Странная практика

Бодрствует – и голодна.

Ее предназначением было и осталось поглощение, пожирание – и все беды, которые она создавала во все периоды цивилизации и до начала самой цивилизации, были нужны только для того, чтобы порождать ненависть и страх, утоляющие ее нескончаемый голод. Она подгоняла ход истории под свои нужды, раздувая волнения, провоцируя конфликты, разворачивая потенциально мирные соглашения в сторону агрессии, снова и снова.

Она вселилась в гадюку, которая укусила рыцаря короля Артура в Камлане, начав последнюю битву, овладела сердцами и умами тех, кто поджег библиотеку в Александрии. Когда монголы захватили Багдад в 1258 году и воды Тигра стали черными от чернил погубленных книг и красными от крови погубленных людей (девяносто тысяч погибших), она пировала. Однако она способна концентрировать свое внимание гораздо более прицельно, и часто самые любимые ее блюда оказывались приправлены тем глубоким страхом, который порождается делами рук одного человека, – оцепенением, которое охватывает город при череде громких и таинственных убийств. Она находит некое удовлетворение от столь тонкой и тщательной работы.

А паутина из нитей, которые она соткала и протянула по этому городу через сердца и умы, через темные дыры под землей, с помощью пылкой веры, почти завершена. Возможно, приходит время эндшпиля, время питаться.

Вера этих фанатичных богопросителей, в чьем готовом культе сущность устроилась, словно новый король, занимающий захваченный трон, оказалась на удивление питательной и жирной. Оказалось, что они идеально подходят для ее целей: группа мужчин, только-только объединившаяся в крошечную секту с намерением следовать примеру давно забытого тайного общества. Они были совсем обычными, хоть и очень активно поклонялись своему пониманию Бога.

Сущность с самого начала была весьма ими довольна: их рьяная вера была необычной и вкусной. Поначалу она только наблюдала, затем начала влиять на этих верующих, входя в их души и умы, делясь с ними крохами своей огромной, неизмеримой силы, делая их при этом не совсем людьми. Теперь их вера переродилась из преданности в бездумное сумасшествие, которое само по себе достаточно пикантно, однако сущности нужнее бесформенный ужас – тот концентрирующийся страх, который ее мелкие полусоздания творят в городе наверху. Всеобщий страх, вызываемый убийствами, и яркие сладкие всплески, возникающие всякий раз, как кто-то обнаруживает наблюдение… преследование… двух точек голубого света. Смерти чудесны, но страх намного лучше. Она намеревалась растянуть этот процесс еще на какое-то время, но возможно, час уже настал.

Столь питательная и чудесная концентрация боязни в городе создалась не только благодаря убийству обычных людей, что само по себе стало бы достаточно хорошей наградой за все усилия сущности, однако время от времени у нее появлялась возможность вкусить более редкий и крепкий напиток. Ужас живущих сладок… А вот ужас мертвых – настоящий деликатес.

Когда она только устроилась на этом месте и начала подбирать себе инструменты, у нее не было намерения тратить силы и внимание, необходимые для того, чтобы заняться немногочисленной группой городских чудовищ. Чудовища существовали всегда – это неизменный факт. Обычно требовалось слишком много усилий, чтобы управлять ими, воздействовать на их разум так, как можно воздействовать на короткоживущие и более яркие сознания, окружающие их, однако на этот раз ей попалась маленькая команда – инструмент! – оказавшаяся удивительно удобной для подобного скачка. Сущность весьма горда. Вооружившись своими милыми отравленными ритуальными игрушками, они, ведомые ею, весьма успешно напрямую атакуют чудовищ и преследуют тех людей, которые, видимо, имеют для чудовищ какую-то ценность. Пьянящий букет сверхъестественного страха испытывать приятно: он действительно гораздо лучше утоляет ее бесконечный голод… так, как ничто уже очень давно его не утоляло.

Когда главный прислужник сущности обнаружил, что отлученный все еще жив, что лекарка чудовищ, которую отверженный не сумел убить, доставила то, что осталось от их изгнанного брата, в безопасное место, он пришел в ярость, пылал ненавистью, сверкал сладчайшей решимостью исправить эту ошибку.

То, что эта женщина должна умереть, было понятно с самого начала: она оказалась до странности нужной чудовищам, так что ее убийство распространит среди городских немертвых волну не только страха, но и отчаяния, и сущность очень на это рассчитывала. Молодой человек, укравший книги, был гораздо менее важен, так что казалось достаточным его просто напугать.

Питательный, пьянящий гнев главного прислужника, вызванный провалом первой попытки избавиться от той женщины, немного отвлек сущность от ее голода – но ненадолго. Теперь она тянется к разуму прислужника – к алому сумбуру глубокой и пылкой веры, который представляется сущности прекрасным, – и легонько его подталкивает. Ждать приходится недолго: вскоре мужчина уже оказывается в ее зале – в комнате странного талисмана, который стал ее обиталищем, – и падает на колени в слепящем свете. В подобной домотканой сутане с капюшоном он мог бы стоять на коленях перед самыми разными алтарями прошедших столетий. Этот зал – такое же святилище, как и любой собор из камней, золота и ярких витражей.

«Подойди ближе, – произносит сущность у него в голове. Покрытое рубцами лицо и пустые неослепленные глаза прислужника устремлены на нее, полны благоговения. – У меня есть дело для тебя».

– Да, Господь мой, – откликается он шепотом, еле слышным на фоне бесконечного гула, – я больше Тебя не подведу.

«Знаю. – Голос звучит мягко. – Я сделал тебя служителем Бога, мстителем, карающим заслуживших Мой гнев. Твоя душа чиста, на твоих устах имена Бога, в руке твоей – разящий огромный и крепкий меч».

Говорить оборотами и ритмами, которых ожидают инструменты, всегда было легко. У сущности талант к языкам, так что играть роль очень специфического Бога этих людей оказалось совсем нетрудно. За тысячелетия она побывала многими богами. Множеством.

Прислужник низко перед ней склоняется. На залитом голубым светом лице блестят слезы.

– Да, Господи. Благодарю тебя, Господи. Каков будет Твой приказ?

В его голосе звучит такая радость!

«Пусть они сгорят в огне, – говорит голос внутри света. – Разожги огонь, и пусть в этом пламени сгорят злые, сосущие кровь, и их слуги, вор и шлюха Дьявола, и демон, и отлученный. Пусть их всех пожрет огонь. Нет ни тьмы, ни тени смертной, где могли бы спрятаться творящие беззаконие».

Он горячо кивает.

– А пожар не распространится, Господи?

«Пусть распространяется. – Сущность позволяет легкому удовольствию и веселью проникнуть в свой голос. Ах, как давно она не палила дотла целый город, как давно не питалась настолько хорошо! Все получится даже лучше, чем ожидалось: преданность ее инструментов делу очищения этого мира от зла чудесна и на удивление совпадает с ее собственными целями. – «Я отвернулся от этого града за его злые деяния, а не за добрые, и отдаю его в твои руки», – говорит она словами книги, которую он штудировал всю жизнь. – Ты сотрешь его с лица Земли, сожжешь огнем его башни и все, что в них. Пусть он распространится. Пусть смерть падет на них, и пусть они отправятся прямо в Ад, ибо грех живет в их домах и среди них».

– Когда это надо сделать?

Сущность задумывается.

«Сначала призови братьев от их дел, и пусть они подготовят себя молитвой и медитацией. Когда время настанет, я дам вам новые поручения. – Теперь голос стал еще теплее: искренне довольный, полный предвкушения. – В конце седьмого дня, дня, посвященного Богу. Моя воля непреложна, и вы – все вы – познаете покой».

Глава 11

Когда Грета проснулась, полностью одетая, но без обуви, на тумбочке у кровати обнаружилась прислоненная к стакану воды записка: «Простите за вольность. Р.».

Она села – это движение вызвало серию потрескиваний в позвоночнике – и поморщилась. Если тебя относят в постель, как ребенка, который вовремя не лег спать, это, конечно, предпочтительнее, чем всю ночь оставаться там, где задремала, за обеденным столом, однако от чувства неловкости не избавляет. Но она хотя бы держалась дольше Крансвелла, который отрубился прямо на середине все более невнятного разговора с Фассом насчет того, что входит или не входит в бинарную систему равновесия Небес и Ада.

Шести часов сна было определенно недостаточно, чтобы компенсировать прошедшие несколько дней, но они хотя бы позволили ей чуть лучше соображать и немного отодвинули усталость и тупой неопределенный страх.

Она спустила ноги с кровати и, с трудом встав, прошлепала к окну, где увидела, что дождь прекратился и сквозь тучи даже пытается пробиться бледный водянистый солнечный свет. Чуть взбодрившись, Грета отправилась проведать своего последнего пациента, а у постели обожженного монаха обнаружила Ратвена: он читал, ослабив узел вчерашнего галстука и закатав рукава рубашки. Даже несколько прядей волос выбились из его обычно аэродинамически безупречной прически и падали ему на лоб. Она вдруг испытала совершенно нелепое сожаление, что не умеет рисовать: так ей захотелось запечатлеть увиденное на бумаге: «Дракула по-домашнему».

– Я тут дежурю с трех утра, – сообщил он, не поднимая на нее взгляда, пока не отметил место, на котором остановился. – Ухудшений не было. Он два раза просыпался, просил воды и много бормотал про проклятие, нечестивицу и вечные муки, а потом снова засыпал. Если это именно сон. Беспамятство, сон – не знаю.

Грета подошла и положила руку Ратвену на плечо.

– Спасибо, – сказала она. Спустя секунду он накрыл ее руку своей и адресовал ей улыбку. Улыбка оказалась почти не усталой. Лицо у него было не совсем бесцветным: губы чуть розовели. – Вы меня восхищаете, Ратвен. Спасибо, что приглядели за ним, несмотря…

– Несмотря на все, – договорил он за нее. – Ну… да. Стараешься, конечно. Делаешь, что можешь. Я выходил поесть, после того как вы отключились, так что первым дежурил Фасс, а когда вернулся домой, отправил его спать. Варни, по-моему, не был уверен в том, что посреди ночи не почувствует желания его прикончить, так что благоразумно остался в стороне.

Что-то ее беспокоило.

– А на чем мы все-таки остановились вчера? Я помню разговор о сущностях, которые не принадлежат ни Богу, ни Дьяволу, и как вы пытались объяснять мне и сэру Фрэнсису электронику… безрезультатно.

– Это более или менее все. После того как вы задремали, Фасс немного рассказал мне про свое понимание магии: он говорит, что она работает очень похоже на электромагнетизм. Достаточно похоже, так что имеются… законы и уравнения – вещи, объясняющие ее процессы. При иных обстоятельствах мне бы захотелось узнать об этом побольше. – Он пожал плечами. – Смысл в том, что у физики и магии есть общая территория, а это заставляет меня думать, что, возможно, нечто, превратившее этого беднягу в то, чем он стал, использует выпрямитель и испускаемое им излучение для передачи своей силы. Так, как работает радиопередатчик.

Грета удивленно выгнула бровь:

– Оно использует ультрафиолет, чтобы управлять ими?

– Вроде того. Радиопередатчики кодируют информацию с помощью модуляции амплитуды или частоты несущей волны. По моей гипотезе, эта штука – чем бы она ни являлась, которая и есть разум, стоящий за всеми нападениями, – изменяет выходной сигнал выпрямителя с помощью магии, так что он может прямо воздействовать на людей, оказавшихся рядом.

– А разве такое возможно? – спросила Грета, жалея, что так плохо разбирается в физике.

– Не знаю. Мне это кажется относительно правдоподобным, но, когда Фасс проснется, мы сможем это подтвердить.

– Готова спорить, что он будет рад об этом поговорить. Но, по сути, эти парни из «Меча Святости» получают от своего идолопоклонничества нечто реально ощутимое, а не только приятное чувство фарисейского самодовольства?

– Да, – подтвердил Ратвен. – Они превращаются в инструменты.

Он закрыл глаза, а потом медленно открыл их снова. Цвет казался очень светлым при этом освещении, и обведенные черной каймой радужки были холодными и прозрачными, словно серебряные чашечки льда.

– Представьте себе, что вы молились всю жизнь, – продолжил он, – что вас учили молиться, приучили верить, что вы должны возносить молитвенные хвалы и не ждать, что вас когда-либо благословят ответом, что ожидать чего-то в ответ – это греховное высокомерие, но вот однажды какой-то тихий голосок, еле слышный голосок, все-таки отвечает. И вы верите ему, любите его и преклоняетесь перед ним, как вас учили делать всю вашу жизнь… А он показывает вам в мыслях удивительные вещи и забирает у вас страх и боль. И учит вас, как изготавливать какие-то вещи… и куда идти… и что делать с мертвыми и немертвыми при помощи этих вещей, когда вы придете на место.

Голос Ратвена был полон яда. Грета изумленно заморгала.

– Вам… вам это глубоко ненавистно, да?

– Да, – ответил он и встал, забрав свою книгу. – Мне это глубоко ненавистно. Извините, я пойду поставлю чайник и проведаю гулей.

Она безмолвно отступила, чтобы дать ему пройти.

Ратвен редко говорил о своем далеком прошлом, однако Грете было известно, что он жил и умер в конце шестнадцатого века – во времена, когда в этой части мира вера в виде какой-то формы христианства была практически всеобщей. Грете показалось вполне вероятным, что он гораздо лучше нее способен понять взгляд на мир с точки зрения «Меча Святости».

Она сама придерживалась агностических взглядов относительно существования божеств. Наличие множества сверхъестественных созданий было для Греты очевидностью, а вот то, что всем командует некий всесильный и благосклонный творец, казалось не столь убедительным – в свете хаотичности и неорганизованности Вселенной. Не испытывала она и желания молиться или посещать церковные службы, хотя в принципе не считала делающих это людей глупыми или заблуждающимися: просто это было той частью их жизни, которую она не разделяла. Попытаться представить себе, каково это – искренне что-то исповедовать, иметь истинную и честную веру, – было довольно трудно. А представить себе, каково верующему услышать голос Бога, – практически невозможно.

Видя, насколько сильное отвращение Ратвен испытывает к сущности, которая так использовала веру людей, Грета даже порадовалась, что ничего об этом не знает.

Она не без труда прогнала эту мысль и сосредоточилась на лежащем на кровати мужчине. То, что ей самой позволили проспать всю ночь, внушало оптимизм: Ратвен или Фаститокалон разбудили бы ее, если бы состояние пациента ухудшилось. Действительно, он чувствовал себя даже лучше, чем она ожидала, так что Грета снова вспомнила, как порез зажил до блестящего розового шрама у них с Анной на глазах. «Творящий это с людьми заботится о своих инструментах, – подумала она. – В некоторой степени».

«Интересно, знает ли эта сущность о том, что он здесь».

Грета тут же пожалела, что об этом подумала. Она сменила капельницу, постепенно восполнявшую потерянную жидкость, сделала еще один укол антибиотика и проверила повязки на ранах, заживление которых значительно продвинулось за последние двенадцать часов. Она как раз меняла одну из повязок, когда его глаза открылись: узкая щелка голубого света.

– Снова с нами? – негромко спросила она. – Ратвен сказал, что ночью вы вели себя довольно тихо.

Щелки стали шире: она увидела, что его погубленные глаза двигаются, следя за ней. Как врач, она прекрасно знала, что он никак не может видеть ничего, кроме размытых областей темноты и меньшей темноты, да и то вряд ли, – и тем не менее он смотрел прямо на нее.

Господи, какая жуть!

Грета постаралась сохранить профессионально-бесстрастное выражение лица, которое было настолько привычным, что помогло ей почувствовать себя увереннее. Спустя секунду он попытался что-то сказать, потом облизнул потрескавшиеся губы и со второй попытки выдавил из себя:

– Где?..

– Вы в безопасности. Вы в безопасности, и никто не будет причинять вам зла, – сказала она и потянулась за стаканом воды, стоявшим на тумбочке. Кто-то (надо полагать, Ратвен) отыскал гнущуюся соломинку, чтобы удобнее было пить, и у Греты сердце защемило от острой симпатии при виде такой заботы. Она подала стакан монаху, и жуткие глаза снова прикрылись от облегчения – или, может, даже от удовольствия. А потом он чуть вздохнул – слабый и хриплый тихий звук показался ей невероятно усталым.

Она отставила стакан. На этот раз его глаза открылись полностью, устремились на ее лицо – и Грете показалось, что она ощущает, как голубой свет прикасается к ее коже… а глаза расширились в явном узнавании. Он издал неприятное горловое клокотание и отпрянул.

– Ты, – сказал он еле слышно. – Я тебя знаю. Грешница, чей день пришел.

– Да, знаю, – отозвалась Грета, ощущая себя тысячелетней старухой. – Не страшно. Я знаю. Тебя послали от меня избавиться.

– Воздайте им… по делам их… и по греховности их стремлений, – прохрипел он. – Ибо огнем и мечом своим… станет Господь увещевать всю плоть… и множество нечестивцев погибнет.

Ничего не говоря, она смотрела на него, а он поморщился и закрыл глаза, словно от упрека, и продолжил:

– Но когда праведник… отворачивается от праведности… и творит беззакония, и поступает по всей… мерзости грешника, останется ли он жив?

– Не знаю, – мягко ответила Грета.

Слова показались ей знакомыми, словно она уже их слышала, и не один раз. Он повернул голову на подушке в медленном и явном отрицании.

– Все его благочестие… все его дела… будут забыты: в своем отступничестве он отступился… и в своем грехе согрешил… и в них он умрет.

Очень давно у Греты с отцом была такая игра: надо было вести настоящий разговор, используя только цитаты из книг и пьес, и кто первым не мог подобрать строчку – любую строчку, – чтобы продолжить обсуждение, признавал себя проигравшим. Грете, которая очень рано начала жадно читать, эта игра нравилась гораздо больше, чем «Скраббл». Ни она сама, ни Уилферт почти не использовали цитаты из Библии, так как не имели запаса заученных фраз, но, глядя на лежащего пациента, Грета подумала, что имеет дело с очень опытным участником такой игры.

– Вы не сотворили беззакония, – сказала она ему не без сочувствия. – Пусть вы и собирались меня убить, но вы этого не сделали. Значит, вы избежали этого смертного греха. Нарушение закона… ну, вы ведь вскрыли дверь моей машины, но, думаю, это к делу не относится. Мы нашли вас в церкви, я и мой друг, и доставили сюда, чтобы лечить ваши раны.

Казалось, это поставило его в тупик: он растерянно смотрел на нее.

– Наверное, я в какой-то степени грешна, – добавила Грета. – Большинство людей такие. Но в целом я считаю, что это ваши братья творят беззаконие – если это они убивают людей. «Иные грехи говорят; убийство вопит. Водная стихия увлажняет землю, – добавила она, не удержавшись, – но кровь взлетает вверх, орошая Небеса».

Он только моргнул.

– Сочинения Джона Вебстера, «Герцогиня Мальфи».

Он опять заморгал, и Грета невольно улыбнулась.

– Это я серьезно, – подтвердила она. – Если они вас вышвырнули, то вам же лучше. Они… не вершили дела Господни.

Казалось, он совершенно сбит с толку.

– Земля… полна прелюбодеев, – сказал он после паузы, словно подыскивая плохо выученные слова. – Из-за хулы… земля скорбит… чудесные дикие уголки иссушены… и они избрали путь зла, и их власть… дурная?

Он чуть повысил голос в конце, в вопросе.

– Ну, кругом много прелюбодеев, – согласилась Грета, – и в целом много плохих людей. Люди лгут, и мошенничают, и крадут, и совершают убийства, и ведут войны, и отказываются помогать тем, кто нуждается в помощи. Но это не значит, что вам надо идти и убивать их и декламировать стихи из Библии в качестве оправдания своих действий.

– Но… – Выражение его лица менялось. Грета наблюдала. – Но враги Господа погибнут, и творящие беззакония будут рассеяны.

– Полагаю, Господь с этим разберется, когда сочтет нужным, – заявила она. – А вот вам еще одно: «Лицемерие ткется из тончайшей нити». Вам не кажется, что это некое… извращение: ходить и творить смертные грехи, чтобы очистить мир от греха и зла?

– Нам повелели, – сказал он. – Глас Божий.

Она кивнула.

– А что, если это не он? Что, если это не Бог, а нечто другое?

Он сморщился (что наверняка было больно при таких ожогах) и решительно покачал головой:

– Это богохульство.

Хорошо хоть игра в цитаты прекратилась.

– А что, если это нечто, притворяющееся Гласом и заставляющее вас делать за него всю грязную работу?

– Нет! – снова воскликнул он горестно, а потом уже тише повторил: – Нет…

Грета отодвинулась, не желая на него давить прямо сейчас.

– Неважно, – сказала она мягче. – Как я уже сказала, здесь вы в безопасности, и мы о вас позаботимся, пусть они и изгнали вас из своих рядов. Не надо сейчас об этом тревожиться.

– Отлучили, – промямлил он, но явно с меньшими страданиями.

– Ладно, отлучили. Я понимаю, что для вас это важно, но для нас это ничего не меняет. Мы вам в любом случае поможем.

Он поднял на нее взгляд, и, несмотря на жуткую голубую пустоту его глаз, Грете показалось, что на его лице промелькнуло нечто, похожее на надежду, хотя уже в следующую секунду там отражались только боль и горе. Ей подумалось, что ему и правда не могло быть больше двадцати пяти.

Когда он заговорил снова, голос изменился: он больше не принадлежал тому, кто играет какую-то заученную роль. Теперь говорил усталый, травмированный и испуганный человек.

– Все болит. Где мы?