Помоги проекту - поделись книгой:
Фамильные деревья «Белых скал» похожи на очень популярные биоразлагаемые урны Bios Urn, разработанные барселонской дизайнерской фирмой. Вы, может быть, видели их фотографии в социальных сетях. В небольшую, размером со стакан из McDonald’s, Bios Urn насыпана земля – не доверху, чтобы хватило места для кремированных останков, – и посажено семя дерева. Одна из самых популярных статей о Bios Urn называется «Эта потрясающая урна превратит тебя в дерево после того, как ты умрешь!».
На первый взгляд, это прекрасная идея, и из такого стаканчика действительно может вырасти дерево, только вот во время кремации при почти тысяче градусов кости сгорают до неорганического, первоначального углерода. Если все органическое (включая ДНК) сгорело, ваш стерильный пепел уже не может быть полезен для дерева. Там есть питательные вещества, но их сочетание не подходит для растений и не способствует их жизненным циклам. Bios Urn стоит сто сорок пять долларов. Такая символичность[14] прекрасна, но она не сделает вас частью дерева.
На «Белых скалах» есть две реторты для кремации, в которых сжигают по две тысячи шестьсот тел в год. Когда мы зашли посмотреть на эти машины, я была приятно удивлена, увидев, что двое мужчин в костюмах стоят у разогретой реторты, по сторонам от светлого деревянного гроба с крестом на крышке.
– О, вы ждете нас, здорово!
Мне всегда интересно наблюдать кремацию. Это никогда не может наскучить, не важно, сколько раз вы это видели или сами организовывали. Зрелище того, как труп меняется под действием огня, оставляет мощные впечатления.
Жоан рассказал о пятнадцатилетней машине, которую до сих пор используют для кремации, и провел для нас короткую экскурсию по комнате кремации. Она выглядела гораздо приятнее, чем промышленные склады в моей стране.
– Стены сделаны из итальянского мрамора, а пол – из бразильского гранита, – пояснил Жоан.
– 60 % семей приходят, чтобы быть свидетелями кремации, – объявил он. Тут моя челюсть упала.
– Простите, 60 %? – я даже пошатнулась. Это огромное число, намного выше, чем в Соединенных Штатах, где родственники зачастую даже не знают о возможности присутствовать при кремации.
Перед началом процесса Жоан вывел нас из комнаты за – вы готовы это услышать? – три высоченные, от пола до потолка, стеклянные панели. Они были точно такими же, как панели, отделявшие нас от тел в похоронном бюро.
– Почему вы используете стекло? – спросила я Жоана.
– Так угол обзора не позволяет увидеть, что происходит в печи, – ответил он.
Это было правдой. Как я ни старалась, я не могла увидеть пламя, только край кремационной машины. Когда тяжелая металлическая дверь опустилась, сотрудники закрыли реторту дверью из благородного дерева, чтобы скрыть промышленный фасад.
Барселона – это земля «почти». У них есть инициативы по созданию экологических кладбищ, по охране животных и выращиванию местных деревьев. Тела покойников не бальзамируются и хоронятся в деревянных гробах.
Мне хотелось бы облить эти стекла презрением, но я не могу по одной простой причине: у элегантной «Альтимы» есть то, что Соединенным Штатам нужно больше всего, – зрители в креслах. Здесь люди приходят к мертвым. Они приходят на целый день, чтобы смотреть на покойного, сидеть рядом с ним. Они приходят, чтобы присутствовать при кремации. Возможно, стеклянная преграда – своего рода помощник, чтобы подпустить настороженную смертью публику поближе, но не слишком близко.
Процесс кремации должен был занять порядка девяноста минут. Жоан повел Жорди, моего издателя, показать обратную сторону машины, куда семьи не заходят. Отодвинув откидное металлическое окошко, он позволил нам заглянуть внутрь кремационной комнаты. Неистовые потоки пламени выстреливали с потолка и пожирали верх гроба. Глаза Жорди расширились, когда пришла его очередь заглядывать внутрь, в его зрачках отразилось пламя.
За свои хлопоты в прогулках со мной по Барселоне бедный Жорди был вознагражден бесчисленными близкими встречами с мертвецами. За обедом из, наверное, четырнадцати блюд я спросила его о впечатлениях этого дня. Он подумал и ответил:
– Когда получаешь счета, приходится по ним платить. Я оплачиваю счета моей компании. Я оплачиваю счет в ресторане. То же самое и с чувствами. Когда приходит страх смерти, я должен его почувствовать. Я должен платить по счетам. Это значит быть живым.
Япония
Токио
Храм был переполнен растерянными людьми. Камера отъехала назад и показала алтарь и причину всеобщей скорби – девятнадцать роботов-собак. Картинка приблизилась, и стали видны их разбитые лапы и сломанные хвосты. Я увлеченно смотрела телевизор в буфете отеля, завтракая яичницей в виде сердечек.
Корпорация электроники Sony выпустила первого Aibo («товарищ» по-японски) в 1999 году. Робот-собака весом в полтора килограмма обладал способностью обучаться и выполнять команды хозяина. Милый и очаровательный Aibo мог лаять, сидеть и имитировать, будто он писает. Их владельцы заявляли, что щенки помогают им справиться с одиночеством и проблемами со здоровьем. Sony прекратила выпуск Aibo в 2006 году, но пообещала их чинить. Но уже в 2014 году она прекратила и ремонтировать роботов, преподав жестокий урок смерти владельцам примерно ста пятидесяти тысяч проданных Aibo. Сначала возникли ветеринары для роботов, выезжающие на дом, затем онлайн-форумы для помощи скорбящим, а кульминации проблема достигла, когда появились похороны для Aibo, которых, к сожалению, уже невозможно починить.
Когда сюжет «Tokudane!» закончился, я, наевшись яичницы в форме сердечек, отправилась в Токио, чтобы встретиться с моим переводчиком, Эмили (Аяко) Сато. Она предложила встретиться у статуи Хатико на железнодорожной станции Сибуя. Хатико – национальный герой Японии. Кстати, это собака (настоящая). Хатико жил в 1930-х годах и каждый день на железнодорожной станции встречал с работы хозяина, профессора сельскохозяйственных наук. Однажды профессор не вернулся к Хатико, так как умер от кровоизлияния в мозг. Непоколебимый Хатико приходил на станцию каждый день целых девять лет, пока его собственная смерть не прервала этот ритуал. В своем отношении к собакам совпадают многие культуры. Все уважают преданного пса.
Сато-сан уже ждала меня. Это была женщина среднего возраста, выглядевшая не старше сорока. На ней был строгий брючный костюм и удобные туфли.
– Мой секрет в том, чтобы проходить десять тысяч шагов в день.
Я несколько раз чуть не потеряла ее, пока мы спускались в недра лабиринта станции Сибуя, подхваченные толпой хорошо одетых горожан Токио.
– Наверное, мне нужно было держать флажок, как у гидов туристических групп. Ваш был бы с черепом, – усмехнулась она.
Пройдя два турникета, три лестницы и четыре эскалатора, мы достигли платформы.
– Здесь безопаснее в случае землетрясения, – заявила Сато-сан, и это упоминание не было неуместным. В тот день на побережье было землетрясение магнитудой 6,8 балла. Любой мой разговор в Токио сворачивал к тому, как тяжелы были психологические последствия землетрясения и цунами 2011 года, которые бушевали на северо-востоке Японии и унесли жизни более пятнадцати тысяч человек.
На подземной платформе раздвигающиеся стеклянные двери отделяли пассажиров от рельсов внизу.
– Эти двери – новинка, – объяснила Сато-сан. – Они должны предотвращать, – она понизила голос, – суициды.
Показатель смертности в результате самоубийств в Японии – самый высокий среди развитых стран. Сато-сан продолжила:
– К сожалению, рабочие наловчились очищать места самоубийств, собирать части тел и так далее.
С иудейско-христианской точки зрения, а это доминирующая точка зрения на Западе, самоубийство – грешный, эгоистичный поступок. Это мнение менялось очень медленно, хотя наука давно прояснила, что причины суицидов кроются в умственных расстройствах и злоупотреблении наркотическими и опьяняющими веществами. («Греха» нет в классификаторе психических расстройств DSM-5.)
Культурное значение суицида в Японии отличается от западного. На него смотрят как на бескорыстный, даже благородный поступок. Самураи ввели практику
Сторонние наблюдатели говорят, что японцы романтизировали суицид, что в Японии сложилась «культура суицида». Но реальность гораздо сложнее. Японцы скорее смотрят на самоубийство как на альтруизм, нежелание быть обузой, чем восхищаются самой смертью. Более того, «иностранные ученые могут увидеть статистику суицидов, но они никогда не поймут суть этого феномена, – утверждает писатель Кенсиро Охара. – Только японский народ может понять самоубийство японца».
Для меня наблюдать смерть в Японии было все равно что смотреть в зеркало: все знакомо, но выглядит по-другому. Как и американцы, японцы – развитая нация, и похороны здесь – большой бизнес. Крупные похоронные корпорации играют ощутимую роль и на западном, и на японском рынке. Их новенькие учреждения обслуживаются профессиональными специалистами по похоронам. Но если бы на этом все заканчивалось, мне не было бы смысла приезжать сюда.
Буддийский храм Кококудзи, здание XVII века, спрятанное на тихой улочке Токио, дает приют скромному кладбищу со старинными надгробиями. Здесь можно увидеть целые поколения семей, которые приходили сюда когда-то поклониться умершим родным. Черно-белый кот растянулся на каменной дорожке. Мы шагнули из современного Токио в фильм Миядзаки. Поприветствовать нас вышел Ядзима-дзюсеку (
В противоположность архаичному окружению, Ядзима-дзюсеку – приверженец свежих идей о том, как увековечить кремированные останки покойных (наш человек). Директора американских похоронных бюро белеют от страха при одной мысли о переходе США к «культуре кремации», ведь это значительно снизит их доходы от бальзамирования и продажи гробов. На самом деле мы не имеем ни малейшего понятия о том, как может выглядеть повсеместная «культура кремации». А японцы знают. Доля кремации в стране достигает 99,9 % – самый высокий показатель в мире. Ни одна другая страна даже близко не подошла к этой цифре (прошу прощения, Тайвань: 93 % и Швейцария: 85 %).
Император и императрица были последними, кто склонялся к захоронению своих тел. Но несколько лет назад император Акихито и его жена, императрица Митико, объявили, что после смерти они тоже будут кремированы. Четырехсотлетняя традиция королевских похорон прервалась.
Когда-то храму Кококудзи предлагали приобрести землю для традиционного кладбища, но священник Ядзима отказался и семь лет назад построил колумбарий Руридэн. (Колумбарии – это отдельно стоящие здания для хранения кремированных останков.)
– Буддизм всегда был передовым, – объяснил он. – Это естественно – использовать технологии наряду с буддизмом, я не вижу здесь никаких противоречий. – С этими словами он пригласил нас к дверям новенького шестиугольного здания храмового комплекса.
Мы стояли в темноте, пока Ядзима тыкал пальцем в клавиатуру на входе. Мгновение спустя две тысячи будд, которыми были уставлены все стены от пола до потолка, начали светиться и пульсировать ярко-голубым светом.
– О-о-о-о-о, – протянули мы с Сато-сан, ошеломленные и восхищенные. Я видела фотографии Руридэна до этого, но они не передавали этого сильного впечатления, когда стоишь в окружении светящихся будд.
Ядзима отпер дверь, и мы увидели за стеной будд шесть сотен комплектов костей.
– Подписаны, чтобы было легко найти мисс Кубота-сан, – улыбнулся он. Каждый комплект кремированных останков соответствовал прозрачному будде на стене.
Когда родственник умершего посещает Руридэн, он либо набирает имя покойного на клавиатуре, либо прикладывает смарт-карту с чипом, похожую на проездные токийского метро. После того как семья вводит на входе данные, все стены загораются голубым, кроме одного-единственного будды, мерцающего белым светом. Так что вам нет нужды разглядывать имена надгробий в поисках своей мамы – белый свет приведет вас прямо к ней.
– Все это развивается, – сказал Ядзима. – К примеру, мы начали с сенсорных планшетов, где нужно было вручную набирать имя умершего члена семьи. Однажды я увидел очень старую женщину, которой тяжело было набирать имя. Так у нас появились смарт-карты. Теперь ей просто нужно приложить карту, и она тут же найдет своего родственника!
Ядзима снова подошел к пульту управления и велел нам встать в центре комнаты.
– Осенний пейзаж! – объявил он, и ряды будд стали желтыми и коричневыми с вкраплением красного, как будто пирамидки опавшей листвы. – Зимний пейзаж! – И будды превратились в голубые и белые сугробы снега. – Падающая звезда! – И будды стали пурпурными, а белая точка запрыгала с будды на будду, словно в покадровой съемке звездного неба.
В большинстве колумбариев нет места инновациям. Их дизайн одинаков во всем мире – бесконечные ряды гранитных стен, где пепел спрятан за выгравированными именами умерших. Если вам важна индивидуальность, можете поставить фотографию, положить плюшевого мишку или букет цветов.
Подобное светодиодное шоу могло бы быть устроено компанией Disney, но в этом утонченном световом дизайне было что-то, из-за чего мне казалось, будто я нахожусь внутри утробы самого Technicolor.
– Загробная жизнь в буддизме наполнена драгоценностями и светом, – объяснил Ядзима.
Ученые-религиоведы Джон Эштон и Том Уайт описывают Чистую страну (небесное царство в восточноазиатском буддизме) как «украшенную драгоценными камнями и металлами и устланную банановыми и пальмовыми листьями. Там изобилье прохладных освежающих водоемов и цветов лотоса, а дикие птицы поют хвалу Будде трижды в день».
Разрабатывая Руридэн, Ядзима создавал «загробную жизнь по пути Будды».
Подсветка будд не всегда была такой разнообразной. На заре существования Руридэна одной из посетительниц была дизайнер по свету, и она предложила бесплатно создать пейзажи разных времен года.
– Сначала подсветка выглядела как шоу в Лас-Вегасе, – смеялся Ядзима. – «Это же не игрушка! – сказал я тогда. – Это слишком!» Мы убрали это. «Сделай как можно естественнее», – сказал я. И до сих пор мы работаем над тем, чтобы сделать все как можно естественнее.
Ядзима пригласил нас внутрь храма на чай и предложил мне стул, приготовленный специально для визитов иностранцев. Он посчитал, что я не смогу просидеть со скрещенными ногами на полу на мате в продолжение всей беседы. Я заверила, что смогу. (И не смогла. Мои ноги затекли и стали болеть уже через три минуты.)
Я спросила Ядзиму, почему он создал Руридэн таким, и он пылко ответил:
– Мы должны были действовать, мы должны были что-то делать. Детей в Японии все меньше. Японцы живут все дольше. Родственники должны присматривать за могилами, но, чтобы смотреть за всеми могилами, людей не хватает. Мы должны были сделать что-то для тех, кто остался один.
Целая четверть населения Японии старше шестидесяти пяти лет. Из-за этого, а также из-за низкой рождаемости численность населения Японии за последние пять лет сократилась на один миллион. У японских женщин самая высокая продолжительность жизни в мире, японские мужчины на третьем месте. И что еще важнее, их «продолжительность здоровой жизни» (не только старость, но старость плюс самостоятельность) – самая высокая для обоих полов. Когда население стареет, потребность в сиделках и опекунах повышается. Люди, которым за семьдесят, заботятся о тех, кому за девяносто.
Мой переводчик, Сато-сан, знает об этом не понаслышке. Она сама заботится о шести людях – ее родителях, родителях ее мужа и двух дядях. Всем им около восьмидесяти пяти или за девяносто. Несколько месяцев назад ее двоюродная бабушка умерла в возрасте ста двух лет.
Эта армия старшего поколения[15] работала всю жизнь, копила деньги и редко когда заводила (если вообще заводила) детей. У них есть сбережения. Газета Wall Street Journal написала, что «одним из самых модных словечек в японском бизнесе стало „
С 2000 года доход похоронной индустрии Японии вырос на триста тридцать пять миллиардов иен (три миллиарда долларов США). Компания под названием Final Couture[16] предлагает дизайнерские саваны и специализированных фотографов для создания портретов последних лет жизни, чтобы потом их можно было выставить на похоронах.
Чтобы выкупить своего будду в Руридэне, люди приходят заранее. Ядзима призывает их почаще приходить и молиться за других, тем самым встречаясь и со своей смертью. Когда они умрут, «люди, которые отправились к Будде до них, радушно примут их».
Есть еще те, кто не думает о смерти, и те, у кого нет семьи. Их тела оставляют зловещие красно-коричневые пятна на коврах и покрывалах, когда их находят спустя недели или месяцы после смерти. Это жертвы японской эпидемии
Когда Ядзима строил Руридэн, он «подумал о бездетном человеке, который говорит: что мне делать, кто будет за меня молиться?».
Каждое утро Ядзима приходит в Руридэн и набирает текущую дату. В то утро он набрал 13 мая. Несколько будд загорелись желтым, указывая на людей, которые умерли в этот день. Ядзима зажег благовония и помолился за них. Даже если у них не осталось родственников и их все забыли, Яд-зима хранит память о них. Для бездетного пожилого человека светящиеся будды Руридэна становятся его будущим загробным обществом.
Ядзима-дзюсеку – влиятельный священник, но он еще и дизайнер.
– Когда я молюсь, я думаю о созидании. Как нам создать что-то новое, наполненное ослепительным светом? Как нам создать новых будд?
Молитва необходима ему для творчества.
– Каждый раз, когда я молюсь, появляются разные идеи… Я не из тех, кто сидит за столом и создает план. Он появляется, когда я молюсь.
Что, если Руридэн переполнится останками?
– Если он переполнится, я подумаю о втором или третьем, – улыбнулся Ядзима. – Я уже о них думаю.
В начале XX века японские частные крематории были (по крайней мере, в глазах прессы) логовом беззакония. Про мужчин, управлявших крематориями, ходили слухи, будто они воруют у покойников золотые зубы. Более того, поговаривали, что они воруют части тел, чтобы сделать из них лекарства от сифилиса. Тогда кремационные машины работали на дровах, а не на газе, что делало процесс довольно долгим. На ночь родственникам приходилось уходить из крематориев домой, оставляя тело гореть в печи. Историк Эндрю Бернштейн объясняет, что «для защиты от воровства частей тела, золотых зубов, драгоценностей и предметов одежды родственникам умерших выдавались ключи от индивидуальных печей, которые они должны были вернуть, чтобы забрать кости и пепел», как с камерами хранения на автобусной станции.
Похоронный зал Мидзуэ, основанный в 1938 году как публичный крематорий, предложил более современный подход. Здесь машины работали на горючем топливе, кремация занимала один день, и родственники могли присутствовать на ней от начала до конца (ключи уже были не нужны). Адвокаты утверждали, что крематории нужно переименовать в «похоронные центры» и устроить их в садах как разновидность «управления эстетическим». Восемьдесят лет спустя похоронный зал Мидзуэ продолжает работать и по-прежнему получает выгоду от «управления эстетическим». Разросшийся комплекс на западе граничит с рекой, на юге – с садами и детской площадкой, а на востоке – с одной старшей школой и двумя начальными.
Как и в Мидзуэ, в Ринкаи, крематории, который я посетила, можно понаблюдать за всем, что происходит после смерти. В тот день работало четыре похоронных зала, и все шло по графику. Задолго до родственников приезжали частные похоронные компании с цветочными венками и необычными украшениями для комнаты: бамбуком, растениями, светящимися шарами (больше всего меня впечатлили шары). Социальный антрополог Хикару Судзуки объясняет, что в современной Японии (как и на Западе)«профессионалы подготавливают, организуют и проводят коммерческие похоронные церемонии, так что скорбящим остается только оплатить услуги».
Один из тех, у кого Судзуки брала интервью, восьмидесятичетырехлетний мужчина, сетовал на потерю ритуалов, связанных со смертью. Он жаловался, что в 1950-х годах все точно знали, что делать, когда кто-нибудь умирал; им не нужно было
– Посмотрите на сегодняшних молодых, столкнувшихся со смертью, – говорил он. – Первое, что они делают, – звонят в похоронную компанию. Они ведут себя как беспомощные дети. Такой постыдной ситуации не могло возникнуть в прошлом.
– Но по-настоящему шокирует то, – вмешалась его жена, – что сегодняшнее молодое поколение не видит в этом ничего неловкого. Молодежь не только ничего не знает о погребальных ритуалах, но даже не переживает об этом.
Конечно, молодое поколение поднимает брови в ответ на предрассудки старших. Тот же мужчина признал, что его внучка (студентка-медик) высмеяла его, когда он вспомнил, что раньше на похоронах «беременной женщине нельзя было подходить к умершему. И говорили, что если кот прыгнет на голову покойного, то злой дух животного вселится в труп, и тело восстанет». Чтобы не допустить превращения трупа в злобного котозомби, сами понимаете, «кота нужно было держать подальше от мертвеца…»
Во всех четырех залах Ринкаи хоронили пожилых женщин. Цифровые фоторамки с их портретами стояли около гробов недалеко от входа. Госпожа Фуми на портрете была в синем свитере, надетом поверх белой рубашки с воротничком. В другой комнате в гробу для кремации лавандового цвета лежала не набальзамированная госпожа Танака. Сухой лед (нет, это
Пожилые мужчины собрались в отдельной комнате и курили, спрятавшись от остальных скорбящих.
– Я помню похоронные залы до создания в них курительных комнат, – сказала мне Сато-сан. – Сигаретный дым смешивался с погребальными благовониями, и это было ужасно.
Сам по себе крематорий, куда увозили тела после похорон, был похож на фойе шикарного офисного здания в Нью-Йорке, отделанное великолепным черным гранитом. Это был сверкающий новенький Lexus по сравнению с американским старым пикапом Dodge. Десять машин для кремации были скрыты за десятью серебристыми, тщательно отполированными дверьми. Серая лента конвейера из нержавеющей стали везла тело в машину. Там было чище и безупречнее, чем в любом другом крематории, который я когда-либо видела.
Поделиться книгой: