Уйти красиво. Удивительные похоронные обряды разных стран

Снаружи крематория были обозначены цены: кремация нерожденного ребенка стоила девять тысяч иен, одной части тела – семь с половиной тысяч иен, две тысячи иен за разделение костей взрослого по разным урнам. Также там висел список того, что родственники не могли кремировать вместе с усопшим, включая сотовые телефоны, мячи для гольфа, словари, больших плюшевых зверей, металлические фигурки Будды, арбузы и массу других вещей.

– Погодите, арбузы, серьезно?

– Тут так написано! – Сато-сан пожала плечами.

Трое или около того членов семьи, включая главного скорбящего (скорее всего, мужа или старшего сына), сопровождают тело в крематорий и наблюдают, как оно скользит внутрь машины. Родственники не смотрят на сам процесс кремации, вместо этого они поднимаются на ресепшен. Когда кремация завершена, они идут в одну из трех комнат, предназначенных для коцуагэ.

После кремации фрагменты скелета (целые) достают из машины. Западные крематории измельчают кости в пепел, но в японские традиции это не входит. Семья приходит в сюкоцу-сицу – комнату для собирания пепла и костей, где их ждет скелет умершего.

Семья вооружается палочками – одни бамбуковыми, другие металлическими. Главный скорбящий начинает со ступней, поддевает их и помещает в урну. Другие члены семьи присоединяются и продолжают выше по скелету. Череп не войдет в урну целиком, так что сотрудник крематория разбивает его на фрагменты поменьше с помощью металлической палочки. Подъязычная кость (подковообразная кость снизу челюсти) помещается в урну последней.

В блестящей документальной книге о двух женщинах, убитых в Токио в 1990-х годах, «Люди, которые едят тьму», Ричард Ллойд Пэрри описывает похороны австралийки Кариты Риджуэй. Ее родители прилетели, чтобы организовать похороны своей дочери, и были чужаками на коцуагэ.

…Они долго ехали в крематорий на краю пригорода Токио. Они попрощались с Каритой, мирно лежавшей в гробу, наполненном лепестками роз, и смотрели, как она исчезает за стальными дверями печи. Ни один из них не был готов к тому, что последовало дальше. Спустя некоторое время их провели в комнату на другом конце здания и выдали каждому по паре перчаток и палочек. В комнате на стальном листе лежали останки Кариты, то, что осталось от тела после огненной печи. Огонь поглотил не все. Дерево, одежда, волосы и плоть сгорели, но большие кости – ног и рук, а также череп, треснули, но были узнаваемы. Вместо аккуратной коробки с пеплом Риджуэев встретил обугленный скелет Кариты, и они как родственники должны были исполнить традиционный обряд каждой японской кремации – подобрать кости дочери палочками и поместить их в урну. «Роб (ее парень) совсем не мог этого вынести, – рассказал Найджел (ее отец). – Он счел нас монстрами за то, что мы вообще можем думать о таком. Но, может быть, потому что мы были ее родителями и она была нашей дочерью… Это кажется жутким сейчас, когда я вам об этом рассказываю, но тогда все воспринималось по-другому. Мы прочувствовали это. Это почти помогло мне успокоиться. Казалось, что так мы заботимся о Карите».

Коцуагэ не было частью семейной традиции Риджуэев, но в трудные времена оно позволило им сделать для Кари-ты что-то значимое.

В маленькую урну помещаются не все кости. В зависимости от региона Японии, родные уносят оставшиеся кости и пепел в небольшом пакете домой или оставляют их в крематории. В последнем случае их измельчают, складывают в мешки и хранят подальше от глаз посетителей. Когда накапливается много мешков, их забирают сборщики пепла. Мешки отвозят в горы и хоронят в больших могилах, два с половиной метра в длину, три метра в ширину и до шести метров в глубину. По словам социолога Хикару Судзуки, сборщики пепла выращивают на этих захоронениях вишни и хвойные деревья.

– Эти вишневые деревья привлекают множество посетителей, но мало кто знает секрет их красоты.

Вишневые рощи – элегантное решение. Раньше пепел просто захоронили бы на территории крематория. Но с ростом красивых, похожих на парки комплексов, как похоронный зал Мидзуэ, идея «закопать кости на заднем дворе» перестала быть привлекательной. Судзуки слышала, что этих сборщиков пепла называют хаибуцу каисюся, или буквально «сборщики мусора». По ее словам, сотрудники крематория «смотрят свысока на сборщиков пепла, считая их обычными чернорабочими, не несущими ответственность за дух умерших». Необходимость иметь дело с телом и родственниками делает сотрудников крематория «профессионалами».

Это разделение между работниками крематория и сборщиками пепла показалось мне странным. Сколько я ни наблюдала за кремациями, эти две задачи были одним целым. В машину отправляется тело, а выходят кости и пепел. На Западе, где нет обычая коцуагэ, родственники всерьез боятся получить не те останки. Они одержимы вопросом: «Точно ли в этой урне моя мама?» (ответ: да, это она). После кремации я стараюсь собрать даже мельчайшие частички костей и пепла, но осколки все равно падают в щели, и в конце концов их собирают в мешки. В Калифорнии мы рассеиваем эти мешки над морем. Так что я и работник крематория, и сборщик пепла – и «профессионал», и «сборщик мусора».

* * *

Когда Согэну Като в 2010 году исполнилось сто одиннадцать лет, он стал самым старым мужчиной в Токио. Власти пришли к Като домой, чтобы поздравить его с такой впечатляющей датой. Дочь Като не хотела их пускать и то заявляла, что он в постоянном вегетативном состоянии, то утверждала, что он пытается практиковать сокусинбуцу – древнее искусство самомумификации буддийских монахов.

После нескольких попыток войти полиция ворвалась в дом силой и обнаружила тело Като, который был мертв уже не меньше тридцати лет и давно превратился в мумию (но по-прежнему носил нижнее белье). Вместо того чтобы почтить отца и отнести его в могилу, дочь Като заперла его тело в комнате на первом этаже. Внучка Като пояснила: «Моя мать сказала: „Оставь его там“, и он остался там, где был». За все эти годы его дочь, которой исполнился восемьдесят один год, прикарманила более ста тысяч долларов его пенсии.

То, что сделала семья Като-сан, поражает, но не тем, как долго длилось их мошенничество, а тем, как сильно изменился взгляд японцев на мертвое тело. В японской культуре тело всегда считалось нечистым, поэтому родственники старались как можно скорее исполнить все ритуалы очищения, чтобы перевести тело в более благодатное и безопасное состояние – имиакэ, или «возвышение из загрязнений».

Для современных людей список ритуалов, применявшихся когда-то, чтобы обеззаразить живых и мертвых, может показаться бесконечным. Вот перечень основного: выпить сакэ до и после любого контакта с телом, зажечь благовония и свечи, чтобы огонь избавил от заразы, бодрствовать всю ночь рядом с телом, чтобы никакой злобный дух не вселился в него, растереть в ладонях соль после кремации.

К середине XX века все больше людей стало умирать в больницах, вдали от дома, и профессионалы похоронного дела стали замечать, что японцы перестали считать мертвецов нечистыми. Процент кремаций вырос с двадцати пяти (на рубеже веков) почти до ста. Люди посчитали, что заразы можно избежать, предав тело огню. Такой же сдвиг произошел в Соединенных Штатах, но результат был иным. Там превращение похоронного дела в профессию привело к величайшему страху перед мертвым телом, и это обескураживает. Снова взгляд в зеркало.

В Иокогаме, втором по величине городе Японии, вы найдете ластель (это гибрид слов last – «последний» и hotel – «отель»). Иначе говоря, это последний отель, в котором вы когда-либо остановитесь… потому что вы мертвы. Это отель для мертвецов. Управляющий ластеля, господин Цуруо, вовсе не водил нас по затянутым паутиной коридорам со свечой в руке, как можно было бы ожидать от владельца отеля для покойников. Он был забавным, общительным и по-настоящему приверженным идее этого учреждения. В конце моего визита я шептала в диктофон: «Я хочу такой, я хочу отель для мертвецов, я хочу такой же».

Господин Цуруо повел нас в лифт.

– Этот лифт, конечно, не для посетителей, – извинился он. – Только для носилок и работников.

Лифт выглядел таким чистым, что с его пола можно было есть. Мы вышли на шестом этаже, где была холодильная комната ластеля, в которой могло поместиться до двадцати тел.

– Мне хотелось сделать то, чего нет в других учреждениях, – объяснял господин Цуруо, пока электрический погрузчик спускал металлическую дорожку, подхватывал белый гроб, поднимал его со стеллажа и доставлял ко входу, где стояли мы.

Вдоль стен тянулись металлические двери, в которые мог пройти гроб.

– Куда они ведут? – спросила я.

Господин Цуруо поманил нас за собой. Мы вошли в маленькую комнату с несколькими диванами и подставками для благовоний. В этой комнате был такой же ряд металлических дверей, но они были лучше замаскированы. Одна дверь открылась, и в комнату въехал гроб.

Мы прошли еще в три комнаты для семей, куда родственники могут прийти в любой момент (в среднем тело здесь хранится около четырех дней) и вызвать тело из охлаждающего хранилища. Умерший член их семьи будет в гробу, его черты лица будут немного подправлены (но не набальзамированы), и он будет одет в буддийский или современный костюм.

– Может быть, вы не можете организовать похороны, – сказал господин Цуруо. – Может быть, днем вы работаете, тогда вы можете заглянуть сюда вечером, чтобы навестить покойного и посидеть рядом с его телом.

Одна комната для семей была больше, в ней стояли удобные диваны, телевизор и роскошные букеты цветов. Это было приятное место, чтобы спокойно побыть с умершим без строгого ограничения по времени.

– Аренда этой комнаты стоит на десять тысяч иен (восемьдесят пять долларов) больше, – сказал господин Цуруо.

– И она стоит того! – ответила я.

Возможность навещать тело в удобное время и безо всякого бронирования комнат показалась мне элегантной и цивилизованной. Это прямо противоположно правилу западных похоронных бюро «вы заплатили за два часа в смотровой комнате, и вы получите два часа в смотровой комнате».

На другом этаже девятиэтажного ластеля была ванная комната, ослепительно чистая и белая. Там была устроена высокая, элегантная моечная установка для «последней ванны на этом свете». Традиционная банная церемония юкан возродилась только в последние годы, и сейчас есть коммерческие организации, оказывающие такую услугу. Президент одной из таких компаний сказал: «Банная церемония должна [помочь] заполнить психологический вакуум на современных похоронных церемониях», потому что если тело поскорее уносят, «это не позволяет скорбящим достаточно долго созерцать смерть».

Работая владельцем похоронного бюро, я обнаружила, что и очищение тела, и бдение рядом с ним играют значительную роль в переживании скорби. Это помогает людям увидеть тело не как что-то проклятое, а как прекрасный сосуд, который когда-то вмещал любимого ими человека. В своем мегабестселлере «Магическая уборка» знаменитый японский консультант по наведению порядка в доме Мари Кондо выражает похожую идею. Вместо того чтобы бросать все подряд в мусорный мешок, она советует проводить время с каждой вещью и «благодарить ее за службу», прежде чем выкидывать. Некоторым критикам кажется глупостью благодарить свитер, который не подошел, за его службу, но на самом деле эта идея несет более глубокий смысл. Каждое прощание – это маленькая смерть, и ей нужно отдать должное. Эта концепция отражает отношение японцев к мертвому телу. Вы не можете просто позволить своей маме исчезнуть в машине для кремации; вы сядете рядом с ней, поблагодарите ее тело – и ее саму – за ее любовь. И только после этого вы позволите ей уйти.

Господин Цуруо продолжил экскурсию и провел нас по улице, вымощенной булыжником, которая на самом деле была коридором в здании ластеля. Атмосфера здесь напоминала рождественскую выставку в викторианском стиле в местном торговом центре. В конце зала виднелась входная дверь в «дом». Господин Цуруо подал нам тонкие бахилы, чтобы мы надели их на обувь.

– Это семейные похороны в «стиле гостиной комнаты», – сказал он, открывая дверь в обычный японский кондоминиум (жаль, что, в отличие от коридора, не в викторианском стиле).

– Так это просто чья-то квартира? Но здесь ведь никто не живет? – спросила я, смущаясь.

– Нет, здесь останавливаются на несколько дней. Здесь можно провести поминки в присутствии тела.

В квартире было все для комфортного пребывания большой семьи – микроволновка, просторный душ, кровати. Матрасов хватило бы для ночевки пятидесяти человек. В таком большом городе, как Иокогама, настоящие квартиры недостаточно велики, чтобы приютить иногородних родственников, а здесь вся семья может собраться и провести время с телом.

В комнате меня накрыла волна эмоций и вдохновения. Среди директоров американских похоронных бюро редко поднимается один непростой вопрос: созерцание забальзамированного тела – зачастую неприятное переживание для родственников. Бывают и исключения, но, как правило, у близких родственников почти нет времени побыть с телом (которое, по всей вероятности, быстренько забрали после смерти). Раньше родственникам давали время посидеть рядом с усопшим и пережить потерю, на поминки приезжали коллеги и далекая родня, и каждый обязан был публично выразить скорбь и смирение.

Я раздумывала, что было бы, если бы такие места, как ластель, были в каждом крупном городе. Пространства вне строгих церемоний, где родные могли бы просто побыть с телом любимого человека, свободные от норм поведения на публике. Пространства, где безопасно и удобно, как дома.

* * *

История полна случаев, когда идеи родились раньше своего времени. В 1980-х годах Хироси Уэда, сотрудник японской компании по производству фотоаппаратов, изобрел первую «палку-удлинитель» для камеры, которая позволяла ему делать в путешествиях автопортреты. Удлинитель для камеры был запатентован в 1983 году, но его не покупали. Приспособление казалось таким пустяковым, что даже появилось в книге тиндогу, или «бесполезных изобретений». (Другие тиндогу: маленькие домашние тапочки для кота и электровентиляторы для охлаждения лапши, прикрепленные к палочкам). Без спроса на изобретение срок действия патента Уэды истек в 2003 году. Теперь, окруженный толпами людей, размахивающих селфи-палками, как самовлюбленные рыцари-джедаи, он кажется на удивление спокойным, когда рассказывает о своем провале BBC:

– Мы назвали это изобретением трех часов утра – оно появилось слишком рано.

История смерти и похорон тоже полна примеров, когда идеи рождались задолго до своего времени – собственные «изобретения трех часов утра» госпожи Смерти. Одно из таких изобретений было сделано в Лондоне в 1820-х годах. В то время в городе искали решение довольно серьезной проблемы переполненных и дурно пахнущих кладбищ. Слои гробов уходили на шесть метров вглубь. Из земли выглядывали полуразложившиеся тела, от гробов отламывали куски и продавали бедноте в качестве дров. Эта переполненность была столь очевидна для обычного жителя Лондона, что преподобный Джон Блэкберн сказал: «Многим чувствительным душам, должно быть, становится дурно при виде разворошенной земли, до отказа набитой и загрязненной человеческими останками и частями тел мертвецов». Настало время попробовать что-то новое.

Посыпались предложения реформы лондонской системы захоронений, и в их числе был проект архитектора Томаса Уиллсона. Уиллсон предложил так решить проблему нехватки земли: вместо того чтобы копать землю, пойти в обратную сторону и построить грандиозную пирамиду для захоронений. Такую пирамиду из кирпича и гранита он предлагал возвести на вершине холма – нынешнего Примроуз-Хилл, возвышающегося над центром Лондона. В ней было бы девяносто четыре этажа, что в четыре раза выше собора Святого Павла, и там можно было бы вместить пять миллионов тел. Вдумайтесь в эту цифру: пять миллионов тел.

Пирамида заняла бы всего лишь семь гектаров, а вместить могла бы столько тел, сколько поместилось бы на четырех сотнях гектаров земли. Великая пирамида мертвых Уиллсона (настоящее название было невероятно крутым: «Столичная гробница») обращалась к увлеченности жителей Лондона египетскими артефактами и архитектурой. Уиллсона даже пригласили рассказать о своей идее парламенту. Однако публика не поддержала концепцию. Literary Gazette окрестила проект «чудовищным произведением безумства». Общество хотело парковых кладбищ, оно хотело вытеснить мертвецов из переполненных кладбищ при церквях центрального Лондона и отправить их на просторные пейзажи, где можно было бы устраивать пикники и беседовать с умершими. Они не хотели огромного кургана с мертвецами (вес которого мог разрушить холм), памятника разложению, господствующего над панорамой города.

Для Уиллсона все закончилось позором. Его идею о пирамиде украл французский архитектор, а когда Уиллсон обвинил коллегу в воровстве, то сам был осужден за клевету. Но что, если идея «Столичной гробницы» была селфи-палкой в похоронных делах и появилась раньше своего времени? Каждый значительный шаг, который мы предпринимаем для изменения заботы об умерших, приходит вместе с предостережением, что идея может окончить свои дни среди других тиндогу.

Всего в пяти минутах от станции Регоку, сразу за углом токийского Зала сумо, находится одно из самых высокотехнологичных похоронных учреждений в мире. Во время обеденного перерыва вы можете прыгнуть в поезд, пройти мимо бойцов в узорных кимоно и прибыть к Дайтокуин Регоку Реэн, многоэтажному храму и кладбищу.

Дайтокуин Регоку Реэн больше похож на офисное здание, чем на типичное кладбище. Он буквально источает корпоративный дух: это было видно по аккуратной сотруднице по связям с общественностью, которая встретила нас в лобби. Она работает в похоронной компании Nichiryoku Co., по величине примерно третьей в Японии, но первой среди кладбищ в помещениях и ведущей на рынке захоронений.

– Мы – новаторы среди учреждений по захоронению в помещениях, – объяснила она. – И единственная крупная похоронная компания в списке Токийской фондовой биржи.

Из-за увлечения DIY[17] мне ближе скорее эксцентричные независимые монахи и светящиеся будды, но следует отдать должное Nichiryoku Co. – они открыли новый рынок. В 1980-х годах цены на землю в Токио взлетели до небес. В 1990-х годах маленькая могила могла стоить до шести миллионов иен (пятьдесят три тысячи долларов). Рынок созрел для более доступного, подходящего для города варианта (скажем, кладбища рядом с железнодорожной станцией).

Конечно, само по себе соседство с железнодорожной станцией не делает кладбище высокотехнологичным. Управляющий учреждения провел для нас экскурсию, показав нам длинный коридор с суперсветоотражающим черным полом, освещенный ярким белым светом. Вдоль каждой стены тянулся ряд кабинок с перегородками из полупрозрачного зеленого стекла – для большей приватности. В целом это напоминало фантастические фильмы о будущем 1980-х годов, но дизайн мне понравился.

Внутри кабинок за стеклом стояли традиционные надгробия. В основании каждой плиты было прямоугольное отверстие размером с учебник. В вазе стояли свежие цветы, а благовония ждали, когда их зажгут. Управляющий вытащил сенсорную карту, такую же, как в колумбарии Руридэн. Показывая, что делали бы родственники покойного, он прикоснулся картой к электронному устройству.

– Карта Сакуры распознает урну, – объяснил он. Стеклянные двери закрылись, спрятав надгробие.

За кулисами творилась магия. Я слышала приглушенное жужжание руки робота, пока он выбирал нашу урну среди четырех тысяч семисот других. Примерно минуту спустя стеклянные двери открылись, и нашим глазам вновь предстало надгробие. В прямоугольном отверстии теперь стояла урна, подписанная семейным и личным именем усопшего.

– Идея в том, что нашими услугами может воспользоваться много людей, – объяснил управляющий. – Наше кладбище может разместить семь тысяч двести урн, и сейчас хранилище уже наполовину заполнено. За отдельной могилой на семейном кладбище вам придется ухаживать самим – менять цветы и зажигать благовония. Это огромная работа. Здесь мы все делаем за вас.

Конечно, для тех, кто постоянно в пути и не располагает лишним временем, существует онлайн-сервис, который позволяет виртуально посетить могилу. Другая токийская компания, I–Can Corp.,[18] предлагает сервис, похожий на игру The Sims – здесь виртуальное надгробие вашего предка появляется у вас на экране среди зеленых полей. Пользователь может зажечь палочку благовоний, возложить цветы, окропить плиту водой, оставить на ней фрукты или бокал пива.

Президент I–Can Corp. признает: «Безусловно, лучше нанести предкам личный визит. Наша услуга предназначена для тех, кто хочет иметь возможность отдать дань уважения предкам даже из офисного кресла».

Глава Дайтокуин Регоку Реэн, Масуда-дзюсеку, казался невозмутимым и, как и Ядзима-дзюсеку, не видел никаких проблем в том, что буддизм смешивает старые и новые идеи. (Когда мы ушли, он в полном одеянии монаха укатил на велосипеде, разговаривая по телефону.) Дайтокуин Регоку Реэн был партнерским проектом между его храмом и Nichiryoku Co. Потребовались годы подготовки, прежде чем многоэтажное кладбище открылось для токийцев в 2013 году.

– Что ж, вы посмотрели учреждение, что вы думаете о нем? – с иронией спросил он.

– Оно более высокотехнологично, чем любое кладбище в Соединенных Штатах, – ответила я. – И здесь все потрясающе чистое, от кладбищ до машин для кремации. Все гораздо меньше напоминает о промышленности, чем у нас.

– Ну, обращение с мертвыми стало чище, – признал он. – Когда-то люди боялись мертвого тела, но мы сделали его чистым. И теперь кладбища стали как парки – аккуратными.

Мы с Масудой предались долгой беседе о тенденциях в области кремации в Японии и Америке. Мы обсудили, что японцы отдаляются от обряда коцуагэ, все чаще предпочитая, чтобы работники учреждения перетерли кости в порошок и развеяли их.

– Традиционно японцев интересует скелет, – объяснил он. – Они исполняют обряд коцуагэ, как вы знаете. Им нравятся кости, и они не любят пепел.

– Тогда что же изменилось? – спросила я.

– Вместе с костями приходят особые ощущения – ответственности за душу. Кости реальны, – сказал Масуда. – Люди, развеивающие пепел, стараются забыть. Пытаются оставить в стороне то, о чем не хотят думать.

– Хорошо это, как вы считаете? – спросила я.

– Я не думаю, что это хорошо. Можно сделать смерть чище, но во время сильных землетрясений и при таких высоких показателях самоубийств она подходит слишком близко. Среди самоубийц есть дети до десяти лет. Уже в таком возрасте они начинают думать о смерти. На это нельзя закрывать глаза.

* * *

Было время, когда японцы боялись трупа, как чего-то грязного. Теперь они преодолели этот страх и начали смотреть на тело в гробу не как на распадающуюся плоть, а как на часть любимого человека – они понимают, что это не нечто отвратительное, а, например, любимый дедушка. Японцы приложили усилия к тому, чтобы объединить различные ритуалы, связанные с мертвыми, и убедиться, что родственники могут провести достаточно времени с усопшим. Тем временем другие страны, вроде США, сделали противоположное. Когда-то мы заботились о покойниках дома. До развития профессии похоронного дела у нас не было такого страха перед мертвыми, какой был у японцев, мы ценили близость тела умершего. Но за последние годы мы научились видеть труп как что-то грязное, и наш физический страх перед мертвым телом возрос, а вместе с ним и недвусмысленный показатель кремации.

Японцы не боятся привлекать технологии и инновации в похоронные и мемориальные процессы, что позволяет им уйти далеко вперед. У нас нет ничего похожего на Руридэн с его светящимися буддами или Дайтокуин Регоку Реэн с его роботизированной системой поиска урн. Наши похоронные бюро считаются высокотехнологичными, если предлагают онлайн-некрологи или транслируют слайд-шоу из фотографий во время похорон.

Во всяком случае, японский похоронный рынок доказывает, что западным странам не обязательно выбирать между технологиями и взаимодействием с телом – можно предложить клиентам оба этих аспекта, не потеряв при этом прибыль. И да, я очень, очень хочу отель для мертвых.

Боливия

Ла-Пас

На Поле Кудунарисе была объемная шапка из шкуры койота, даже с сохранившимися койотовыми ушами. Эта шапка в сочетании с золотыми бусинами в его остроконечной черной бороде делала его похожим на Чингисхана, отправляющегося на съезд торговцев мехами.

– Думаю, донье Эли понравится койотовая шапка, – сказал он и добавил, как будто это все объясняло: – Она наряжает своего кота в костюм джедая.

Донья Эли жила в трех кварталах от главного кладбища города Ла-Пас, в невзрачном домике с потрепанной простыней вместо двери, на улице, вымощенной булыжником. Все дома на этой улице были похожи друг на друга: рифленые крыши, деревянные стены, бетонный пол. Но только в доме доньи Эли была полка с шестьюдесятью семью человеческими черепами в хлопковых шапочках, готовыми оказать внимание своим многочисленным страстным поклонникам.

Эти шестьдесят семь черепов в доме доньи Эли – ньятитас. Название переводится как «плосконосые» или «курносики» – такое милое сюсюканье с черепом. Ньятитас обладают силой соединять живых и мертвых. Как выразился Пол: «Ньятита может быть только человеческим черепом, но не всякий человеческий череп может стать ньятита».

Эти черепа не принадлежали ни друзьям, ни родным доньи Эли. Они приходили к ней во снах и звали к себе, и тогда она шла на кладбища, рынки, места археологических раскопок или в медицинские школы и забирала их. Донья Эли – смотритель черепов. Она делает им подношения в обмен на помощь в чем угодно – начиная с диабета и заканчивая долгами.

Донья Эли сразу же узнала Пола; последние одиннадцать лет он каждый год приезжал в Ла-Пас, чтобы фотографировать ньятитас. (И, напомню, Пола довольно легко узнать.)

– Dónde este su gato? – спросил он. («Где ваш кот?»)

Донью Эли и Пола объединяют два увлечения: первое – их очевидное пристрастие к черепам и второе – наряжать своих котов в костюмы. Пол вытащил телефон и принялся показывать Эли фотографии своего кота Баба, одетого в стиле «Лихорадки кошачьего вечера»[19] – с подкрученными усами, золотой цепью на шее и в парике, и в образе хвостатой Флоренс Найтин-тейл[20] – в униформе медсестры и со стетоскопом.

– А-а-а-а-а-а! – радостно воскликнула донья Эли, узнавая по-настоящему родственную душу.

Но вернемся к черепам. Все они носят одинаковые хлопковые голубые шапочки с написанными на них именами, словно дети в яслях: Рамиро, Карлота, Хосе, Уалдо (нашла его!)[21]. На самом деле их хозяев при жизни звали по-другому; донья Эли сама дала черепам имена, когда они стали ньятитас.

Каждый ньятита доньи Эли обладает индивидуальностью и имеет особый дар. К Карлитосу приходят с проблемами со здоровьем; Сесилия помогает студентам в учебе. Семь черепов, включая Марию и Сиело, оказывают помощь детям и младенцам, они специалисты по детским вопросам. Во рту у черепов торчат листья коки, а все пространство между ними завалено конфетами в ярких фантиках. Среди других подношений от двух-трех сотен их поклонников – цветы, бутылки с содовой, а также целые арбузы и ананасы.

Некоторые черепа считаются более могущественными – крупными авторитетами. Оскар в полицейской шляпе стоит на самой верхней полке. Он – первый ньятита доньи Эли, она заполучила его восемнадцать лет назад.

– Мы потеряли дом, у нас не было ни работы, ни денег, – объяснила она. – И Оскар помог нам встать на ноги. – Донья Эли может с уверенностью сказать, что ньятитас творят чудеса, ведь она убедилась в этом на собственном опыте.

Другой могущественный ньятита – Сандра, и легко догадаться почему. Как минимум четверть ньятитас доньи Эли – не столько черепа, сколько мумифицированные головы, а Сандра – настоящий шедевр. Это самая элегантная и хорошо сохранившаяся голова, которую я когда-либо видела, с пухлыми щечками и милой улыбкой. Кожа покрывает всю поверхность ее лица, включая губы, которые, кажется, весело улыбаются. Две толстые черные с проседью косы обвивают ее голову. Даже ее нос сохранился (что встречается редко и уже не дает возможности назвать ее «курносой»). Как истинная феминистка, Сандра специализируется на финансовых переговорах и бизнесе.

Пол подошел ближе, чтобы сфотографировать Сандру.

– Сейчас! – сказала донья Эли, догадавшись, что он хочет сделать снимок с близкого расстояния. Она взяла Сандру с полки и сняла с нее шапку, демонстрируя прекрасную сохранность головы. Донья Эли осмотрелась в поисках аксессуара получше для портрета Сандры крупным планом. Выходя из комнаты, она протянула голову мне.