Помоги проекту - поделись книгой:
От усталости и смиренной готовности, звучавших в голосе Фаститокалона, у Греты больно сжалось сердце, и она мысленно пообещала: когда эта история закончится, она сделает что-то – что угодно, – чтобы его отблагодарить. Грета не повернула головы, когда двери храма открылись, не обернулась на звук шагов: она не спускала глаз с трясущейся фигуры своего пациента до тех пор, пока Фаститокалон не подошел к ним и не протянул руку.
Грета стиснула ее – тонкую, замерзшую и сильную – и смогла подавить свое отвращение настолько, чтобы второй рукой взяться за руку обожженного. Как только они втроем соединились, в глазах у Греты все стало оранжево-белым, и она почувствовала, как ее тянет и крутит. Храм вокруг них мигнул и исчез.
Транслокация даже при идеальных условиях вызывала легкое головокружение, а вот такая транслокация, когда Фаститокалон болен и истратил почти все силы, сражается с метафизическим окружением и уносит с собой еще двух человек, привела к сильнейшей дезориентации. Несколько мерзко-тошнотворных секунд Грете пришлось смаргивать искристо-серую пелену, и только тогда вернулось нормальное зрение.
Они находились у нее в кабинете, в приемной на Харли-стрит, – лежали на полу. Сев, Грета вызвала новую волну головокружения, но на этот раз все прошло быстрее, и она смогла осмотреться. Здесь все было благословенно обычным: тепло, светло, знакомо и безопасно, а продолжавший стучать по окнам дождь только усиливал ощущение уюта.
Рядом с ней зашевелился Фаститокалон: лицо у него приобрело странный пепельно-серый оттенок. Грета еле успела схватить мусорную корзину и придвинуться к нему. Фаститокалона бурно вырвало, а она порадовалась, что уже успела проделать это чуть раньше.
Пока Фасс был занят, Грета смотрела на обожженного монаха, так и завернутого в похищенную церковную занавесь и пребывающего в глубоком обмороке, – и вдруг осознала весь масштаб предстоящей ей задачи: над ним требовалось очень много работать, а она была отнюдь не уверена в том, что сможет справиться со всем в одиночку. Когда спустя несколько минут в дверь постучала Анна и тихо осведомилась, действительно ли Грета а) здесь и б) в порядке, Грета несказанно обрадовалась.
Анна повесила табличку «Закрыто» на дверь приемной и заперла ее, а тем временем Грета просушила вещи Фаститокалона и дала ему горячего сладкого чаю и таблетку от головной боли, спровоцированной пребыванием в храме. После этого они с Анной вместе занялись сначала обработкой, а затем – перевязкой наползающих друг на друга серьезных травм обожженного монаха. Они возмещали потерю жидкости с максимальной скоростью, которую Грета сочла приемлемой, – и обе были немного удивлены тем, насколько стабильным было его состояние, несмотря на многочисленные ожоги и рваные раны. Они пришли к единому выводу – то, что заставляло его глаза светиться, также ускоряло процесс заживления: пока они занимались санацией, часть повреждений начала покрываться корочками, а одна небольшая царапина и вовсе превратилась в блестящую розовую полоску прямо на глазах у разинувших рты Анны и Греты.
– Это неправильно, – заявила Анна, превращая пинцет с марлевым тампоном в указку. – Тут… регенерация на вампирском уровне, но ведь он – живой человек. Или, по крайней мере, раньше им был.
– Надо, чтобы Фасс на него посмотрел, когда придет в себя. Он уже что-то говорил насчет подписи пневмы или души, кажется… я не очень поняла… следа, который виден только ему. Может, он нам объяснит, что тут у нас.
– И я никогда не видела, чтобы человеческие глаза делали вот такое, – проворчала Анна, снова принимаясь за работу.
Грета тоже никогда с таким не сталкивалась: голубое свечение было чуть заметно даже сквозь закрытые веки. Она описала, как выглядели эти глаза в тот момент, когда в последний раз видела их вблизи, на заднем сиденье своей машины: роговица непрозрачная, как вареный белок – рваная и покрытая рубцами ткань, сквозь которую ему не должно быть видно ничего, кроме неясных пятен света и темноты, да и то не наверняка, – и тем не менее он мог ее видеть, мог как-то смотреть своими разрушенными глазами. Грета даже предположила, что он способен видеть сквозь другие предметы: любопытство и интерес боролись в ней с испугом.
– Весь глаз светится, но испускает свет не поверхность роговицы, – сказала она. – Скорее… не знаю… вроде как свет зарождается где-то глубже, проходит через сам глаз и становится видимым только в окружающем воздухе?
– Наверное, именно это и видели гули, – отозвалась Анна, содрогнувшись, – голубые глаза, горящие в темноте.
А Грета снова вспомнила, как Кри-акх обнимал мать и ребеночка под резким светом подвальной лампы, подумала про смерть в темноте, внезапную и стремительную…
«Хватит, – приказала она себе. – Работай».
– Подай физраствор, пожалуйста.
Глава 10
Когда все ожоги и раны монаха были обработаны и перевязаны, день уже уступил место вечеру. Мобильник Греты несколько раз начинал звонить, а потом переключался на запись голосовых сообщений. Анна была отправлена домой с глубочайшей благодарностью и обещанием оплаты сверхурочных, как только Грете удастся наскрести лишние деньги, и теперь она осталась одна с обожженным монахом и Фаститокалоном.
Грета содрала перчатки и бросила на сиденье кресла, немного постояла, закрыв глаза, а потом достала телефон из кармана. Ощущение было такое, будто она неделю не спала: спина и шея ныли, головная боль, начавшаяся в висках, затопила весь ее череп, усталость навалилась такая, словно вокруг нее на пару делений повысили силу тяжести.
Помимо голосовой почты ее ждали эсэмэски. Ох. Так. Наверное, в какой-то момент ей следовало позвонить Ратвену и дать им знать, что у них с Фассом случилось и чего не случилось, – например, что они не валяются в какой-нибудь канаве в виде трупов.
Она виновато просмотрела все более гневные тексты и чуть не поддалась соблазну попросить Фаститокалона позвонить Ратвену, однако непрерывный кашель, доносившийся к ней в кабинет, подтолкнул к мысли, что эффективнее будет говорить самой.
Ратвен ответил после первого же гудка.
– Проклятие, вы где?
– В приемной, – сказала она. – Послушайте, мне…
– Я собирался сам идти искать. Я уже позвонил Шиле О’Двайр и попросил ее и других баньши провести облет, а чертовых гулей передать весточку и найти ваш запах. И чем вы весь день занимались, что даже на звонки не отвечали?
Она поморщилась и потерла висок. Когда он был зол, то просто придерживался ледяного сарказма, а вот когда впадал в ярость, голос у него становился на пол-октавы выше, а в аристократической речи начинал проскальзывать шотландский акцент.
– Мне очень жаль, Ратвен, правда. Это я виновата: я совершенно потеряла счет времени, но… вы не могли бы не кричать? – Она сама заметила, насколько устало звучит ее голос. – Мы разобрались с машиной, а потом Фасс поймал… запах? след?… того, кто на меня напал. Мы прошли по нему до Кэмден-тауна, и… Ну, короче, у меня на руках оказался один вымотанный демон и один серьезно травмированный безумный монах, и я забыла вам позвонить, извините.
– Вы заполучили одного?
Она услышала в трубке возбужденные голоса.
– Да. Изгнанник ордена. Он сказал, что его отлучили – видимо, потому, что при нашей прошлой встрече ему не удалось сделать все должным образом и убить меня.
– Он может говорить? – влез в разговор Крансвелл. – Наверное, мы смогли бы заставить его говорить.
– Будьте любезны, помолчите, Крансвелл, – проговорил Ратвен, уже почти не злясь. – В каком он состоянии?
– Ужасно обожжен, и к тому же его потом бичевали, и одному только Богу известно, с какими микробами он имел контакт… Но он восстанавливается, притом на удивление хорошо. Гораздо быстрее, чем должен бы. Сейчас он стабилен.
– Его можно перемещать?
– При необходимости. – Голоса у Ратвена в доме уже о чем-то спорили. – А что?
– Допросить, – объяснил Ратвен. Похоже, он тоже устал – устал и вымотан волнениями. Она ощутила новый укол стыда. – Я бы сказал, что нам троим было бы весьма интересно узнать, что ваш улов может поведать нам о «Мече Святости» и их планах. А Варни еще хотел бы поговорить с ним по поводу колотых ран.
– А если он ничего не знает? По-моему, он совсем потерял связь с реальностью. Не уверена, помнит ли он хоть какие-то подробности.
– Ну, мы хотя бы придумаем, что с ним делать. Как Фасс?
– Совсем без сил. Хотелось бы отправить его в постель: он сегодня слишком долго мерз под дождем, а потом еще ему пришлось переносить нас сюда. Причем не откуда-то, а из храма.
Она снова потерла виски, пытаясь вспомнить, когда в последний раз настолько уставала.
– А вы? – Голос Ратвена снова потеплел. – Нет, не отвечайте. Могу себе представить. Я за вами приеду. Если мы откинем спинку заднего сиденья «Вольво», то можно будет засунуть вашего нового друга на носилках, а я поностальгирую по тем временам, когда водил «Скорую» под бомбежками. Здорово, да?
Она невольно засмеялась – чего он и добивался – и сглотнула вставший в горле ком, вызванный внезапной волной симпатии.
– Это же неправда, да?
– Вы далеко не все обо мне знаете, дорогая моя. Идите и соберите все необходимое. Я скоро буду.
Грета не ожидала, что будет настолько просто устроить ее пациентов в видавший виды универсал Ратвена (который оказался того бледно-желтого цвета, какой свойственен только яичному ликеру и «Вольво). Сама поездка прошла тихо, не считая кашля Фаститокалона: она сама всю дорогу просидела совершенно неподвижно и с закрытыми глазами, наслаждаясь тем, что в этой ситуации от нее больше ничего не требуется. Указания посторонних часто бесят, но иногда (как, например, сейчас) Грета смаковала ту анестезирующую изоляцию, которая при этом возникает. Ей не надо было думать, и это было похоже… ну, на то, как наконец садишься после многих часов работы: уходит громадная ползучая ноша.
Реальность вернулась в тот момент, когда они затормозили перед домом Ратвена, снова тяжелым грузом ложась на ее мысли и чувства. Ей придется защищать человека, который совсем недавно пытался ее убить, от разозленного вомпира и рьяных расспросов Крансвелла, и это будет…
Она мысленно переформулировала свое заключение с «мерзко» на «погано», а потом еще раз на «довольно сложно» – и этот процесс вызвал у нее тихий смешок из-за полной абсурдности ситуации в целом. Ратвен бросил на нее вопросительный взгляд.
– Это я так, – сказала Грета, борясь со сменившим смех желанием расплакаться. В голове возник образ балансирования на узенькой перемычке между двумя ущельями, но Грета оттеснила его, стараясь, чтобы голос звучал нормально. – День был длинный, вот и все.
– Да уж. – Ратвен похлопал ее по руке. – Идемте. Надо вас покормить, а то цвет лица стал похож на мелованную бумагу. А этих двоих надо уложить.
Фаститокалон возмутился, что его внесли в список болеющих наравне с бывшим рядовым «Меча Святости», но его моментально заставили заткнуться.
Ближе к ночи, когда Ратвен приготовил ужин для нее и Крансвелла (в отношении пищи единственным правилом дома было отсутствие чеснока: порей и шнитт-лук в небольших количествах допускались, и оказалось, что вполне приличный соус болоньезе можно приготовить и без
– Это ожоги от облучения, не химические… да и термальный ожог ни в каком случае такой картины не дал бы. В литературе упоминаются ожоги всего тела при падении в горячий источник с кипящей водой, однако картина не совпадает: у него ожоги не повсюду. Самые сильные – впереди, а некоторые участки на ногах и спине остались целы. – Она обвела взглядом слушающих, проверяя выражения их лиц. – Судя по тому, что он многократно упоминает голубой свет, я склоняюсь к теории, что это ультрафиолетовые ожоги, вызванные чем-то вроде неэкранированной сварочной дуги, или следствие длительного пребывания под ртутной лампой без внешней защитной оболочки. Картина соответствует длительному нахождению в позе на коленях лицом к источнику, возможно, держа сложенные ладони перед грудью. Самые сильные ожоги приходятся на лицо и шею, кисти рук и предплечья, нижнюю часть торса впереди и переднюю часть бедер. А еще он говорил не только о свете, но и о звуке. Гуле или жужжании. – Она замолчала и заправила волосы за уши. – Вопрос в том, какого черта такой источник ультрафиолета делает под землей и какое он имеет отношение к их доктрине «Убейте всех демонов»? И кстати, кто они такие и почему занимаются тем, чем занимаются? Но в основном мне хотелось бы понять, что, к черту, за все это ответственно.
Крансвелл накручивал на вилку остаток спагетти: рассказ на его аппетите никак не сказался.
– Голубой Божественный свет, – проговорил он с набитым ртом. – Чем бы он ни был, они подвергаются его воздействию специально. Может, как наказание? Типа власяницы и бичевания в качестве умерщвления плоти.
– О, святой источник ультрафиолета, очисти грехи наши? – спросила Грета скептически. – Не думаю, чтобы эти штуки существовали, когда возникала секта.
– Это вроде того фильма с Урсулой Андресс. – Он закончил наматывать спагетти, отправил их в рот и превратил оголенную вилку в указку. – Со Стейси Кичем: «Какой-то там бог-каннибал»[7]. Урсула с командой поддержки исследовала примитивный вулканический остров, набитый каннибалами, как вы сейчас, и обнаружила, что дикари поклоняются мертвецу с застрявшим в груди счетчиком Гейгера, считая, что щелчки – это звук мертвого сердца, которое продолжает биться. Предмет приобретает талисманную значимость. Культ.
– Но лампочка?.. – изумился Варни: интерес к предмету разговора заглушил легкое отвращение, которое ему внушали застольные манеры Крансвелла. – И тут ведь не суеверное племя каннибалов: они же… э… Доктор Хельсинг права, мы не знаем, кто они такие. Знаем только, что они могут писать соком чеснока на стенах чужих квартир длинные слова.
– Фанатичная вера способна толкнуть на довольно-таки странное поведение, – возразил Крансвелл. – Чего только люди не делают из-за веры, что это им велит Бог. Почему бы Богу не быть лампочкой? Он уже был смерчем и горящим кустом – если взять навскидку пару примеров.
– Стойте, – приказал Ратвен, вскинув ладонь и устремив взгляд куда-то в пространство с видом человека, пытающегося ухватить ускользающую нить воспоминаний. – Стойте. Метро, верно? Лондонская подземка. Там, внизу, масса электрических переключателей и тому подобного, чтобы регулировать работу всех систем.
– Думаю, служащие общественного транспорта заметили бы кучку безумных монахов, отбивающих земные поклоны перед плафонами, – фыркнул Крансвелл. – Все же это даже для Лондона странно.
– Помолчите. Я думаю. – Рука Ратвена, так и оставшаяся поднятой, осторожно как будто постучала по воздуху, словно пытаясь раскачать и высвободить то, что он пытался вспомнить. – Поезда и электрические рубильники… рубильники… Почти поймал.
– В детстве у меня была электрическая железная дорога. Прилагавшийся к ней трансформатор был такой кусочек дерьмеца: вечно перегре…
– Вот оно! – Ратвен хлопнул по столу так, что все подпрыгнули. – Извините. Вот что это мне напомнило. Когда вы сказали «трансформатор»! Я знаю, что это за голубой свет. То есть, по-моему, именно так. – Он одарил всех довольной улыбкой. – Больше ничего не соответствует всем параметрам: голубой свет и гудяще-жужжащий звук, и пары ртути, и ультрафиолетовое излучение, и… э… «талисманная значимость», как вы удачно выразились.
– Так что именно соответствует всем параметрам? – вопросила Грета.
– Ох, извините. Это вовсе не лампа, это ртутно-дуговой выпрямитель. Их ставили на электрические железные дороги, вот почему я о нем подумал. Выпрямители были стандартным элементом до… ну, годов до шестидесятых-семидесятых, когда стали использовать тиристоры. Жаль… Хотя, конечно, твердый элемент безопаснее и места занимает меньше. Сейчас в работающем состоянии их осталось очень мало: это музейные экспонаты, не говоря уже о токсичности.
– Я не понимаю, о чем вы, – раздраженно заявил Варни, говоря нарочито раздельно, а Грета с Крансвеллом бросили на него благодарные взгляды.
– Их еще использовали в кинопроекторах с угольными дугами: для дуги нужен постоянный ток, – продолжил Ратвен и только тут опомнился, заметив, что слушатели ничего не понимают. – Стойте, я сейчас покажу. – Он взял смартфон и провел быстрый поиск на Ютьюбе. – Вот один с электрической дороги в Мэне: его демонтировали всего несколько лет назад.
Все трое сдвинули головы, чтобы видеть экранчик: на нем шел видеоклип с чем-то удивительным, ужасающим и глубоко завораживающим.
Крансвелл смотрел через плечо Ратвена.
– Но это и есть лампа. С ногами.
Это и правда выглядело похоже: громадная стеклянная колба лампы, светящаяся голубым, с шестью ногами, торчащими из стенок прямо над основанием и немного напоминающими щупальца: каждая сгибалась под прямым углом, а потом уходила в графитовое гнездо и закрученную проволочную спираль. На дне ламповой колбы лежало озерцо ртути, по поверхности которой плясала ослепительно-яркая бело-голубая искра. Искра – слишком яркая, чтобы на нее можно было долго смотреть, – казалось, выписывает на жидком металле странные узоры, знаки, которые могли бы раскрыть свой смысл, если только достаточно долго наблюдать и следить за ними, что (несмотря на опасность) внушало желание попытаться.
Клип закончился, и никто не стал возражать, когда Ратвен включил его снова, увеличив громкость так, чтобы на фоне болтовни экскурсовода стало слышно, как это устройство гудит.
– Боже правый! – выдохнул Варни. – Кажется, можно не винить тех, кто решил, будто у этой штуки есть сверхъестественные способности. А для чего тут ноги?
– Аноды, – объяснил Ратвен. – Анод преобразует переменный ток в постоянный. По неким причинам, в которые я не стану вдаваться, пары ртути пропускают ток только в одном направлении. Это вроде клапана, который пропускает поток только в одну сторону.
– Поверю вам на слово, – заявила Грета. – Если это, по сути, громадная неэкранированная ультрафиолетовая лампа, она, наверное, способна нанести те повреждения, которые я видела. Если он подвергался ее воздействию… ну, достаточно долго.
Ратвен посмотрел на нее вопросительно. Она пожала плечами, не особо желая вдумываться.
– Это должны быть часы. Несколько часов.
– Как я и сказал, – вставил Крансвелл, – идет бдение, или покаяние, или еще что.
«Очищение», – подумала Грета с содроганием.
– Ультрафиолет стерилизует, – сказала она. – Он буквально бактерицидный. На самом деле так и стерилизуют предметы в лабораториях. Э… это и правда сходится. Выжигает бренное.
– Но как эта штука придает им… те сверхъестественные способности, которые мы видели? – нетерпеливо осведомился Варни. – Их глаза… как они могут видеть что-то, когда явно ослеплены?
Крансвелл кивнул:
– И как он делает так, что они еще и светятся голубым?
– А вот тут, по-моему, и начинается сверхъестественное.
Почти с комическим единодушием они оторвались от телефона Ратвена и обернулись к Фаститокалону, стоящему в дверях, – спавшему с лица, но сосредоточенному.
– Потому что не заблуждайтесь: они действительно сверхъестественные, – добавил он. – Рыбак рыбака…
– Ты зачем встал? – возмутилась Грета.
– Чтобы поделиться демонической точкой зрения. Нет, – добавил он, взмахивая рукой, – пожалуйста, без нотаций. Мне на сегодня их более чем хватило, и на разумную беседу я вполне способен.
Грета негодующе посмотрела на него, но только вздохнула и встала собрать посуду.
– Поставлю чайник, – сообщила она. – Раз уж мы устраиваем военный совет, то почему бы заодно не выпить хорошего чаю?
В туннелях – чернота. Никаких звуков, кроме капель воды и далекого рева вентиляторов, которые никогда не останавливают вращение, и периодического громыхания поездов, идущих в туннелях, что ближе к поверхности. Здесь, внизу, – только темнота и медленная капель: это невидимая вода терпеливо прокладывает себе путь сквозь трещины в цементе, протягивая молочно-белые пальцы новорожденной породы со сводов, разъедая искусственный камень понемногу, год за годом. Создания, которые используют эти туннели, не нуждаются в свете, чтобы видеть. Тут темно повсюду, кроме одного зала, но в этом единственном освещенном зале свет никогда не гаснет.
В стеклянной тюрьме танцующая точка бело-голубого сияния окружена холодным голубым светом, который превращает красное в черное, нескончаемо горит в неотступном мраке. Ровный атональный гул, сопровождающий свет, не меняется от его мерцающей интенсивности.
Внутри голубого свечения, внутри гула, за серебряными каплями конденсирующейся ртути, стекающими по стеклянным стенкам колбы, некая сущность ждет и размышляет.
Этой сущности не было в момент создания установки. На самом деле она находится здесь, в этой физической крепости из металла и стекла, всего несколько месяцев, найдя ее странно-уютным обиталищем. До этого она столетиями кочевала по самым разным сосудам: оружию, драгоценным камням, живым существам, разумам людей. Переплетаясь с их мыслями, идеями и грезами, незамеченная и неявная, она наблюдала из темноты в их глазницах. Время от времени она говорила с ними устами оракулов или голосами богов и идолов у них в голове, порой только шептала им слова в ночи, роняла семена, дававшие странные всходы.
Она пребывала на земле уже очень давно, эта бесформенная бестелесная сущность: она – ровесница самого мироздания, оставшийся незамеченным фрагмент бытия, подобный обрезкам на полу закроечной, и время от времени она засыпала на века, но сейчас снова бодрствует.
Поделиться книгой: