Уйти красиво. Удивительные похоронные обряды разных стран

В «голубом доме» была выставлена картина Кало «Фрида и кесарево сечение» – незаконченная работа, на которой Фрида с рассеченным животом лежит рядом со своим доношенным ребенком. Сара ахнула, когда увидела ее.

– Я в первый раз вижу это произведение вживую. Это как познакомиться с кем-нибудь в интернете, а затем встретиться с ним лично, в реальной жизни. Это так волнующе!

Искренние чувства Фриды Кало от рождения ребенка могут так и остаться непонятыми. Некоторые биографы так сильно хотели защитить ее священный образ, что изобразили ее медикаментозные аборты как опустошающие «выкидыши» жаждущей детей матери. Другие биографы настаивают, что Кало не хотела детей и ее «плохое здоровье» было просто предлогом, чтобы уйти от общественных ожиданий.

Наверху, в маленькой спальне Кало, стоит урна доколумбовой эпохи с ее прахом. На одноместной кровати Фриды лежит ее посмертная маска – мрачное напоминание, что художница истекла кровью и умерла в этой самой комнате. Над своей кроватью Фрида повесила картину: мертвый ребенок, завернутый в белое, в короне из цветов, лежащий на сатиновой подушке. Анхелито.

Северная Каролина

Каллоухи

Серый кит – впечатляющее создание: 36 тонн живого веса длиной в пятнадцать метров с огромным трехметровым плавником. Вот один из этих гигантов появляется над водой в двадцати километрах от побережья Калифорнии и испускает свой последний слабый вздох. На шестьдесят пятом году жизни к огромному животному приходит смерть, и оно с трудом держится на поверхности.

Некоторые киты начинают тонуть сразу, но этот еще некоторое время будет держаться на плаву. Внутри его туши будут распадаться ткани и белки, разжижаться органы и образовываться газы – они наполнят пространство между подкожным жиром и кожей и превратят кита в жуткий воздушный шар. Если его проколоть, сила сжатых газов отбросит мягкие внутренности на несколько метров от тела. Но шкура кита крепко удерживает их, и газы выходят медленно. Наш умерший кит сдувается и постепенно начинает тонуть. Он будет опускаться все ниже и ниже – больше чем на километр в глубину – пока наконец не коснется мягкого ила морского дна.

Там, внизу, в батиальной[8] (или полночной) зоне океана, очень холодно и абсолютно темно: солнечный свет не добирается на такую глубину. Наш кит падает сюда не для того, чтобы «покоиться с миром» и лежать на дне в холодной, не потревоженной ничем темноте. Его останки вот-вот станут местом грандиозного банкета, который будет длиться десятилетиями. Этот процесс, известный в научных кругах океанологов как «падение кита», создает целую экосистему: вокруг туши словно возникает ресторан для похожих на инопланетных чудовищ созданий из первобытных глубин.

Подвижные падальщики ориентируются на запах и первыми прибывают на пир. Это типичные представители глубин: полярные акулы, рыбы-миксины (неправильное название – они скорее похожи на выделяющих слизь угрей, чем на рыб), крабы и химеры. Они набрасываются на разлагающуюся плоть и поглощают ее со скоростью почти шестьдесят килограммов в день.

Когда масса органических тканей оказывается съедена, на туше селятся другие обитатели бесплодных морских глубин. Здесь разбивают лагерь моллюски и ракообразные. На костях кита вырастает густая красная борода из глубоководных червей, на каждом квадратном метре их сидит по сорок пять тысяч. Латинское название этих червей – Osedax – означает «пожиратель костей». Оправдывая свое название, эти создания без глаз и ртов проникают в кости и извлекают из них масла и жиры. Ученые недавно обнаружили, что любящие серу бактерии, которых находят на месте «падения кита», подобны тем, что живут в глубоководных гидротермальных источниках.

Место падения кита превращается в затянувшуюся на десятилетия версию клипа «Вы наш гость» из «Красавицы и Чудовища» – в развязную пирушку, где многочисленные создания пожирают кита: «сколько блюд, все не счесть». Кит – типичный представитель посмертных доноров, часть системы, столь же красивой, сколь и здравой: умирающее животное жертвует свое тело, чтобы другие могли процветать.

– Попробуй вот это, серого цвета. Это очень вкусно, – как будто говорит его туша. Иными словами, кит – ценный некрожитель.

По правде говоря, науке еще только предстоит узнать, что сами киты думают об этом. Если бы им представилась такая возможность, захотели бы они отказаться от падения и спрятать свои мертвые туши где-нибудь в непроницаемой крепости кораллового рифа? Безопасный приют после смерти – привлекательная идея, если не думать о том, что он помешал бы другим животным получить жизненно важные питательные вещества, которые уже не нужны покойному киту.

Киты всю свою жизнь поддерживают среду, в которой обитают. Из-за того, что они питаются рыбой и крилем, люди годами полагали, что меньше китов = больше рыбы и криля для нас. Этим уравнением оправдывается китобойный промысел и почти три миллиона убитых только в XX веке китов.

Как оказалось, уменьшение количества китов не означает увеличение количества рыбы. Чтобы прокормиться, киты ныряют в глубины океана, а затем поднимаются на поверхность, чтобы дышать и испражняться мощными фекальными шлейфами (да, они «выстреливают» какашками). Китовые какашки богаты железом и азотом. Они распространяются по поверхности воды и обогащают планктон, а от него – как вы уже догадались – зависит количество рыбы и криля. Киты играют ключевую роль в этой цепи как на протяжении своей жизни, так и после смерти.

Возможно, вы инстинктивно чувствовали подобную тягу пожертвовать после смерти свое тело. Чем еще объяснить возросшую популярность пожеланий в духе: «Когда я умру, не нужно суеты. Просто выкопайте яму и положите меня туда».

На самом деле это разумная просьба. Вернуть свое тело природе кажется одновременно и наименее дорогим, и наиболее эко-логичным вариантом. Кроме того, растения и животные, которых мы едим в течение жизни, вырастают и питаются на земле.

Полгектара земли может содержать больше тонны грибов, семьсот килограммов бактерий, четыреста килограммов дождевых червей, почти столько же членистоногих и водорослей и шестьдесят килограммов простейших. Земля буквально кишит жизнью, как и мертвое тело (будто колбаса в оболочке из кератина, то есть ороговевшей кожи). Микроскопическая магия творится с телом, уложенным всего в нескольких метрах под землей. Триллионы бактерий, живущих внутри нас, превращают наши внутренности в жидкость. Когда усиливающееся давление разрывает кожные покровы, происходит страстное слияние тела и земли.

Мы обязаны земле своими жизнями, и, как выразился Уильям Брайант Логан, «тела, которые мы возвращаем, – недостаточная плата». Однако, возможно, для начала и это неплохо.

* * *

– Как бы вы описали то, чем мы будем здесь заниматься?

Она подумала мгновение, прежде чем ответить:

– Мы проводим эксперименты.

– Какого рода эксперименты?

– Подождите, давайте не будем называть это «экспериментами», а то звучит так, будто я – сумасшедший ученый.

– Если не эксперименты, то что же?

– Мы создаем могильные холмы. Нет, это так же ужасно. Черт!

Я подождала.

– Я бы сказала, мы нащупываем рецепт могильного холма, – решилась она, лишь наполовину довольная формулировкой.

Стоит быть осторожным с высказываниями, если вы – Катрина Спейд, руководитель организации, которая, как выразилась New York Times, занимается «превращением тел в компост». Это деликатное коммерческое предложение, которое балансирует на грани между экологическим захоронением и схемой сумасшедших шарлатанов из «Зеленого сойлента».[9]

Мы с Катриной ехали по петляющей дороге в южных Аппалачах, среди гор Голубого хребта, которые стоят по обе стороны границы между Теннесси и Северной Каролиной. Сюда тоже, как и повсюду в Соединенных Штатах, просочилась современная похоронная индустрия и заменила собой местные традиции заботы об умерших. Но из-за религиозности и бедности населения, а также удаленности этих мест, развитие похоронной промышленности происходило здесь гораздо медленнее, чем в остальной стране.

Наконец мы повернули на пустынную дорогу и остановились перед воротами. Доктор Шерил Джонстон – доктор Джей, как ее зовут студенты, – была уже там вместе с группой волонтеров из числа учащихся последнего курса. Доктор Джей руководит Исследовательским центром судебно-медицинской остеологии[10] в Университете Западной Каролины. Вы, может быть, слышали о таких учреждениях, их еще называют «фермами трупов», где хранятся разлагающиеся тела, пожертвованные для научных исследований в области судебной медицины и для обучения персонала правоохранительных органов. Но доктор Джей спешит заметить, что «ферма трупов» – неточное название:

– На ферме выращивают продукты питания. Мы не выращиваем тела. Учитывая наш конечный продукт, можно назвать это «фермой скелетов».

Я искоса посмотрела на куски серебристого брезента, накрывающие, по-видимому, земляной могильный холм. «Неужели они закапывают пожертвованные тела прямо тут, на парковке?» – соображала я. На своем веку я повстречала много покойников, но все они спокойно лежали на стерильных белых столах или каталках и никому ничем не угрожали. Когда тело находится там, где его «не должно» быть, чувствуешь себя неловко, как будто встретил своего учителя химии в супермаркете.

– Не-а, – сказала доктор Джей после знакомства, – это не люди. Это сбитые машинами черные медведи. Департамент по природным исследованиям привозит их по пятнадцать, а то и по двадцать в год. Мех этих медведей такой черный, что ночью их сложно разглядеть на дороге.

Похороны медведей[11] входят в практику студентов последнего курса. Когда от медведя остается только скелет, студенты приносят клетку и собирают в нее кости, чтобы отнести их в лабораторию для исследований. Успешная работа с медведем дает студенту доступ к останкам человека, которые находятся не в зоне парковки (что я была рада услышать), а на холме, на участке размером двадцать шесть на двадцать шесть метров. Он огорожен забором из колючей проволоки, чтобы не пускать туда любопытных, а именно койотов, медведей и подвыпивших студентов колледжа.

Тем временем группа студентов поплелась на холм к воротам заграждения, запертым на висячий замок. Доктор Джонстон отперла его. Когда я зашла за ограждение, меня вовсе не сбил с ног резкий запах жуткого духа смерти. Напротив, эта маленькая поляна для трупов в горах Северной Каролины была чертовски мила, вся испещренная солнечными зайчиками, пробивающимися сквозь кроны деревьев и добирающимися до буйного подлеска. На тот момент там находились останки пятнадцати человек, которые покоились с миром в этом посмертном учреждении, – три тела были похоронены под землей, а другие двенадцать расположены поверх нее.

Кости женщины в пурпурной пижаме в горошек оказались разбросаны из-за потоков весенних ливней. Ее череп лежал рядом с ее же бедренной костью. В нескольких метрах слева от нее мужчина, умерший не так давно, открыл рот, словно зевая, и его нижняя челюсть держалась на тонких остатках плоти. Опустившись рядом с ним на колени, можно было увидеть на его лице янтарную щетину, пронизывающую кожу.

Катрина показала на холм, на распластавшийся скелет:

– Когда я была тут несколько месяцев назад, у этого парня еще были усы и удивительная мраморно-голубая кожа. Правда, от него не очень-то хорошо пахло. – Она примирительно кивнула скелету: – Прошу прощения, но это правда.

Идея создавать «компост из мертвых» впервые пришла в голову Катрине, когда она готовилась к защите степени магистра архитектуры. Пока другие студенты подражали работам Рема Колхаса и Фрэнка Гери, Катрина разрабатывала место упокоения для городских покойников. Она видела своих будущих клиентов в умерших жителях современных столиц, которым была по душе жизнь среди бетонных джунглей, но которые стремились после смерти вернуться в мир природы, где «плоть становится землей».

Зачем нужна эта затея с компостом, если самый очевидный способ утолить первобытную тоску о «воссоединении плоти и земли» – это создавать или сохранять традиционные кладбища, где тела просто отправляются в яму в земле – никакого бальзамирования, никаких гробов, никаких тяжелых бетонных сводов? Катрина справедливо замечает, что перенаселенные города вряд ли передадут под нужды умерших большие пустыри ценной, удобной для застройки земли. Поэтому она ориентируется не на тех, кто склоняется к захоронению, а на тех, кто выбирает кремацию.

Результатом диссертации Катрины стал «Городской проект мертвых» – архитектурный план центров «компоста тел» в городах. Такие центры можно организовать повсюду в мире, от Пекина до Амстердама. Предполагается, что родственники поднимают умершего по пандусу, построенному вокруг сердцевины – центрального здания из гладкого теплого бетона высотой в два с половиной этажа. Наверху тело помещают в обогащенную углеродом смесь, которая превращает тело (кости и все остальное) в землю.

Химическая реакция происходит, если богатую азотом субстанцию (пищевые отходы, сено или… тело умершего человека) смешать с материалами, богатыми углеродом (щепками или опилками). Если добавить немного влаги и кислорода, микробы и бактерии начинают разлагать органические ткани, и высвобождается тепло. В этом вся соль. Температура внутри компостной кучи зачастую достигает шестидесяти пяти градусов по Цельсию – достаточно, чтобы убить патогенные микроорганизмы. При правильном сочетании углерода и азота образуются молекулы, невероятно обогащающие землю.

– После этих четырех или шести недель в «сердцевине» вы перестаете быть человеком, – объясняла Катрина. – Ваши молекулы буквально превращаются в другие молекулы. Вы трансформируетесь.

Эта химическая реакция вдохновила ее назвать процесс «реконструкцией» («компост из мертвых» звучит слишком уж эксцентрично для большинства людей). По завершении его родственники могут забрать эту землю и отвезти в свой сад, чтобы мать семейства, которая так любила ухаживать за растениями, могла дать начало новой жизни.

Катрина на девяносто девять процентов уверена, что «реконструировать» человеческие останки можно, и у нее есть совет из впечатляющего списка ученых-почвоведов, полагающих, что она может быть уверена на все сто процентов. Помимо всего прочего, они годами делали «компост» из домашнего скота. Химические и биологические процессы разложения пятисоткилограммового бычка сработают и для жалких восьмидесяти килограммов человека. Но для доказательства Катрине нужен был эксперимент из реальной жизни (то есть реальной смерти) над человеческими останками.

И тут появилась доктор Джонстон и центр FOREST. Доктор Джей заинтересовалась идеей Катрины, но не была готова сразу приступить к эксперименту. Затем ей случайно досталась куча щепок по университетской программе по вторичному использованию сырья. Вскоре после этого ей позвонили и сообщили, что пожертвовано еще одно тело и его везут в центр. Тогда она написала Катрине: «У меня есть тело-донор. Будем пробовать?»

В феврале 2015 года тело, принадлежавшее семидесятивосьмилетней женщине (будем звать ее Джун Компост), поместили на ложе из щепок у подножия холма. Месяц спустя другое тело, принадлежавшее крупному мужчине (будем звать его Джон Компост), уложили на вершине холма в смесь люцерны и щепок и могильный холм укрыли серебристым брезентом. Эксперимент был не слишком сложным. Эти два тела-донора должны были дать ответ на единственный вопрос: «Превратятся ли они в компост?»

Сегодня в центре FOREST ожидают еще одно тело недавно умершего человека, оно должно прибыть в течение часа. При жизни его звали Фрэнк, ему было за шестьдесят, и он умер от сердечного приступа. Перед смертью Фрэнк принял решение пожертвовать свое тело центру исследования компоста человеческих тел.

– А семья Фрэнка знает обо всех нюансах? – спросила я доктора Джонстон.

– Я несколько раз разговаривала с его братом Бобби, – пояснила она. – Я сказала ему: «Вы можете запретить, и тогда тело Фрэнка используют для обычных судебно-медицинских исследований». Но семья настояла, что Фрэнк хотел именно этого. И если честно, когда подписываешь бумаги о пожертвовании тела для подобного места, ты уже готов ко всему.

Готовясь к прибытию Фрэнка, мы засыпа́ли лопатами сосновые и кленовые щепки, лежащие огромной кучей, в двадцатилитровые ведра из-под краски и переносили их на вершину холма. Физические нагрузки не утомляли Катрину, высокую худую женщину с короткой стрижкой «пикси». Несмотря на возраст – почти сорок лет – она напоминала мне популярного игрока в футбол из старшей школы, когда с полными ведрами почти бегом поднималась на холм.

Один из студентов-выпускников, рослый светловолосый парень, носил сразу четыре ведра – по два в каждой руке.

– Ты проходишь здесь практику? – спросила я.

– Да, мэм, верно. Последний курс судебно-медицинской антропологии, – сказал он, растягивая слова. Чтобы успокоить себя, я предпочла отнести «мэм» к южному акценту, нежели к моему все увеличивающемуся возрасту.

Таскать щепки под солнцем Северной Каролины (спешу добавить, что я прикладывала героические усилия) было похоже на рабство и совсем не напоминало дзен от собирания пепла после кремации.

К одиннадцати часам утра двухфутовый слой щепок внутри ограждения на вершине холма был готов. Не хватало только нашей жертвы – добровольца Фрэнка. Как по команде, в этот момент на парковку вкатился темно-синий фургон. Два человека в одинаковых брюках цвета хаки и подходящих к ним голубых рубашках поло с логотипом «Похоронного бюро Кроу» вышли из машины. Это были отец и сын: старший Кроу с седыми волосами, младший со светлыми.

Семейство Кроу никогда не бывало в центре FOREST, так что доктор Джонстон начала с экскурсии. Я увидела на их лицах замешательство от необходимости поднимать тело Фрэнка на холм и нести его через подлесок. Старший Кроу сообщил доктору Джей:

– Он довольно крупный малый.

Люди постоянно умирают в неподходящих местах (в креслах, ванных, сараях на заднем дворе, на верхних ступеньках высоких и опасных лестниц). Но директора похоронных бюро обычно забирают тела из этих мест, а не помещают их туда. Они гордятся тем, что перемещают тело из хаоса в порядок, а не наоборот.

Я спросила старшего Кроу, не самая ли это странная перевозка тела за всю его практику.

Он посмотрел на меня через плечо и вознаградил сухим «да». Точка.

Наш маршрут был построен так, чтобы не беспокоить других обитателей центра FOREST, и это был долгий путь пешком. В своем сложном превращении в скелеты тела-доноры могут быть потревожены дождями и маленькими созданиями. В FOREST можно запросто наступить на чью-нибудь непослушную малоберцовую кость.

Старший и младший Кроу подняли к главным воротам носилки, на которых покоилось тело Фрэнка, завернутое в голубой больничный мешок. Его яркий цвет сильно контрастировал с приглушенными зелеными и коричневыми тонами северокаролинского лета. Бирка на мешке гласила «Университет Западной Каролины – „Городской проект мертвых“». Катрина поглядела на эти слова, и ее губы тронула легкая улыбка. Позже она сказала, что почувствовала прилив радости, как будто то, что название ее проекта напечатано на бирке, означает его признание.

Кроу-отец беседовал с доктором Джонстон. К моему удивлению, его расспросы были далеки от «Ну-ка, скажите мне еще раз, что вы все, сумасшедшие шарлатаны, тут делаете?». Он сразу перешел к «О, так вы используете люцерну, чтобы ускорить образование азота?». Старший Кроу сам занимался компостом и был хорошо знаком с технической стороной дела.

В коммерческой похоронной индустрии естественное погребение называют не иначе, как «миф от хиппи, который нашим клиентам никогда не понадобится», и для нас было большой радостью получить неожиданного союзника довольно радикальной идеи в лице директора традиционного похоронного бюро.

К несчастью для Катрины, борьба с похоронной индустрией не единственная трудность. Майк Адамс, популярный блогер (а также противник вакцинации, сторонник теории запланированного государством взрыва башен-близнецов 11 сентября 2001 года и скептик по отношению к официальной версии стрельбы в начальной школе Сэнди-Хук), написал о Катрине статью, которую на Facebook перепостило почти одиннадцать тысяч человек. Адамс заявил, что проект по «реконструкции» направлен на выращивание продуктов питания для городских бедняков. В своем посте он утверждал, что новый процесс потребует непрерывного снабжения компоста сырьем, чтобы накормить людей, и это наверняка приведет к «обязательной эвтаназии пожилого населения, чтобы бросить их тела в компост». Также Адамс заявил, что проектом «воспользуется правительство, чтобы маскировать массовые убийства».

Если бы вы были знакомы с Катриной – энтузиастом в сфере экологии, живущей в Сиэтле с мужем и двумя детьми, то сама мысль о том, что она может разрабатывать план массовых убийств, показалась бы вам абсурдной. Но вопрос распространения информации в обществе остается открытым: на каждого человека, который верит в то, что будущее предназначение его тела – питать землю, приходится другой, уверенный в том, что план Катрины воплощает в себе все пороки общества.

Операция по подъему Фрэнка на вершину холма началась довольно скоро и потребовала совместных усилий команды, члены которой устроили утомительную дискуссию о том, как следует нести тело – ногами или головой вперед. В какой-то момент я отвела глаза, и мой взгляд упал на череп, взирающий с высоты холма на нас, живых, и усмехающийся абсурдности нашего спора.

Когда Фрэнк наконец прибыл на вершину холма (головой вперед), голубой мешок с телом уложили на ложе из щепок и раскрыли молнию, обнажив тело высокого здоровяка, одетого лишь в трусы и носки. Мы перекатили Фрэнка на правый бок и осторожно вытащили из-под него мешок. Теперь у этого человека на щепках не было пути назад.

У Фрэнка была седая эспаньолка и волосы до плеч, а левая рука элегантно лежала за головой в стиле «нарисуй меня, как одну из твоих француженок»[12]. Торс и руки были покрыты татуировками: волшебник, змеи, религиозные символы, тираннозавр, скачущий по груди. Яркие чернила татуировок устроили взрыв красок в неброском лесном ландшафте.

Студенты-выпускники удалились, чтобы собрать побольше люцерны, и я впервые за все утро осталась с Катриной наедине.

Она посмотрела на Фрэнка, и в уголках ее глаз закипели слезы. – Этот мужчина здесь не случайно. Ты знаешь? Он хотел оказаться здесь.

Она остановилась и глубоко вдохнула, прежде чем продолжать:

– Я так благодарна ему.

Катрина взяла горсть смеси люцерны и щепок и положила на лицо Фрэнка – эта часть его тела будет укрыта первой.

Я присоединилась к ней, и мы стали засыпать смесью его шею и руки, словно укутывая его.

– Мы вьем для него гнездышко! Выглядит уютно, – сказала Катрина.

И тут же осадила себя:

– Доктор Джей вряд ли обрадуется, что мы тут сентиментальничаем с телом. Завязывай, Катрина.

Я не была в этом так уж уверена. Незадолго до того доктор Джонстон рассказала мне историю одного восьмидесятилетнего мужчины, который завещал свое тело центру FOREST. Когда он умер, его жена и дочь привезли тело на семейном грузовике. Им даже разрешили выбрать для него место в подлеске. Его жена умерла полгода спустя. Она попросила, чтобы ее тело похоронили рядом с ее мужем. Эту просьбу уважили, и тела супругов разлагались бок о бок друг с другом, так что в смерти они были так же неразлучны, как в жизни. Не похоже на того, кто чужд сентиментальности.

Доктор Джей в этом плане непреклонна.

– Я зову доноров «мистер такой-то» или «миссис такая-то». Зову их настоящими именами и не вижу причины делать по-другому. Это ведь по-прежнему они. В других учреждениях со мной не согласны и говорят, что это не позволяет держать профессиональную дистанцию. Но я считаю, что это очеловечивает тела. Я встречалась со многими из этих людей при их жизни. Я знаю их. Все они – люди.

Подход доктора Джей – это новая волна в научной практике пожертвований тел, в рамках которой покойник воспринимается как человек, а не безымянный труп. Эрнест Таларико-младший – заместитель директора по медицине в Северо-Западной медицинской школе Университета Индианы, в анатомические лаборатории которой жертвуют тела для обучения студентов. Когда Таларико только начинал свою программу исследований, он осознал, насколько неприятно ему привычное отношение к телам-донорам как к безымянным кускам плоти, которых называют по номерам или кличкам.

В январе Таларико организовал поминальную службу для шести пожертвованных его программе тел. На ней присутствовали студенты первого курса и, что удивительно, родственники покойных. Рита Борелли, пожертвовавшая тело своего мужа Университету Индианы, была потрясена письмом от студентов, в котором они просили сообщить больше информации о его жизни.

– Они даже попросили прислать фотографии. Я так расплакалась, что с трудом дочитала письмо до конца.

Присутствие семьи на службе не обязательно, но оно позволяет студентам попрактиковаться в почти невыполнимой для современного врача задаче – откровенно побеседовать о смерти. Студенты даже называют тело-донор «своим первым пациентом». В очерке Wall Street Journal, посвященном программе, студентка-медик первого курса Рания Каукис отметила, что «было бы легче думать о теле просто как о наборе цифр. Но это не делает врача хорошим специалистом».

Учитывая эту просвещенную точку зрения, я спросила доктора Джей, собирается ли она пожертвовать свое тело центру FOREST, когда покинет этот бренный мир. Ответ был – в целом да. Но она беспокоилась о своих студентах. Одно дело – знать биографию донора и обращаться к нему «мистер такой-то», и совсем другое – наблюдать, как твой профессор разлагается у тебя на глазах. Однако основным препятствием для доктора Джей была ее мать. Та происходила из поколения, которое достойными похоронами считало службу в церкви, и была всецело против идеи о декомпозиции тел. Доктор решила, что не станет жертвовать свое тело, если на момент смерти ее мать еще будет жива.