычным, если он – немертвый демон из Ада? И это даже не говоря о Фредерике Вассе, или, правильнее, Фаститокалоне, который, по его собственному признанию, действительно является демоном из Ада… Или, по крайней мере, был таковым до реорганизации управляющих структур в семнадцатом веке. Фаститокалон работает бухгалтером, так его и так! Он даже упомянул о том, что в Лондоне находится официальный представитель подземного царства, следящий за обстановкой! Варни никак не мог переварить мысль о демонах, весело разгуливающих по улицам бок о бок с людьми, как будто им неважно, что они такое.

Как будто их не волнует их суть.

Он не мог себе такого представить, не мог понять, как относиться к себе иначе, чем к пятну на ткани реальности, прискорбной кляксе в тетради мира. Его грехи не могут быть прощены.

Не только сама его порочная суть, но и те ужасные деяния, которые он творил, вопиют об отмщении. Любое из них обрекло бы его на огненную бездну, однако одно особо заслуживало воздаяния… тот эпизод его существования (он не считал возможным называть это жизнью), о котором он сожалел больше всего: обращение Клары Крофтон. Из всех мерзких, не имеющих оправдания, разрушительных и непростительных деяний, коими он марал мир во время своих контактов с ним, ни одно не могло сравниться с грехом превращения человеческого существа в такую проклятую, паразитирующую мерзость, какой является он сам. Обречь ее на вечность боли и отвращения, отнять последний сладкий дар, доступный человеку, – дар отпущения… нет, Варни не сможет себя за это простить и не станет даже пытаться. Искупление ему недоступно.

Он упер подбородок в ладонь, глядя, как капли дождя стекают по стеклу. В ходе самоанализа он снова и снова сталкивался с одним и тем же вопросом: если собственное существование ему настолько противно, то почему он прилагает такие усилия, цепляясь за него? Почему не избавить мир от чудовища, а себя самого от утомительного бремени? Почему при нападении голубоглазых монахов, сходя с ума от боли, едва держась на ногах, он явился сюда за помощью? Проще было бы позволить яду сделать свое дело. Проще – и, наверное, лучше для всех.

«Но тогда Ратвен не получил бы предупреждения об опасности, – возразил у него в голове тихий голос. – Хотя бы это доброе дело ты сделал».

Этого недостаточно. Ничего никогда не будет достаточно.

Варни испустил вздох – настолько печальный, что он на секунду даже затуманил стекло. Надо уходить отсюда, и чем скорее, тем лучше. Утром он первым делом извинится, выразит глубочайшую благодарность, после чего оставит их и найдет запасное логово, где можно будет прятаться, восстанавливая силы.

* * *

Ближе к утру дождь стал холоднее – настолько, чтобы обернуть края дорожных знаков и уличные фонари льдом и покрыть тонкой его коркой тротуары, доведя последние цветы в оконных ящиках до состояния мокрых плетей. Лондон зима обычно не красила, если не считать тех кратких утренних часов, когда выпавший за ночь снег украшал все карнизы и крыши, придавая столице мимолетную обманчивую чистоту. Сегодня город выглядел особенно непривлекательным. Проснувшись тепло укутанным на просторной и удобной кровати, Варни рассмотрел внешний мир и стал подумывать, не стоит ли ему еще ненадолго отложить свое переселение.

Когда Варни спустился на кухню, то обнаружил, что Грета и Ратвен уже успели встать, так что он на мгновение задержался у двери, заглядывая внутрь.

– Очень стильно, – говорила Грета Ратвену, который не потрудился одеться: он загружал тостер в стеганом вышитом шелковом халате, добавлявшем сходства с низеньким и нетипично бледнокожим восточным императором. – Надо бы дополнить ансамбль ночным колпаком, – сказала она.

– Ночные колпаки нужны тем, у кого в спальне сквозняк. – Ратвен оглянулся и улыбнулся Варни. – Доброе утро. Ну вообще-то не особо доброе: печка что-то капризничает, но все мы по-прежнему функционируем, и, похоже, в газетах ничего об убийствах. Могло быть и хуже.

Варни запоздало понял, что в доме действительно намного холоднее, чем обычно.

Он зашел на кухню и остановился – неловко, не зная, куда себя деть.