Уйти красиво. Удивительные похоронные обряды разных стран

Но совсем недавно, размышляя о том, как распорядиться собственным телом, мама доктора Джей заявила:

– Не понимаю, зачем вся эта канитель с кремацией или захоронением. Почему бы просто не относить наши тела в лес и не позволять им разлагаться естественным путем?

– Мам? – сказала доктор Джей.

– Да, дорогая?

– Ты ведь знаешь, что я этим и занимаюсь, да? Что так и происходит в центре FOREST? В нашем центре тела разлагаются прямо в лесу.

Могила из щепок возвышалась над Фрэнком на целый метр, как курган викинга. Рослый светловолосый выпускник устанавливал проволочную ограду высотой в половину кургана, чтобы смесь компоста (или, не дай бог, Фрэнк) не оказалась разбросанной по холму. Это сильно отличалось от завершения процесса «реконструкции» в городских условиях, но галдящие птицы, стрекочущие цикады и солнце, пробивающееся сквозь деревья, навели меня на мысль, что это идеальное место, чтобы разложиться.

Группа волонтеров, покрытых потом и древесной пылью, вернулась внутрь заграждения. На этот раз они принесли воду в контейнерах из-под наполнителя для кошачьего туалета Tidy Cats. На могилу вылили сорок пять литров воды, чтобы пригласить микробов и бактерий поселиться в компосте. Поскольку для документирования процедуры были сделаны несколько фотографий, кто-то посоветовал удалить лейблы Tidy Cats. Иначе получалось двусмысленное «Tidy Cats: человеческий компост для тебя!» – что не понравилось бы ни Tidy Cats, ни центру FOREST.

Катрина рассматривает эту часть процесса – когда поверх могилы наливают воду – как часть будущего ритуала. Ей не хотелось бы, чтобы «Городской проект мертвых» испытывал ту же аллергию на участие родственников, что и крематории. Она надеется, что, наливая воду на свежие щепки, родные смогут пережить такой же торжественный момент, как и поджигая погребальный костер, нажимая кнопку современного механизма крематория или насыпая землю на крышку гроба. Когда мы наливали воду на могилу Фрэнка, мы ощущали сакральность этого действия. Нам казалось, это начало чего-то нового – для Фрэнка и, может быть, для всего общества.

* * *

Пообедав в городке в спортивном баре (мы не стали объяснять бодрому светловолосому официанту, почему мы все в щепках), мы вернулись в FOREST. Фрэнк был не единственным поводом приехать в центр: оставались еще Джун и Джон Компост. Сегодня мы раскопаем их могилы и посмотрим, что от них осталось. Если что-нибудь осталось.

Поднимаясь на холм, доктор Джей обернулась к Катрине и сообщила ей:

– Ой, забыла тебе сказать, поисковые собаки даже не подошли к этим холмам. – Лицо Катрины засияло.

За долгую карьеру судебного антрополога доктор Джей не раз помогала в поисках пропавших людей, в основном в дремучих лесах окружающих гор. Зная из первых рук, с какими сложностями сталкиваются в таких ситуациях власти, доктор Джей создала центр FOREST, чтобы помогать правоохранительным органам и добровольцам-спасателям с поисковыми собаками. Для дрессировщиков огромная удача – иметь доступ к настоящим телам, разлагающимся в условиях, близких к тем, в каких они могут быть найдены. После недели дрессировки в центре FOREST доктор Джей отправляет дрессировщиков домой. С собой она дает образцы того, что называет «грязная грязь» – это земля, собранная рядом с разложившимися телами, чтобы офицеры могли продолжать дрессировку дома.

– Ты бы видела, как они радуются, когда мы даем им баночки с землей или фрагменты одежды с разложившегося тела. Как будто наступило Рождество и они получили подарки, – поделилась со мной доктор Джей. Как поется в старинной песне, «моя любовь подарила мне двух горлиц и флакон с землей из-под мертвого тела»[13].

Так что же такого важного в том, что ищейки даже не подошли к могиле? Собаки ориентируются по запаху и без труда могут учуять покойников, лежащих на земле или даже погребенных в неглубоких могилах. Но внутри компостного холма влажность, аэрация, углерод и азот сочетаются в пропорциях, достаточных для того, чтобы не пропускать запах наружу. Катрина понимает, что публика не примет этот новый метод избавления от тел, если постройки для реконструкции, предназначенные для скорби и ритуалов, будут источать запах разложения. Полное отсутствие интереса к погребальным холмам у собак означало отличные новости для будущего проекта.

Было решено, что первым мы будем выкапывать донора мужского пола, Джона Компоста. Этот высокий дородный мужчина умер в возрасте около шестидесяти пяти лет в марте. Это означало, что внутри могилы, начиненной щепками и люцерной, он провел около пяти месяцев. Джон находился на самой вершине холма, что значило, что он получает больше прямых солнечных лучей и окружающая его температура выше, чем у уложенной в подножье холма Джун Компост. Весь могильный холм был укрыт серебристым брезентом.

Раскапывать могилу большими металлическими лопатами или совками было рискованно: мы могли разрушить то, что лежало внутри, что бы это ни было. Так что мы воспользовались ручными лопатками и массивными пластиковыми граблями. Мы осторожно раскапывали могильный холм яркими фиолетовыми и желтыми лопатками, похожие на детей, занятых постройкой жуткого замка из песка.

Неожиданно мы наткнулись на кость. Доктор Джонстон подошла и с помощью мягкой кисти обнажила левую мужскую ключицу.

Катрина была подавлена этим открытием.

– Не буду врать. Я хотела, чтобы там не оказалось ничего. Хотела, чтобы мы копали, копали и находили одну лишь… землю.

Доктор Джей улыбнулась.

– Смотри-ка, а я хотела, чтобы там что-нибудь нашлось.

– Подождите, – сказала я. – Мы же говорим о превращении тела в компост за четыре – шесть недель, так почему же вы ожидали, что здесь будут кости?

– Потому что у доктора Джей другой мотив, она хочет, чтобы остались кости, – вмешалась Катрина.

Хоть доктор Джей и с энтузиазмом отнеслась к проекту Катрины, в то же время она была озабочена недостатком скелетов в своей судебной коллекции – там даже близко не было нужного количества костей. Судебным антропологам необходимо достаточное разнообразие костей людей разного пола и возраста, чтобы иметь действительно широкие возможности их сравнивать.

Доктор Джей считала, что если она уловит правильный момент времени, чтобы раскопать могильный холм, то сможет превращать тело с плотью в скелет гораздо быстрее, чем работает нынешний метод – оставить тело под открытым небом и ждать, пока жучки, звери и природа сделают свое дело.

В тот день, когда Джона Компоста уложили в щепки, по его телу распределили слой ярко-зеленой люцерны, чтобы повысить температуру внутри могилы – что, похоже, удалось. Но компост также нуждается во влаге, а по мере того как мы углублялись внутрь холма, становилось очевидным, что слой люцерны вытянул влагу из тела. Джон Компост оказался мумифицирован, и его белая, похожая на бумагу плоть виднелась на подвздошной и бедренной костях, которые я очищала осторожными движениями кисти. Суровый урок по компосту номер один: не перебарщивать с люцерной.

Доктор Джей обнаружила нечто интересное, когда очистила его голову и правое плечо, которые единственные остались не покрыты люцерной. Здесь кости совсем не мумифицировались и были чистыми и темными – от плоти не осталось ни следа. Грудинная кость начала разлагаться, и на ней появились дырки, как на швейцарском сыре.

Несмотря на это обнадеживающее открытие, Джон Компост был далек от превращения в плодородный чернозем, как на то надеялась Катрина. Джон был заключен внутри этого могильного холма целых пять месяцев, но никуда за это время не делся, а мумифицировался и продолжал здесь околачиваться. Скотоводческий компост из взрослого вола созревает всего за четыре недели при условии механической аэрации. Потрохам со скотобойни хватает и пяти дней. Для человеческого компоста предстояло сделать еще многое.

Доктор Джей была невозмутима.

– Каждый раз узнаешь что-то новое, – она пожала плечами и дала отмашку заново укрыть Джона (добавив больше воды и убрав злополучный слой люцерны).

Эксперименты, которые проводят в центре FOREST, напоминают попытки итальянского профессора анатомии Лодовико Брунетти создать в конце XIX века первый механизм кремации. Методы Брунетти отвечали стилю промышленной эры – он использовал то, что Томас Лакер называл «строгим технологическим модернизмом».

Брунетти провалил множество экспериментов, и все же они представляют собой «начало новой эры в истории обращения с покойниками». В конце концов, сегодня практически в каждой развитой стране самым распространенным способом ликвидации мертвых тел являются промышленные механизмы крематориев.

Первое тело, которое Брунетти кремировал в кирпичной печи, принадлежало тридцатипятилетней женщине. Эксперимент нельзя было назвать неудачным, так как печь сократила вес тела до двух с половиной килограммов, состоящих из фрагментов костей. Но этот способ занял четыре часа – чересчур много времени, чтобы удовлетворить профессора.

Брунетти предположил, что процесс можно ускорить, если расчленить тело. Труп номер два, принадлежавший сорокапятилетнему мужчине, отправился в ту же самую кирпичную печь по частям: на первом уровне были конечности, на втором – голова, торс и таз, и на третьем – всевозможные органы и внутренности. Кремация заняла те же удручающие четыре часа, но теперь оставшиеся кости весили чуть больше килограмма.

Катрина подумывала о такой же тактике. Многие эксперты по компосту говорили ей: «Если вы действительно хотите получать компост в разумные сроки, вам следует сначала разрубить тело». Неоднозначные предложения от ученых этим не ограничивались. Некоторые говорили, что нужно добавлять в могилы навоз, а один любитель компоста написал ей такое письмо: «Дорогая миз Спейд, я заинтересовался вашим проектом. Мне очень повезло с моей компостной кучей, потому что я использовал мочу из больниц. Вы не думали об этом?»

– Вы ответили ему? – спросила я.

– Мне пришлось вежливо отклонить идею с мочой из больниц. Это отличный источник азота? Да. Она ускорит процесс? Наверное, да. Собираюсь ли я окунать в нее покойников? Нет.

Брунетти не остановился на идее разделить мертвеца на части и в следующей серии экспериментов решил поиграть с увеличением температуры, помещая разные части тел в печь, предназначенную для получения каменноугольного газа – вещества, которое в XIX веке использовали для освещения. Хотя эта печь нагревалась на несколько сотен градусов жарче, процесс занял на два часа больше (шесть часов в совокупности). Зато в результате остались совершенно обугленные кости, а органические ткани оказались полностью уничтожены. Никаких следов того, что делает человека человеком, включая ДНК – хотя наш профессор в то время вряд ли понял бы, о чем идет речь, – не осталось.

В своих записях в 1884 году Брунетти написал о кремации так:

Это торжественный, великий момент, отличающийся священными, величественными свойствами. Сожжение трупа всегда вызывало во мне сильное эмоциональное возбуждение. До тех пор, пока его очертания еще напоминают человека, а плоть горит, зритель охвачен изумлением, восторгом; когда же форма исчезает, а тело обугливается, верх одерживает печаль.

В 1873 году Брунетти был готов представить результаты своих экспериментов на Всемирной выставке в Вене. На его стенде под номером пятьдесят четыре в итальянской секции были выставлены стеклянные кубы, содержащие результаты его экспериментов – кости и плоть разной степени распада.

Технология кремации Брунетти предлагала обществу возможность пропустить стадию разложения, сразу превращая тело в неорганический материал. Он надеялся сделать процесс промышленным, ускорив его, насколько это возможно, и доведя до результативности заводской линии. По словам Лакера, современная кремация, какой ее видел Брунетти, «была вопросом науки и технологий». Послание было отчетливым: природа и ее процессы куда как неаккуратны и неумелы, они месяцами работают над тем, что разогревающаяся до тысячи ста градусов доменная печь способна провернуть за какие-нибудь часы. Вывеска на стенде Брунетти гласила: «Vermibus erepti – Puro consumimur igni», или: «Спасены от червей – поглощены очищающим пламенем».

Почти сто пятьдесят лет спустя мы с Катриной оспорим идею Брунетти, что только пламя может очищать. Поэт Уолт Уитмен говорил о земле и почве как о великих преобразователях, принимающих «остатки» людей и производящих «столь божественные материи». Уитмен дивился способности земли вбирать в себя все испорченное, отталкивающее, заразное и создавать новую, чистую жизнь. Нет смысла уничтожать органические материи с помощью газа или огня, если из «остатков» твоего бренного тела может получиться что-то прекрасное.

Доктор Джей отправилась в палатку на парковке, чтобы загрузить в компьютер данные с электронного самописца, установленного на груди Джона Компоста. Этот приборчик фиксировал температуры, которым подвергалось тело Джона в могиле. А мы с Катриной принялись раскапывать второй могильный холм, в котором покоилась Джун Компост. На момент смерти семидесятивосьмилетняя женщина была истощена болезнью. В могилу были добавлены только щепки, она находилась у подножия холма в тени и не была ничем накрыта.

Когда мы стали раскапывать могилу, нам начали попадаться личинки жучков и червей. Почва внутри холма была жирной и черной – компост часто называют «черным золотом». Но присутствие насекомых показывало, что ситуация далека от идеала. Оно означало, что внутри холма по-прежнему было что-то, служившее источником питания, угощение, дающее работу этим маленьким существам. Затем я наткнулась на бедренную кость Джун, покрытую толстым белым слоем разлагающегося жира, по консистенции похожего на греческий йогурт (уж простите, любители греческого йогурта). Копая глубже, мы обнаружили, что женщина была на последней стадии разложения – от нее остались практически одни кости. Проблема с Джун Компост была прямо противоположной проблеме с Джоном Компостом. Здесь было достаточно влаги (почему от нее и остались одни кости), но при недостатке азота температура внутри ее могилы не смогла увеличиться настолько, чтобы превратить кости в почву.

Вскоре в центр FOREST поступят другие тела, и их будут превращать в компост. Профессор юриспруденции по имени Таня Марш из Университета Уэйк-Форест дает своим студентам, изучающим похоронное законодательство, задание прочесывать законы штатов в поисках способа легализовать учреждения по «реконструкции» во всех пятидесяти штатах. Почвовед и эксперт по компосту Линн Карпентер-Боггс из Университета Западного Вашингтона скоро начнет эксперименты с животными, размерами сопоставимыми с человеком (некрупные коровы, большие собаки, остриженные овцы, редко свиньи – все умершие естественной смертью). В настоящее время ученые исследуют, что происходит во время «реконструкции» с ртутными амальгамными пломбами в зубах. Токсичные выбросы этих веществ в воздух – самая серьезная экологическая проблема кремации.

– Линн звонила мне на днях, чтобы рассказать о том, как движется изучение пломб и зубов, – сказала Катрина, – и упомянула вскользь: «Я вырыла себе могилу и спала в ней этой ночью». Она довольно серьезно практикует суфизм.

– Черт, вырыть свою собственную могилу и спать в ней! – ответила я.

– Да, смерть – это часть ее духовной практики. Она далеко не простой любитель компоста останков.

Стоит отметить, что основные «игроки» проекта по «реконструкции» – женщины: ученые, антропологи, юристы, архитекторы. Образованные женщины, которым выпала честь посвятить свою жизнь борьбе с несправедливостью. Они отвели заметное место в своей карьере изменению существующей системы погребений. Катрина отметила: «Люди так сосредоточены на предотвращении старости и разложения, что это стало одержимостью. А для женщин, живущих в этом обществе, его давление безжалостно. Так что разложение стало дерзостью, возможностью сказать: „Я люблю и принимаю себя“».

Здесь я соглашусь с Катриной. Женское тело зачастую находится в сфере влияния мужчины, идет ли речь о наших репродуктивных органах, нашей сексуальности, весе или манере одеваться. В разложении есть некоторая свобода, когда тело становится далеким от порядка, хаотичным и диким. Я уже предвкушаю, каким будет мой будущий труп.

В начале XX века, когда сфера похоронных услуг превратилась в доходную индустрию, произошел резкий поворот в отношении того, кто ответственен за мертвых. Из инстинктивной, первобытной работы, выполняемой женщинами, забота о трупах превратилась в «профессию», «искусство» и даже «науку» – хорошо оплачиваемое занятие для мужчин. Труп со всеми его физическими и эмоциональными сложностями был отнят у женщин. Помещенный в гроб на пьедестале, он стал чистым и аккуратным – и навсегда недостижимым для нас.

Может быть, такой процесс, как «реконструкция», – это наша, женская, попытка отвоевать свои тела обратно. Возможно, мы хотим стать почвой для ивы, розового куста, сосны – предназначив себя после смерти и гнить, и питать одновременно.

Испания

Барселона

Американские похоронные бюро используют подозрительно одинаковую эстетику: плоский кирпич в стиле середины прошлого века, интерьер с бархатными шторами, неприятный запах освежителей воздуха Glade (маскирующий запахи антисептиков из комнаты по подготовке тел). В противоположность им, похоронное бюро «Альтима» в Барселоне – это нечто среднее между штаб-квартирой Google и церковью саентологии. Его здание минималистично, суперсовременно и запросто могло бы стать культовым. Все три его этажа могут похвастаться полами, стенами и потолками из элегантного белого камня. Широкие балконы приглашают выйти и полюбоваться садами. Не парковками, садами. Одна стена стеклянная от пола до потолка, и через нее видна панорама города, растянувшегося от гор до моря. Задержитесь у бара эспрессо, чтобы насладиться бесплатным Wi-Fi.

Средиземноморское солнце светило через окно и отражалось от белого пола. Ослепленная ярким светом, я все время щурилась, беседуя с привлекательными, ухоженными сотрудниками «Альтимы». Среди них был Жозеп, энергичный мужчина в костюме, руководящий всеми процессами.

Кроме Жозепа, в учреждении работают еще шестьдесят три человека. Они забирают и подготавливают тела, оформляют документы, беседуют с родственниками, проводят погребальные службы. «Альтима» обслуживает почти четверть всех покойных Барселоны, а это от десяти до двенадцати тел в день. Родственники могут выбрать сепультура или инсинерар (погребение или кремацию). Благодаря своим католическим корням, Испания перенимает опыт кремации медленнее, чем вся остальная Европа. По стране кремацию выбирают в 35 % случаев, в Барселоне – в 45 % случаев.

Посмертные традиции Барселоны не понять, если не исследовать особенности стекла. Прозрачное стекло означает не замутненное иллюзиями столкновение с жестокой реальностью смерти. Кроме того, стекло – надежная преграда, оно позволяет подойти ближе, но не вступать в контакт.

«Альтима» может похвастаться двумя большими ораториос (часовнями) и двадцатью комнатами для родственников. Родные могут арендовать одну из этих комнат и провести со своим умершим целый день – прийти с самого утра и оставаться до закрытия дверей в десять часов вечера. Многие семьи так и делают. Хитрость в том, что все это время тело находится за стеклом.

Вы можете выбрать, какого типа стекло будет помещено между вами и покойным. Испанский тип означает, что ваш умерший родственник будет лежать в гробу, окруженный цветами, за толстой стеклянной панелью, похожей на окно торгового центра. Если вы предпочитаете каталонский стиль, Жозеп и его команда вынесут прозрачный, как у Белоснежки, гроб в центр комнаты. В обоих случаях «Альтима» будет поддерживать постоянную температуру тела в диапазоне от нуля до плюс шести градусов.

За кулисами похоронного бюро – длинные коридоры, где тела в деревянных гробах ждут торжественного момента. Малюсенькие металлические двери, как в «Алисе в Стране чудес», дают возможность закатывать тела в витрину или стеклянные гробы.

– Что такого каталонского в стеклянном гробу? – спросила я. Моим переводчиком был Жорди Надаль, глава издательства, выпустившего мою первую книгу в Испании. Жорди был похож на героя фильма «Грек Зорба» и исповедовал философию carpe diem – он изъяснялся остротами и всегда следил, чтобы бокал был полон вина, а на тарелке лежали кальмар и паэлья.

– Каталонцы хотят быть ближе к своим умершим родственникам, – был ответ. «Глазея на них из-за стекла, как на животных в зоопарке? Какие, собственно, проблемы создают трупы?» – подумала я, но не сказала.

Я провела в Испании целую неделю, рассказывая в интервью для национальной прессы о том, как современные похоронные бюро держат семьи умерших подальше от тел их родственников. В «Альтиме» читали эти интервью, поэтому было чудом, что они проявили интерес к альтернативным методам, какого я не увидела ни в одной американской похоронной корпорации, и позволили мне навестить их. Я не хотела выпускать удачу из рук.

Нельзя сказать, что нам совсем удалось избежать неловкости. Один сотрудник, пожилой джентльмен, спросил меня, понравилось ли мне в Барселоне.

– Здесь великолепно, мне не хочется уезжать. Возможно, я останусь здесь и поступлю на работу в «Альтиму», – в шутку сказала я.

– Мы не наймем вас с вашими взглядами, – отшутился он не без некоторой резкости в голосе.

– Есть ли в испанском языке такая поговорка: «Держи друзей близко, а врагов – еще ближе»?

– А, да, – он поднял брови. – Так и поступим.

Люди, с которыми я говорила в Барселоне (обычные горожане и работники похоронной сферы), жаловались на поспешность похоронного процесса. Все уверены, что тело нужно похоронить в течение двадцати четырех часов, но никто не знает почему. Стремясь поскорее закончить дело, на родственников умершего давят похоронные бюро. Директора похоронных бюро, в свою очередь, заявляют, что это семьи покойных «хотят все сделать как можно скорее, скорее, скорее, чтобы успеть до того, как после смерти пройдут сутки». Все ощущают себя в ловушке двадцатичетырехчасового колеса для хомячка. Теории, объясняющие такое жесткое временное ограничение, разнообразны: от исторических причин, вроде мусульманского прошлого Испании (ислам требует, чтобы тело было захоронено до захода солнца), до теплого средиземноморского климата, в котором разложение происходит гораздо быстрее, чем во всей остальной Европе.

До XX века бытовало мнение, что труп – это опасная субстанция, распространяющая болезни. Имам доктор Абдулхалил Саид в интервью BBC объяснил, что мусульманская традиция хоронить мертвых в первые двадцать четыре часа «была способом защитить живых от возможных санитарных проблем». Еврейская традиция следует похожим правилам. Такие страхи побудили развитое мировое общество возвести защитные преграды между мертвецом и его родственниками. Соединенные Штаты, Новая Зеландия и Канада применяют бальзамирование, подготавливая тело с помощью химикатов. Здесь, в Барселоне, тело прячут за стеклом.

Сдвиг к устранению этих преград был довольно медленным, несмотря на то, что Всемирная организация здравоохранения пояснила, что даже в ситуациях массовых смертей «вопреки всеобщей убежденности, нет никаких доказательств, что трупы создают риск „эпидемических“ заболеваний».

Центры по контролю заболеваний говорят об этом еще более прямо: «Вид и запах разложения неприятны, но они не представляют опасности для здоровья общества».

Помня об этом, я спросила Жозепа, владельца похоронного бюро, разрешают ли они родственникам оставлять у себя тела без защитных стеклянных коробок. Хотя Жозеп и настаивал, что они редко встречаются с такими запросами, он пообещал, что они будут соглашаться на них и отправлять своих сотрудников домой к умершему, чтобы «закрыть отверстия».

Мы спустились на грузовом лифте вниз и вошли в зону подготовки тел. В Испании тела так быстро подвергают сепультура или инсинерар, что их редко бальзамируют. В «Альтиме» есть специальная комната с двумя металлическими столами, но полностью тела бальзамируют только тогда, когда перевозят в другую часть Испании или другую страну. В отличие от США, где бальзамировщик должен долго учиться в школе похоронных дел, а затем пройти стажировку, в Испании все обучение проводится внутри компании. «Альтима» гордится тем, что их сотрудников обучают эксперты из Франции, «в том числе человек, который бальзамировал леди Ди!».

В комнате для подготовки тел в одинаковых деревянных гробах лежали две одинаково старые женщины в одинаковых кофтах на пуговицах, с одинаковыми распятиями вокруг шеи. Две сотрудницы «Альтимы» склонились над одной из них и сушили феном ее волосы. Двое сотрудников-мужчин склонились над другой, натирая ее лицо и руки жирным кремом. Эти покойники готовились подняться наверх, чтобы улечься в стеклянном гробу или за стеклянной стеной.

Я спросила у Жорди, видел ли он когда-нибудь мертвых вот так, без стеклянной преграды. Со своей обычной живостью он признал, что не видел, но сказал, что вполне готов к такой встрече.

– Увидеть истину, подобную этой, – всегда изысканно, – объяснил он. – Это дает тебе то, что ты заслуживаешь как человек. Это дает величие.

* * *

Жоан был более седой копией своего брата Жозепа. Он управлял Cementiri Parc Roques Blanques («Белые скалы»), одним из кладбищ «Альтимы». В Испании все кладбища общественные, но частные компании, такие как «Альтима», могут заключать временные контракты на управление ими. Электрический гольф-кар сновал туда-сюда по холмам, проезжая мимо наземных мавзолеев и колумбариев. Яркими вспышками цветов, лежащих на плоских гранитных надгробиях, «Белые скалы» напоминали типичное американское кладбище.

Однако кое-что существенно отличалось. Жоан связался со смотрителем кладбища, чтобы тот присоединился к нам на одном из холмов. Наверху не было могил, только три неброские крышки люков. Смотритель наклонился, отпер массивные висячие замки и отодвинул металлические диски. Я присела на корточки позади него и заглянула внутрь. Под крышками открылись глубокие лазы, вгрызавшиеся в холм, доверху наполненные мешками с костями и кремированными останками.

Житель Северной Америки ужаснется при мысли об идиллическом кладбище, скрывающем в себе массовые захоронения сотен комплектов останков. Но на испанском кладбище это обычное дело.

Мертвец на «Белых скалах» ложится в могилу в земле или в стене мавзолея, но он не покупает себе дом на кладбище. У него есть лишь договор об аренде, и срок его пребывания в могиле ограничен.

Прежде чем тело будет похоронено, родственники покойного должны заключить договор аренды минимум на пять лет, пока происходит разложение. Когда от трупа останутся только кости, он присоединится к собратьям в общей яме, освобождая место для недавно умерших. Единственное исключение делается для забальзамированных тел (еще раз, это редкость в Испании). Этим телам может понадобиться больше времени для преобразования – около двадцати лет. Команда Жоана периодически заглядывает к забальзамированным покойникам, чтобы сказать: «О, ладно, приятель, ты еще не готов!» И тело остается в могиле или настенном склепе, пока не будет готово присоединиться к общему клубу костей.

Такие «многоразовые могилы» практикуются не только в Испании, они распространены по всей Европе, что весьма озадачивает обычного американца, который относится к могиле как к постоянному дому. В Севилье, на юге Испании, свободной земли на кладбище почти нет. Процент кремации здесь достигает восьмидесяти (очень высокий показатель для Испании), поскольку правительство дает на нее субсидию, снижая ее стоимость до шестидесяти – восьмидесяти евро. Испанцам выгодно умирать именно в Севилье.

В Берлине семьи арендуют могилы на срок от двадцати до тридцати лет. В последнее время земля на кладбище стала элитной недвижимостью не только для мертвых, но и для живых. Поскольку сегодня многие предпочитают кремацию, старые кладбища превращают в парки, общественные сады и даже детские площадки. С этими изменениями сложно смириться. Кладбища – это прекрасные места культурного, исторического и общественного значения. В то же время у них есть потенциал и к «переиспользованию», как сообщается в репортаже Public Radio Internationaname = "note"

Затем идет берлинское кладбище, в основном очищенное от надгробий. Теперь это общественный сад, включающий в себя маленький огород беженцев из Сирии с помидорами, луком и мятой.

Старинная надгробная плита у мастерской скульптора на входе на кладбище приглашает беженцев на курсы немецкого языка.

– Это место, когда-то заброшенное, полное мертвых, теперь пригодилось для садоводства и развития живых людей, – говорит Фетевей Тарекегн, главный садовод общественного проекта.

«Белые скалы» пытаются сделать нечто большее, чем просто хоронить мертвых. Они получили награды за свои инициативы по защите окружающей среды. Весь их автопарк, включая катафалк в форме серебряного жука, разработанный студентами барселонской школы дизайна, работает на электричестве. На десяти гектарах земли живут охраняемые колонии белок и диких кабанов, стоят специальные домики для летучих мышей. Колонии летучих мышей разводят для того, чтобы контролировать нашествия опасных азиатских тигровых комаров. Впрочем, сотрудники «Белых скал» все равно заработали себе дурную славу тем, что посмели сотрудничать с летучими мышами, вампирами, этой мерзкой нежитью!

Однако сколь бы экологически разумными ни были эти инициативы, «Белым скалам» далеко до естественного кладбища. Мертвых хоронят в деревянных гробах в гранитных склепах, укладывая слоями по двое, трое или шестеро человек. Так почему бы не поместить тело прямо в почву, безо всякого гранита? Это позволило бы костям разложиться полностью, и не нужно было бы занимать место под общую могилу.

– Мы в Испании так не делаем, – сказал Жоан.

Сам Жоан решил, что после смерти его кремируют, но, похоже, он понимает неоднозначность такого выбора.

– Создание ребенка занимает девять месяцев, а мы разрушаем тело с помощью процесса промышленной кремации за пару часов. – Он на миг задумался. – Следовало бы позволить телу разлагаться те же девять месяцев.

Я прошептала Жорди:

– Звучит так, словно он хочет естественного погребения!

У Испании почти получается экологично обращаться с покойными. Во время экскурсии мы прошли через рощу, деревья в которой, разумеется, характерны для средиземноморского климата. На «Белых скалах» могут посадить дерево и захоронить вокруг него останки от кремации пяти умерших членов вашей семьи, превращая его буквально в фамильное дерево. Это первое в Испании кладбище, предлагающее такую услугу.