Странная практика

Фаститокалону в теплом подземном помещении вдруг стало зябко.

* * *

Существо, которое Анна привела к Грете в кабинет, не победило бы на конкурсе красоты даже в самый лучший свой день – которым, совершенно очевидно, сегодняшний считаться не мог. Она чуть приглушила свет, вышла из за стола и протянула ему руку. То, как Кри-акх двигался – словно сам воздух слишком сильно на него давил, а пол под ногами шатался, – говорило уже о многом, а то, что он принял ее руку и позволил себя поддержать и помочь сесть, было ещехуже.

Гули всегда плохо выглядели, тут Анна была права. Скелет, скрепленный тугими веревками мышц и сухожилий под зеленовато-серой кожей, – от них явно разило могилой. Большинство были практически безволосыми, а если волосы у кого-то и были, то свалявшиеся сосульками и липнущие к черепу, словно водоросли. Сложение позволяло им быстро двигаться в узких туннелях: сутулые, с болтающимися длинными руками – и даже выпрямившись во весь рост, самые высокие взрослые гули были не выше Греты. Кожа у них была гладкая и влажная, пятнистая, как у лягушек; носили они, как правило, только ожерелья и набедренные повязки, сшитые из шкурок, о происхождении которых лучше было не задумываться, – однако на госте Греты был длинный серо-коричневый плащ, наброшенный на плечи. Тот, кто его шил, не потрудился перед этим срезать хвосты с крысиных шкурок, так что ряды усохших свисающих хвостов создавали интересный контраст с текстурой бархатистого меха.

В полутемном кабинете она хорошо видела свечение его глаз: две точки красного света, которые погасли, когда он зажмурился. Гуль сидел в кресле немного криво, цепляясь за спинку когтистыми пальцами и явно борясь с головокружением. Грета присела на край стола, приглядываясь к нему.

– В чем дело? – спросила она. – Что случилось?

– Мне нужно еще лекарство, – сказал он. Или, точнее, прошипел. Челюсти гулей заставляли вспомнить о самых опасных видах глубоководных рыб-удильщиков: их собственная речь идеально подходила для рта, наполненного острыми иглами зубов, а вот артикуляция английского языка оказалась довольно сложной. Кри-акх говорил по-английски почти свободно, что было немалым достижением. – Мое… закончилось, – добавил он. – Два дня назад.

– Еще эффексора? – переспросила Грета озадаченно. – Вам должно было его хватить еще как минимум на две недели. Как вам удалось так быстро его израсходовать?

Научных публикаций по применению антидепрессантов при лечении гулей было мало. Грета и Кри-акх перепробовали три различных лекарства, пока не нашли то, которое снимало у него симптомы (примерно такой процесс подбора она ожидала бы и при лечении человека), и она подумывала написать заметку о данном случае, просто ради создания прецедента. Он уже три месяца был на венлафаксине, и они обсудили частоту визитов, чтобы Грета могла наблюдать за его состоянием и выдавать лекарство, поскольку сам он в аптеку являться явно не мог. И это было прекрасно, если не считать того, что резкое прекращение приема венлафаксина вызывало по-настоящему гадкие побочные эффекты.

– Я… потерял пузырек, – сказал Кри-акх, и Грета ясно услышала, что он лжет.

Все это давалось ему чрезвычайно тяжело, и Грета не могла не поразиться той отваге, которая понадобилась ему, чтобы вообще прийти и попросить о помощи: вожакам гулей не положено было страдать от чего-то столь жалкого (и человеческого), как депрессия, но он был, так сказать, прогрессистом своего вида. Ответственность за три отдельных клана гулей, объединенных в нечто вроде племени, была чертовски тяжелой штукой; это усугублялось еще и тем, что правление Кри-акха основывалось не на злобной физической силе, а на разумном авторитете. Он обратился к ней (и Грета очень хорошо осознавала, насколько высокого уровня доверия это подразумевало) с жалобами на головную боль, а потом признался, что слышал, будто существуют лекарства, которые способны помочь от выматывающей, тревожной тоски.

Он по-прежнему кособочился на стуле, зажмурив глаза, позеленев сильнее обычного от тошноты и головокружения.

– Побудьте здесь, – велела Грета, но в этом не было необходимости, – я сейчас вернусь.

Она отправилась посмотреть свой запас бесплатных образцов лекарств, гадая, как ему удалось потерять пузырек: гули были падальщиками и славились способностью копить все, что угодно, даже когда это «что угодно» не имело такого большого фармакологического значения.

Это заставило Грету вспомнить про вещество на крестообразном кинжале и его фармакологическое значение, что, в свою очередь, заставило задуматься о том, не могли ли те личности, которые напали на нее и на Варни, преследовать и гулей. Это была неприятная мысль, хоть Грета и была уверена, что гули способны защищаться гораздо эффективнее, чем она сама.

Спустя несколько минут удалось найти все необходимое, и она принесла ему пару таблеток и стакан воды.

– Держите. Эффексор и меклизин от тошноты.

– Спасибо, – сказал Кри-акх и сделал очень пугающую попытку ей улыбнуться.

Грета улыбнулась в ответ и потянулась за телефоном, чтобы заказать лекарство в соседней аптеке на Бомонт-стрит. К тому моменту, когда она закончила разговор с фармацевтом, Кри-акх уже сел прямее и вид имел не такой несчастный.

– Я схожу и заберу лекарство, как только его приготовят, – сообщила она, – или отправлю Анну, если она не будет занята. А вы тем временем не расскажете мне, что случилось? Я… не хочу допытываться, но в последнее время происходят довольно странные – и даже ужасные – вещи: на поверхности на людей нападает группа сумасшедших в костюмах монахов…

Кри-акх зашипел, сел абсолютно прямо, и в полумраке кабинета его глаза засветились ярче.

– Монахи! – сказал он. – Это сделали монахи. Люди, но… не простые люди, от них пахло неправильно.

– Сделали что?

– Нас… застигли врасплох, – ответил он, одновременно гневно и как-то смущенно. – Моя охрана не справилась, это было… Большинство из нас спали, а их было много, быстрых и сильных, и в темноте они видели не хуже нас. Я потерял двух молодых. Остальные смогли спастись бегством.

– Оставив все, – проговорила Грета, постепенно понимая, что случилось. – Включая ваше лекарство. Мне… очень жаль, Кри-акх. Я не знаю, что происходит и что можно предпринять…

– Мы даже не смогли унести трупы, – добавил он глухо и хрипло. – Они не упокоены. Их плоть… Плоть пропала!

Грета прикрыла глаза. Это было самым ужасным оскорблением для гулей – злобным оскорблением и глубочайшей скорбью. В сообществе, где поедали своих мертвецов, чтобы почтить их память, невозможность забрать трупы убитых означала, что их дух нельзя должным образом освободить, что скорбь не получит естественного завершения.

– Мне очень жаль, – повторила она еще раз, понимая, что это совершенно бесполезные слова.

Когда Грета снова посмотрела на Кри-акха, тот пристально глядел на нее – и выдержать этот взгляд было нелегко: красное свечение в темных провалах, но она все-таки это сделала. Долгое мгновение он просто смотрел на нее, а потом произнес пару фраз по-гульски. Грета уловила только обрывок: «уважение» или «заслуженное доверие», она точно не знала. Когда-нибудь она все-таки возьмет и как следует выучит те языки, на которых говорят ее пациенты.

Он вздохнул и провел ладонью по лицу, на секунду показавшись ей ужасно человечным.

– Да, – сказал он по-английски, – вам действительно жаль, доктор, жаль мертвецов, которые вам чужие, которые даже не вашего рода. Это… редкость, по-моему.

– Я понимаю, что мало чем могу помочь, – отозвалась она, – но если что-то в моих силах, то я очень прошу мне об этом сказать. И… остальные из вас в безопасности?

– Пока – да. Мы ушли из тех туннелей, куда они вторглись. Под городом есть и другие места, где можно устроить дом, и когда мои люди там обживутся, наступит время наблюдать за этими монахами и найти их слабое место.

Кри-акху не было нужды добавлять: «…и отомстить за наших погибших». Острые зубы и красные глаза внезапно стали поистине пугающими.

– Они напали на одного моего друга, – сказала Грета, стараясь не смотреть на эти зубы. – Точнее, на друга моего друга. А другой пытался добраться до меня. Если это одни и те же люди… но я не думаю, чтобы существовало две группы монахов-убийц с горящими голубым светом глазами, которые одновременно действовали бы в Лондоне.

– Голубые глаза, – повторил он. – Да, они видели в темноте, с голубыми глазами. Голубое пламя. Как… – он раздраженно помахал когтистой рукой, вспоминая нужное слово, – газ. Как газ горит голубым.

– Они выглядят обожженными, – вспомнила Грета. – По крайней мере, тот, кто напал на меня, был покрыт шрамами, как от свежих ожогов. Хотела бы я знать, кто они такие. – Слишком много разрозненных фактов крутились у нее в голове, слишком много вопросов и ответов, которые никак не желали складываться. – Что они такое? Потому что они – не люди, или, по крайней мере, уже не совсем люди.

Кри-акх тихо зашипел и со стуком свел когти – инстинктивное движение, как дергающийся хвост у кошачьих.

– Они пытались вам навредить? – спросил он.

– Пытались, – ответила она и оттянула ворот свитера, демонстрируя марлевую нашлепку. Он снова зашипел с ужасно угрожающим видом, так что она поспешила добавить: – Ничего страшного. Со мной все нормально, рана легкая. И я гощу у Ратвена. Там безопасно.

Он кивнул – и пугающая мина сменилась болезненным утомлением. Грета заправила волосы за уши и нерешительно проговорила:

– Я почти уверена, что и вы тоже могли бы. Я имею в виду, погостить там. Вы и ваши люди. В подвале особняка на набережной, если вам когда-нибудь понадобится безопасное убежище вне туннелей.

Вообще-то она сейчас пыталась распорядиться чужим подвалом – но была уверена, что Ратвен (почти наверняка) согласится. Почти.

– Я запомню, – сказал Кри-акх и встал, удерживаясь за край стола. – Гораздо лучше. Чувствую себя почти здоровым.

– Вот и хорошо. – Грета тоже встала, спрятала мобильник в карман. – Сейчас схожу в аптеку за углом и возьму ваше лекарство. Я быстро. Можете подождать здесь или перейти в приемную, как хотите.

– Здесь, – решил он. – Здесь… безопасно. Во всех других местах слишком ярко.

Грете почему-то было приятно, что ее кабинет назван безопасным. Улыбнувшись ему, она вышла, чтобы предупредить Анну, что сейчас же вернется.

Когда она уже собиралась выйти, телефон тренькнул, и она задержалась у двери, чтобы прочитать сообщение. Гарри все-таки выполнил обещание: «Хельсинг. Получил твою масс-спектрограмму. Вляпалась ты в какую-то дико занимательную чертовщину. Отправил цифры на мыло».

Грета подумала, что «дико занимательная чертовщина» – это преуменьшение века.

* * *

На обычной карте Лондона было бы очень трудно найти точный путь, которым следовало существо, навестившее Грету на Крауч-Энд накануне вечером. Часть из дорог, которыми оно следовало, не совпадала с официально зарегистрированными и доступными обычным жителям.

Он сознавал, что провалил задание и что Бог им недоволен. Однако Богу известно, что он старался, и ведь он все-таки ранил ту женщину, хоть и лишился в процессе попытки священного клинка. Когда он вернется к своим братьям, то все им расскажет и понесет епитимью за то, что провалил свою миссию. Будет новое бдение перед голубым светом: он мечтал об этом, немного туманно и нечетко, и одновременно страшился той боли, которое оно принесет.

Не слишком далеко, в другом туннеле, еще одна пара точек света приостановилась, погасла, загорелась и склонилась набок: их обладатель прислушивался к подсвеченным голубым словам, зазвучавшим у него в голове. Существо направлялось на север, чтобы изгнать пару гулей из их убежища в переливной камере, но теперь оно повернуло и направилось обратно через плавающий мусор. У него появилось более важное дело, нежели преследование грязных пожирателей плоти в подземных переходах, которые теперь принадлежали его ордену: ему поручили перехватить отлученного.

Танцующая в стеклянном узилище искра божественного света шипела, трещала и отбрасывала смертоносные блики на стены комнатушки. На фоне постоянного атонального гула иной звук поднимался и падал электрическим распевом, почти похожим на слова: еле слышный шипящий голос что-то бормотал сам себе в голубой сердцевине сияния.

Глава 8

Наверху, в городе, снова шел дождь: тот мелкий, но неотступный ледяной дождь, который типичен для Лондона на протяжении большей части зимы. Не настолько холодный, чтобы на самом деле превратиться в лед, но определенно достаточно холодный, чтобы страдали абсолютно все, кому пришлось под ним идти.

Варни вопреки наказу Греты встал с постели. Он весь день тревожился и раздражался – с той минуты, как доктор ушла, не послушав совета кровососущего, – чтобы заняться… тем, чем она занимается… надо полагать, лечением других чудовищ от инфлюэнцы и штопаньем дыр в их шкурах. Завернувшись в хозяйский (и очень красивый) халат, оказавшийся слишком коротким в рукавах и подоле, вомпир стоял у окна своей временной спальни и хмурился на приближающиеся сумерки.

Фрэнсис Варни уже очень давно не сталкивался с людьми, которые настолько спокойно связывались с миром сверхъестественного, – возможно, потому что старался вообще не знакомиться с людьми. То, что Грета настолько его не боится, Варни беспокоило. Он не понимал, как относиться к этому. Или к ней.

Пальцы Варни сами потянулись к повязке, закрывавшей рану. Когда жар спал, память о недавних событиях вернулась к нему более четко, чем ему хотелось бы, и он не мог не вспоминать некоторые моменты той ночи.

Сказанное Грете было правдой: он действительно старался свести к минимуму случаи, когда при внезапном пробуждении набрасывался на кого-то, ощерив клыки, но все равно это… оставалось инстинктом, который ему не удавалось подавить полностью. Осознание того, что он только что сделал… по отношению к совершенно незнакомому человеку… на пару секунд было даже тяжелее, чем физические симптомы ранения.

Затем он сказал какую-то глупость – ему не удавалось толком вспомнить, что именно, – после чего все стало сначала туманным, а потом и вовсе потонуло в тошнотворной, головокружительной муке. Он туманно вспоминал прохладные руки, прикасающиеся к его лицу, мягкое ощущение на коже, но все это заливала боль.

Когда он снова начал воспринимать мир, то почувствовал себя как-то иначе: рана по-прежнему жутко болела, но эта боль была ему знакома, опознавалась по бессчетным прежним ранениям. Ратвен и Грета помогли ему подняться по лестнице, и Варни не мог и не хотел вспомнить, кто именно его раздевал…

Он отшатнулся от этой мысли и снова стал смотреть в окно – но так и не смог отвлечься от вопроса: как ему реагировать на доктора Хельсинг. Надо ли попытаться ее оттолкнуть, выдворить из сферы своих интересов, настоять, чтобы она ради собственной безопасности избегала его взгляда? Попробовать пить ее кровь? У него просто не было никакого мерила для сравнения.

Возможно, это просто сбой работы организма, затронувший мозг, – или дело в том, что несколько десятилетий он провел, лишь изредка выходя из спячки, и не имел опыта встреч с современными женщинами, однако Варни все труднее становилось избегать мыслей о ней. Он ощущал начало такой же неподобающей фиксации, какая у него возникла в отношении Флоры Баннерворт несколько веков назад.

Грета совершенно не походила на Флору или кого-то из тех девиц, которых он преследовал с такой целеустремленностью: ни одной из них, конечно же, и в голову не пришло бы стать врачом (и он не был уверен в том, что одобряет такую карьеру для леди), – однако она была не лишена привлекательности, бледной и угловатой.

«Мм, – подумал он, – неужели я никогда не избавлюсь от неподобающего желания?»

К тому же это было не просто желание: тут присутствовало некое прискорбное очарование: разум Варни пытался загнать Грету Хельсинг в какую-то уже имеющуюся ячейку его представления о мире – и терпел полное поражение. Она была странной, и он не мог толком понять, почему она занимается именно этим делом или почему кому-то вообще может захотеться этим заниматься. Ему более или менее было понятно желание починить сломанное, но… силы, время и энергия, которые человеку придется вложить в то, чтобы изучить медицину, получить квалификацию врача и потом вести медицинскую практику среди немертвых… Это представлялось ему совершенно непонятным. Не только работа, которой она занимается, но и то, на что ей приходится идти, чтобы эта работа и источник ее доходов оставались тайной для дневного мира. Это было так странно! Все было странно – и все, что он знал, здесь не работало, и этот дом стал единственным местом, которое давало Варни хоть какое-то чувство безопасности и надежности. При мысли о том, чтобы выйти в город, раскинувшийся за этими окнами, у него по коже бежали мурашки. Быть чудовищем так сложно! Это всегда было непросто, но порой он замечал это особенноясно.

«Ах, какой же мир холодный!» – подумал он.

Этот холод был вполне правильным. Этика и мораль не позволяли Варни протестовать против того, что его не любят и лишают всех прав: он – мертвый, он питается жизнью невинных существ, голубоглазые создания, ранившие его, на самом деле были совершенно правы, заявляя, что исполняют Божью волю, но… ему все равно было холодно. Он содрогнулся, привалившись к оконной нише и глядя на далеких спешащих пешеходов, по-жучьи черные машины, снующие по набережной. А они тоже чувствуют ледяное безразличие вселенной? Они – его добыча (по крайней мере, некоторые из них), а теперь и он сам стал добычей, хоть и немного иного рода.

Варни рассеянно потер повязку на крестообразной ране. Сейчас она просто ныла, а не тошнотворно горела, и боль усугублялась диким зудом.

– Вам не следовало вставать, – произнес голос у него за спиной, а Варни настолько погрузился в привычные невеселые мысли, что вздрогнул от неожиданности и, обернувшись, обнаружил в дверях наблюдавшего за ним Ратвена. Хозяин дома закатал рукава рубашки и ослабил узел галстука, но волосы у него были по-прежнему аккуратно зачесаны назад. – Хотя я вас понимаю, – добавил Ратвен, – валяться в постели весь день невероятно скучно. Вам стало лучше?

Варни почти виновато отдернул руку от повязки.

– Гм… – отозвался он. – Да, спасибо. Гораздо лучше.

– Счастлив слышать. И раз уж вы встали с постели, не хотите ли спуститься вниз и ненадолго составить мне компанию?

Первым порывом было отказаться: нет, право, ему всегда лучше одному, Ратвену ни к чему его унылое присутствие… – Но что-то во взгляде Ратвена заставило передумать.

– Если вы уверены…

– Уверен. – Ратвен адресовал ему виноватую улыбку. – И я уверен, что у меня где-нибудь найдутся халаты, размеры которых рассчитаны на обычных людей, чтобы вам не пришлось обходиться моими.

Варни почувствовал, что щеки у него слегка покраснели от смущения.

Внизу, в гостиной, Ратвен разжег камин и задернул почти все занавески, чтобы отгородиться от серого вечера.

– Послушайте, вам, наверное, не особо хочется об этом думать, – сказал он, – но я тут возился с нанесением всех недавних нападений на карту города… Может, вы взглянете на результат и скажете, не видите ли чего-нибудь, похожего на закономерность?

Варни устроился в кресле у камина.

– Вы будете так добры? Я… Так утомительно чувствовать себя совершенно бесполезным.

– Как я вас понимаю! Ладно, сейчас вернусь.

Дождь стучал в высокие окна, а яблоневые поленья в камине потрескивали. Варни оценил уют этого контраста и сел чуть прямее, ради разнообразия не испытывая потребности тереть дыру в груди. Он подумал, что гостиная действительно хороша. Накануне он был не в том состоянии, чтобы оценить гармоничность пропорций комнаты. Старинные турецкие ковры, громадный буфет из красного дерева, заставленный большими хрустальными графинами и стопками давних выпусков «Нэшнл джиогрэфик», книги, сложенные на полу, книги на секретерах и столах, книги, плотно стоящие на стеллажах, доходящих до высокого потолка, с антикварной лестницей, прислоненной к самой верхней полке. В одном углу обнаружился приятно потрепанный глобус. Мебель представляла собой беспорядочный набор предметов в стиле викторианского барокко, включая набитый конским волосом шезлонг, и более удобных и современных диванов и кресел. Большой телевизор с плоским экраном притаился в углу на неброском шкафу с музыкальным и игровым центром. Варни решил, что гостиная очень подходит Ратвену. Смешение времен.

Ратвен вернулся с ноутбуком, который водрузил на изящный инкрустированный столик восемнадцатого века, развернув так, чтобы Варни видел экран: на нем оказался вид центральной части Лондона на Гугл-карте. Ратвен разместил метки на местах всех убийств Святоши Потрошителя, а другим набором маркеров отметил места нападений на своих друзей. Кенсингтон, Крауч-Энд. Путь Крансвелла от музея был изображен в виде цепочки голубых точек.

Варни уставился на экран – и его глаза округлились.

– Мой Бог, убийств уже… одиннадцать?

– Похоже, они оживились, – сказал Ратвен. – Несколько убийств за один день. И на каждом месте преступления найдены дешевые пластмассовые четки.

Варни прищурился на экран, меняя его угол.

– У них должен быть способ перемещаться по городу быстро и легко, оставаясь невидимыми. Сомневаюсь, чтобы у них были плащи-невидимки или команда искренне сочувствующих таксистов, а наряды монахов-бенедиктинцев не могли бы не привлечь внимания.

– …Метро? – предположил Ратвен. – Они используют туннели подземки. Наверняка.

– Это кажется вероятным. – Варни снова развернул ноутбук к себе. – Хотя я не знаю, насколько реально ползать по туннелям, оставаясь непойманными.

– Лондонские транспортники действительно очень строго относятся к проходу посторонних в места ограниченного доступа, – задумчиво признал Ратвен. – Особенно после взрывов 2005 года и терактов во Франции. Казалось бы, они должны быть крайне бдительными: камеры слежения, патрули и так далее. Может, заброшенные станции… или есть и другие туннели?.. Должны быть: для кабелей и вентиляции…

Варни откинулся на спинку кресла, прикидывая.

– Что меня тревожит, так это… неизвестность относительно природы этих существ. Этих людей. Это люди, или, по крайней мере, настолько похожи, что их принимают за людей, однако эти голубые глаза определенно не человеческие.

– Знаю, – согласился Ратвен. – По данным той книги, которую нашел Крансвелл, в «Мече Святости» состояли обычные люди, такие же, как в любом другом ордене довольно зашоренных фанатиков, которые во имя Бога заходили слишком далеко. Там не упоминаются светящиеся голубым глаза. Мне представляется, что это в текст включили бы.

– И почему все это происходит именно сейчас? – задал вопрос Варни. – Я бывал наездами в Лондоне во многие века, как и вы, и, насколько понимаю, несколько других созданий нашего вида тоже. Почему безумцы – будь они людьми или кем-то еще – внезапно стали возражать против нашего присутствия?

– И вообще, с чего вдруг в современном мире всплыл «Меч Святости» и откуда, к черту, они взяли эти даги и магическую смесь, которую на них наносят, – вот что я хотел бы понять. – Ратвен вздохнул. – Они якобы привезли рецепт убивающего демонов яда из Святой Земли в тринадцатом или четырнадцатом веке, но в книге не говорится, что они с ним делали потом. Или что в его состав входило.

– Вы полагаете, – медленно проговорил Варни, ощущая, что идея всплывает в его сознании как нечто крупное и неприятное, поднимающееся к гладкой поверхности воды, – вы полагаете, кто-то его нашел?

Ратвен выпрямил спину и посмотрел на него.