Рыбак

Хелен снова засмеялась, забулькала. Жуткому этому звуку будто бы нет конца – он, как и жуткий запах тлена и распада, заполняет шкаф до краев. И тут Лотти осознала – Хелен не смеется, она говорит. Несомненно, в этом страшном журчании и карканье сокрыты какие-то предложения, но язык опознать не получается, а за время в лагере Лотти успела наслушаться всяких говоров. Слова – будто бы лишь потрескивание и хрипение, флегмы, и, задавшись вопросом, не является ли это наречие для Хелен родным, до-американским, Лотти сразу же отбросила эту мысль. На интуитивном, безотчетном уровне Лотти понимала, что этот язык Хелен выучила на дне могилы. То был язык смерти, язык потустороннего, загробного мира, на котором общаются лишь за пределами земной жизни, и Лотти со страхом осознала, что понимает, о чем говорит Хелен.

Не столько понимает, сколько видит – больше, чем видит: вот она еще стояла в темном шкафу, пропахшем смертью, а вот уже смотрела на огромный черный океан, простершийся, насколько хватает глаз. Большие пенные волны вздымаются и опадают, грозовые облака мерцают в темных глубинах неба. Когда Лотти с семьей пересекала Атлантический океан, корабль попал в шторм, и она хорошо запомнила волны, разбивающиеся о киль и палубу. Всходя на корабль, Лотти думала, что он – самое огромное, что она видела в жизни; но когда он скользил вверх и вниз по мрачному водовороту, словно игрушка для ванны, когда его борта стенали от натиска волн, она поняла: вот она, истинная и необоримая громада – океан. Но по сравнению с этим хтоническим морским видением сама Атлантика казалась не больше пруда. Когда перед ее глазами промелькнули огромные спины, вздымающиеся из волн, Лотти сразу поняла, что это не киты – ни у одного из известных ей китовых не было шипов, растущих прямо из хребта, и ни один из китов не мог достигать столь чудовищных размеров. Океан был повсюду. Он не только тянулся к горизонту во всех направлениях, но и довлел над всем, не имел дна и был, как сказал бы преподобный Мэппл, основоположным элементом. Лотти же в своем рассказе выразилась проще: «казалось, пробей в воздухе дыру – и из нее хлынет эта страшная вода».

Хелен продолжала говорить. Лотти слышала ее – вблизи и одновременно будто бы издалека. Она находилась как бы над этой циклопической сценой, будто паря над волнами на воздушном шаре. Теперь она поняла, что воды океана были переполнены, буквально кишели какими-то странными существами, зависшими на поверхности. Их тысячи, десятки тысяч, сотни тысяч… она не могла сказать, сколько, ибо куда ни глянь – они везде, во всех сторонах. Вглядевшись, Лотти поняла, что это головы – головы людей, погруженных в воду по самую шею. Как если бы случилось самое масштабное кораблекрушение в истории и сейчас она лицезрела выживших; только вот эти выжившие не бились и не кричали, как могли бы люди, боявшиеся за свою жизнь. Лотти подумалось, что они уже мертвы – что перед ней море, полное трупов. Она пригляделась к одной из девушек – и зрение обострилось, будто к глазам приставили бинокль. Лицо тонущей обрело ясные черты: она явно замерзла, глаза ее были широко раскрыты, прядь жирных водорослей запуталась в ее неубранных волосах. Ее кожа стала алебастрово-белой, а губы были уже синюшные, но при этом всё еще двигались. Она что-то говорила – низко, монотонно. Сосредоточившись, Лотти смогла различить слова:

– …Хочу, хочу убить их, ненавижу, с того самого дня, как эта тупая свинья, моя драгоценная мамаша, забеременела – разве они все не отвернулись от меня? Да ведь их еще и целых две. И мне с ними теперь возиться, я им как третий родитель, моя жизнь теперь не стоит ничего, все, что мне дорого, – ничего не стоит для них; они ведь такие маленькие, такие хрупкие, я держу их в руках – и думаю: такие мягкие, подрагивающие, как куколки, и на самых кончиках пальцев – я чувствую! – такое желание, такой зуд просто взять одну из них за эту крохотную хлипкую шейку и свернуть ее к чертям собачьим, взять нож – и в одной из них сделать дырку. Я ведь если играла с ними, то сама – пихала, сжимала, синяки ставила, а потом матери говорю: да это ведь они сами, мелкие, неразумные, тупые, они сами упали да ушиблись…

Тут-то Лотти и поняла, что слушает саму себя – свои собственные садистские мысли о Гретхен и Кристине; и страшно не только это, страшно еще и то, что соседние «плавающие головы» – это ее семья, зажатая со всех сторон тесным кольцом бабушек и дедушек, дядюшек и тетушек, двоюродными и троюродными братьями. Все лица застыли, став почти что неотличимыми друг от друга бледными масками, и каждый тонущий вел собственный монолог. Клара сожалела о том, что так и не осмелилась затащить того сапожника, бредущего мимо дома каждую неделю, в постель – он высокий, большие руки и ноги, не говоря уже о шнобеле, быть может, хотя бы он сможет ее удовлетворить. Райнер плевался ядовитейшей желчью в идиотов, окружавших его, скоморохов, которых он вынужден был теперь терпеть рядом с собой; ведь никто не понимал его идей – над всеми довлели мелочные страстишки и сиюминутные желания, хотя, честно говоря, даже самый тупой его коллега превосходил умом любую женщину из его злосчастной семьи… впрочем, стоит ли ожидать иного, когда у тебя на руках целый дом баб? Гретхен, подобно Лотти, желала быть достаточно сильной и смелой для того, чтобы положить подушку на лицо Кристины и снова стать младшенькой, самой первой любимицей. Кристина размышляла о том, что будет, если поджечь конуру собаки, что пугала ее своим лаем всякий раз, когда она шла мимо; да и потом, почему бы на пару с псиной не поджечь и старую полоумную хозяйку, вечно смеющуюся над ее испугом?..

Все эти злые слова кажутся Лотти муравьями, набивающимися в самые уши. Ее голова закружилась, она прижала к ушам руки, но уже слишком поздно – муравьи добрались до мозга и стали пересчитывать тоненькими лапками ее извилины. Отдалившись от вод и теряя волшебную остроту зрения, она взмыла выше самых высоких волн. То не океан ревет, вдруг поняла она, то величественный нестройный хор голосов завывает мрачную песнь о гневе, боли и разочаровании. Она повисла где-то в ионосфере, всё слушая глас Хелен, вещавшей из мрака, и воды морские вдруг устремились к ней. Они волновались и бушевали, будто мир вдруг стал гигантским котлом, дышащим из-под приоткрытой крышки паром. Людей в этом котле разбросало по сторонам… Но даже это, насколько могла видеть Лотти, не заставило их умолкнуть. Что-то приближалось. Лотти чувствовала, как что-то поднималось, рассекая океан надвое, из невообразимых глубин. Лотти слышала, как поднимался голос Хелен, чувствовала куль с миндалем, прижатый к груди. Что-то надвигалось – Лотти видела, как очерчивался все яснее контур существа, что было больше, чем все, что она повидала за жизнь, больше, чем тот корабль, что привез ее в Америку, больше, чем Бруклинский мост, чем плотина, которую ее отец помогал строить. Монстр приближался, увеличивался в размерах, покуда не раздробил поверхность океана, и первое, что увидела Лотти, – пасть, титаническую горловину, что была утыкана похожими на крюки зубами, каждый размером с дом. Водопады низвергались в это вечно голодное горло, и сотни людей исчезали в нем. То была будто бы пасть огромной змеи – твари из древних мифов, столь большой, что обернуться вокруг земного шара и тяпнуть саму себя за хвост ей ровным счетом ничего не стоило бы.

Лотти видела, как этот огромный рот захлопывался, как рваные его края бежали навстречу друг другу, и понимала, что, когда их встреча произойдет, она будет поймана и утащена в то место, которое это чудовище зовет домом. Она пробовала подняться выше, в безопасную высь, но у нее не получалось – она и так была настолько высоко, насколько возможно. Хелен кричала, а монструозные челюсти всё приближались – сам размер твари грозил уничтожить Лотти, задуть ее, как свечу на ветру. Напрягшись, Лотти нажала на куль с миндалем так сильно, как только могла, и мгновенная вспышка боли спасла ее. Не думая, она сжала куль, замахнулась им и швырнула изо всех сил на звук голоса Хелен. Челюсти выросли по обе стороны от нее – каждая выше любого из существующих зданий, – и тут куль угодил аккурат Хелен по лицу.

Безумный речитатив мертвячки прервался. Титанические челюсти, черный океан и сонмы его насельников исчезли в мгновение ока. Лотти снова вернулась в затемненный шкаф; вся сила ушла из нее, и она приникла к стенке. Вобрав в себя полные легкие воздуха, подпорченного зловонием Хелен, Лотти услышала, как вновь забилось ее сердце – с такой силой, что кажется, еще немного, и ее им попросту стошнит.

Нутро шкафа вращалось вокруг некой незримой оси, и она закрыла глаза. Если это и помогло, то лишь немного. Она услышала, как Хелен шаркающей походкой движется к ней, и сделала то, что стоило сделать уже давно: начала кричать – так громко и так долго, как только могла. Когда Хелен запечатала ей рот холодной и мокрой ладонью, Лотти принялась бить по ней руками. Мертвячка не осталась в долгу, колотя ее головой о стенку шкафа. Фейерверки вспыхивают где-то в глубине сознания Лотти, и она то падает в краткосрочные обмороки, то возвращается обратно. Кто-то стал стучать в дверь шкафа, кричать, чтоб ему открыли, – этот голос быстро перерос в хор голосов, в числе которых была и Клара. Хелен зашипела, но не на своем тлетворном наречии, а просто выказывая досаду. Подняв Лотти в воздух, она обернулась к двери, не обращая внимания на отчаянное сопротивление своей жертвы.

– Он ждет, девочка, – произнесла она. – Он всегда будет тебя ждать.

Лотти полетела вперед; где-то секунду она пробыла в подвешенном состоянии, а после врезалась в двери шкафа. Те распахнулись, выплевывая ее на руки собравшейся снаружи толпе. Коллеги Лотти, не ожидавшие атаки, сразу же уронили ее, а кто-то еще и упал сверху.

– Помогите мне, – придушенно воззвала Лотти. – Пожалуйста, она здесь.

Клара выволокла дочь из столпотворения, заключив ее в крепкие объятия. Лотти прижалась к ней крепко-крепко, как в детстве.

– Что с тобой? – спросила Клара. – Это что, все из-за мешка миндаля?

Шутку матери Лотти встретила слезами. Она продолжала плакать, пока Клара выводила ее из шкафа и из пекарни. Она плакала всю дорогу домой, и даже после того, как Клара раздела ее и уложила в постель. Даже провалившись в беспокойный сон, она продолжала рыдать.

Что до Хелен – та ушла, исчезла из шкафа, будто раскрыла невидимый портал во мраке и шагнула в него. О ее присутствии напоминали лишь грязные следы и тошнотворный запах, отравивший воздух пекарни. По этим следам Клара сразу поняла, что произошло, и не медля отвела Лотти домой, в безопасность. Почему Хелен вздумала напасть на дочь, Клара не уверена, но догадывается, что это как-то связано с книгами Райнера, над которыми он просидел большую часть прошлой ночи.

XII

Райнер добежал до двери. У самого дома он почти убедил себя в том, что все, что случилось с Лотти, – прямой результат его изысканий прошлой ночью, тех самых, на которые он намекал Итало. Выражение лица Клары, встретившей его на кухне, подтвердило – опыты незамеченными не остались. Узнав о том, что Лотти столкнулась с Хелен, Райнер жутко переволновался. Несмотря на то что Клара настаивала оставить девочку хотя бы пока в покое – мол, на ее долю за день и так достаточно перепало, – Райнер настоял на том, чтобы увидеть ее. Он поклялся, что будет молчать, но едва увидел Лотти, лежащую на постели и все еще слабо рыдающую, придушенный звук вырвался из его горла.

– Вернись! – яростно прошептала Клара, но он прошел к кровати Лотти, на которой обычно спали все сестры сразу, и присел на краешек. Лотти не проснулась. Райнер потрогал ладонью ее лоб и отдернул пальцы, будто коснулся открытого пламени. Уткнув взгляд в пол, он ссутулился и стал что-то бормотать – Клара не смогла различить и слова, стоя у двери. Встав, Райнер быстрым шагом вышел из комнаты.

– Что это такое? – спросила Клара, когда они закрыли дверь. – Что с ней?

– Она больна, – ответил Райнер. – Эта женщина… эта тварь… что-то с ней сделала.

– Что?

– Я не знаю точно. Считай, что она отравлена.

– Отравлена? – ахнула Клара.

– Да, – сказал Райнер. – Но не тело отравлено, а душа.

– Ты говоришь загадками! Нам отпаивать ее лекарствами или звать священника?

– Пострадала та часть Лотти, которую мы не можем видеть или трогать. Это главная часть в каждом из нас. Поэтому и тело – то, что мы можем видеть и трогать, – сейчас мучается.

– Мы можем ее вылечить? – спросила Клара.

– Я дал ей благословение, которое немного поможет, – ответил Райнер.

– Значит, послать за преподобным Гроссом?

– Да нет же, – фыркнул Райнер. – Чем нас спасет священник? Люди вроде преподобного Гросса только и могут, что день за днем проводить в думах о том, в чьей голове водятся нечистые мыслишки, а по факту о том, чьи головы вообще еще способны думать. С тем же успехом можно попросить Кристину или Гретхен излечить Лотти наложением рук.

– Кто же тогда, скажи мне, кто тогда поможет нашей дочери? – Прежде чем Райнер ответил, она добавила: – В твоих книгах, надо полагать, что-то сказано об этом? Все это друг с другом связано, не так ли? Чернокнижник, оживший мертвец, болезнь души – это же всё звенья одной цепи: разомкни одну, и посыплются другие.

– Всё не так просто.

– Но почему?

– Потому что все эти случаи – не звенья цепи, – сказал Райнер. – Связи между ними куда более тонкие, сложные. Это как отношения Солнца и планет, планет и их лун и связи этих лун с Солнцем.

– То есть это вне твоего влияния, – сухо подвела итог Клара.

Райнер застыл.

– Я этого не говорил. Я – один из немногих людей, кто может хоть как-то повлиять на ситуацию, пусть даже в малой степени.

– Этого все равно недостаточно, – осадила его Клара. – Недостаточно, чтобы вернуть эту женщину туда, где ей место, недостаточно, чтобы помочь нашей дочке.

– Все сложно! – бросил Райнер. – Половина того, что написано в тех книгах, не имеет смысла, а другая половина – форменное безумие.

– Мне все равно, – ответила Клара. – Если твои фолианты могут помочь Лотти, то бери их и выясняй, что можно сделать. Никаких оправданий я не приму. Не хочу, чтобы ты терял время, гадая, как расшифровать какую-нибудь там закорючку – как «а» или как «один». Тебе следовало быть решительнее, и тогда ничего бы этого не случилось. Теперь-то уж точно медлить нечего. Действуй сейчас.

Хоть и прошло десять лет, прежде чем Клара рассказала об этом разговоре Лотти, она все еще помнила ярость, вспыхнувшую в глазах своего мужа. Осталось не так уж много того, чем Райнер мог гордиться; прибыв в Америку, он вынужден был довольствоваться весьма скромными дарами свыше, и, как показала практика, верней всего было принимать их с улыбкой. Он принял диктатуру сестры Клары в пекарне, принял критику коллег-каменщиков, даже принял поправки своих детей к собственному разговорному английскому. И все это время он дорожил лишь своим образованием – царством, в которое никто не смел вторгаться и в котором он все еще был непревзойденным и всевластным. До того как началось все это безумие, ему удавалось каждую ночь украдкой посвящать немного времени той или иной книге. Клара притворялась, что не видит, как его губы беззвучно двигаются, как палец мечется от слова к слову, когда он зачитывал воображаемую лекцию. Хоть он никогда и не говорил о своих чаяниях вслух, Клара знала, что он втайне мечтал найти должность в американском университете и восстановить репутацию, от которой пришлось отказаться. С ее стороны атака на последний бастион его гордости и самоуважения стала предательством того рода, на которое способен только кто-то очень близкий и любимый. Она знала, что ступила на слишком тонкий, слишком опасный лед, и пока Райнер изо всех сил пытался найти ответ, она сказала:

– Я послала Гретхен и Кристину посидеть у Регины. Сама пойду туда же, помогу им. Бедной женщине и так приходится нелегко со всей этой оравой детишек. А ты пока помоги своей дочери.

Сказав это, она удалилась.

XIII

Поскольку Клара не видела, что сделал Райнер, и поскольку Лотти была без сознания, остается лишь догадываться о том, что произошло дальше.

Без сомнения, Райнер раздумывал над лучшим ответом на нападки Клары, едва дверь за ней закрылась. Знаете, как это бывает: быть может, он мерил шагами кухню, пытаясь взять свой гнев в узду. В конце концов он решился и достал книги из того места, где прятал их. Много лет назад, еще в Германии, незадолго до того как над репутацией Райнера нависли тучи, Лотти увидела одну из книг. В то время она не знала, на что смотрит, только в беседе с преподобным Мэпплом она смогла отыскать заново это воспоминание и понять его смысл. Она шпионила за своим отцом, всматриваясь в замочную скважину в двери кабинета просто потому, что он строго-настрого запретил и ей, и сестрам беспокоить его во время работы. Лотти заметила, как он открыл один из застекленных книжных стеллажей ключом, нанизанным на цепочку часов. С самой высокой полки он достал большой и узкий том. Зажатый в простой серый переплет, том был опутан цепью с замком, который Райнер открыл вторым ключом со своей часовой цепочки. Сев за стол, он раскрыл книгу, и Лотти могла поклясться тогда, что комната потемнела, как будто воздух в кабинете отца наполнился маленькими крупицами тьмы, из-за которых фигура отца утратила четкие очертания. Из-за этого она не могла сказать наверняка, было ли то, что она увидела дальше, чем-то бо́льшим, чем просто обман зрения, но страницы книги, похоже, источали черное сияние, поглотившее лицо отца. Лотти убежала прочь от этого зрелища, не беспокоясь о том, что Райнер может услышать ее, и всю неделю держала дистанцию между ним и собой. Когда увиливать было бесполезно, когда нужно было обнять его, она всеми силами старалась не содрогаться, когда ей на глаза попадались крошечные хлопья мрака, уцепившиеся за щеку отца подобно маленьким пятнышкам пены для бритья, которые он забывал смыть. Долгие годы после того случая она просыпалась посреди ночи, объятая страхом, – ей снилось, что отец, сидящий за столом, поворачивается к ней, и вместо лица у него огромный, зияющий черной пустотой провал.

Итак, пока Райнер взирал на черные глубины, выползающие со страниц в реальность, Клара в нескольких улицах от него говорила с Итало и Региной. Лотти пребывала во власти черных вод, вслушиваясь в бесконечные монологи грешников. Противнее всего ей было слушать злонамеренную копию самой себя – каждое слово темного двойника повергало ее во что-то большее, нежели просто отвращение. «Демоническая» Лотти не лгала – вот что было хуже всего; «хорошая» Лотти всегда пыталась сделать из своей души сад, а теперь явилось это черное отражение и вскопало почву ее рассудка, обнажив нечто скользкое и мерзкое, страшащееся дневного света.

Наверное, современному обывателю ее реакция показалась бы наивной, если даже не наигранной. Мы-то гораздо больше привыкли к мысли, что человек – это бездна тьмы под лучами света. Но то, что испытывала Лотти, было несравненно сильнее простого осознания пуританкой собственной греховности. Твердь ушла у нее из-под ног, слова, произносимые темным двойником, срывались также и с ее губ. Ее разум сделался хрупким и замерзшим, как корка льда на зимнем пруду; ее собственные мысли стали вялыми из-за холодной воды, заполнившей голову до краев. Только ужас, засевший в ней, казалось, был способен пережить тот холод, что поселился внутри. Ужас метался внутри неутомимой полярной лисицей, которой стремительное падение температуры было нипочем. Когда станет слишком холодно и ее разум окончательно замерзнет, останется лишь этот маленький подлый зверек – ужас.

Клары не было дома всю ночь – она отказалась от предложения Итало и Регины лечь на их кровать и осталась сидеть за столом, выкуривая сигарету за сигаретой. Многое из того, что преподобный Мэппл узнал о ней, говорило о том, что при жизни она была женщиной, к особым волнениям не склонной, немного даже безжалостной. Но та ночь, надо думать, изменила и ее. Ей предстояло провести долгие часы в раздумьях о родине, об ушедшем доме, где она была полноправной хозяйкой, о той поре, когда ее мужа все еще уважали и ценили. Она думала о старой жизни и понимала, сколь сильно теперь от нее далека. Помнит ли она, когда Лотти первый раз заболела, заболела всерьез, о том, как она сидела с ней? Конечно. Как же о таком не помнить.

XIV

Возвращаясь домой с Гретхен и Кристиной на следующее утро, Клара встретила у дверей Райнера. Лицо у него было изможденное, но глаза сияли – подобного она ранее не наблюдала. Это сияние не являлось отраженным светом стороннего источника, но будто бы чем-то подобным и было – просто источник был незрим для всех остальных. Клару оно пугало: не походил этот свет на теплый солнечный, так холодно и беспощадно могла бы блестеть молния. За весь их брак у Клары лишь пару раз возникал страх перед Райнером – в те моменты, когда его темперамент давал о себе знать столь резко, что она ожидала от него удара. Притом не было такого случая, чтобы она боялась за него – даже когда он рассказывал ей о своих тайных исследованиях и той ужасной цене, которую за них приходилось платить, или когда устроился на трудную работу каменщика, не имея ни малейшей подготовки, никакой, хотя бы даже поверхностной, к ней склонности. Она верила в мужа, в его противоречащую общей рассеянности основополагающую способность позаботиться о себе в любой ситуации. Это качество она ценила в Райнере больше всего – то, как он пробуждал веру в себя. Теперь же, наблюдая за танцем ледяного пламени в его глазах, она видела Райнера этаким беспечным естествоиспытателем, прогуливающимся посреди страшной грозы с длинным металлическим шестом в руке. Ее пробрал озноб при осознании – к чему она, быть может, подтолкнула его; она вдруг поняла, что может потерять не только дочь, но и мужа. Но уже ничего не попишешь. Стараясь держаться твердо, она велит Кристине и Гретхен забежать домой и собраться как можно скорее, дабы не опоздать в школу. Когда они скрылись внутри, Клара взглянула в странные глаза Райнера и спросила:

– Ну что? Получилось?

– Посмотрим, – молвил он в ответ. Миновав жену, он направился к дому Георга и Хелен. В правой руке у него был хороший серебряный нож из чемодана, спрятанного в подножье их с Кларой кровати. Подойдя к двери соседского дома, он начал резать по ней – его рука взлетала и опускалась, выписывая длинные дуги и косые черты. Кажется, он хотел что-то написать. Но вот его рука опустилась, он что-то неразборчиво произнес и двинулся к той стороне дома, что была скрыта от взгляда Клары. Она подметила, что нож он держал при этом у самой груди, почти вплотную к сердцу. Оставив отметки на задней стене, он проговорил еще пару непонятных слов – судя по всему, не то же самое, что в первый раз, – и перешел к следующей. Да, вне всяких сомнений, он что-то писал, но язык Клара опознать не могла – да и был ли это язык? Символы вихрились и клонились под невообразимыми углами, переплетались сами с собой и будто бы двигались, заставляя глаза болеть. Помотав головой, Клара стала тереть глаза, дабы прогнать образы странных форм, извивающихся где-то под самой сутью этих письмен. Они пропали быстро, и когда она отняла ладонь от лица, Райнер уже вернулся ко входу в соседский дом, держа нож занесенным высоко над головой. Его он вонзил прямо в землю у своих ног – лезвие завибрировало, свет заходил вверх и вниз по его острым граням.

На этом ритуал завершился. Оставив славный обеденный нож торчать в грязи, Райнер вернулся к Кларе, застывшей в дверях. Все проделанное им очень походило на некий обряд… И странное дело, в походке его откуда ни возьмись появилась пружинистость, которую Клара не наблюдала уже много лет – и уж точно ни разу в этой стране, на этой земле. Порой именно таким вот уверенно-прытким шагом он возвращался домой из университета – Клара замечала его из окон гостиной и знала, что он в тот день совершил нечто значительное, решил какую-то особо сложную задачу, выиграл ожесточенный спор. В этой походке в равных пропорциях были смешаны радость, уверенность и высокомерие, и Клару, наблюдавшую ее вновь, вдруг переполняет внезапная ностальгия, чуть омраченная подспудной тревогой. Когда Райнер подошел вплотную, нервозность Клары возросла. Странное свечение теперь не только у него в глазах – оно расширилось, охватило его щеки и лоб, и чем больше его было, тем меньше оно ей нравилось.

– Что ты сделал? – спросила Клара, когда Райнер прошел мимо нее в дом.

– Бочку, – сказал Райнер и ухмыльнулся.

– Не говори загадками. Что это за ритуал?

– Я поймал ее в ловушку.

– Ее? Ты про Хелен?

Райнер кивнул.

– Она больше не Хелен, – добавил он.

– Я-то знаю, – ответила Клара. – Мне все равно, кто она, если это поможет Лотти.

– Это предотвратит возможные ухудшения. Лотти погружена в транс…

– Ты говорил, что ее отравили.

– Просто использовал более понятные слова. Теперь я лучше понимаю, что ее скосило. Она смотрит в подобие зеркала и не может оторвать взгляд. То, что я сейчас сделал, – своего рода укрыл зеркало тканью. Но она все еще подвержена его влиянию, все еще в трансе. Как в сказке про Белоснежку – даже после того, как отравленное яблоко выпало из ее руки, в горле остался застрявший кусочек. Нужен принц, чтобы спасти ее. К сожалению, – усмешка все никак не сползала с его лица, – у нас прекрасных принцев под рукой нет. Есть только я и кучка моих книг. В книгах сказано, что разрушать заклинание, под которым находится Лотти, опасно. Я должен быть осторожен, иначе Лотти пройдет сквозь зеркало и затеряется навеки. Поэтому нам следует действовать осторожно и неспешно. Заточить Хелен – наш первый ход.

– Каким же будет второй? – спросила Клара.

– Мы оставим ее там, – ответил Райнер. Увидев тень паники на лице Клары, он добавил: – Ненадолго. Нужно выждать несколько часов. Она должна быть ослаблена.

– Чтобы ты смог уничтожить ее?

– В конце концов – да, я уничтожу ее, – кивнул Райнер. – Но сначала я заставлю ее дать ответы на все мои вопросы.

– Какие вопросы?

– Хелен – не корень зла в этой истории и не причина бед с Лотти. Всему виной…

– Мужчина из большого дома, – закончила за него Клара.

– Именно. Возможно, и он сам – не первоначальная сила, но не думаю, что есть смысл углубляться. Думаю, у меня выйдет остановить этот кошмар, если я справлюсь с ним. Проблема только в том, что я ничего о нем не знаю. Вот почему мне нужно допросить Хелен. Как только я выведаю у нее все, что смогу, я буду лучше готов к встрече с ее хозяином.

– И что же ты с ним сделаешь? – спросила Клара.

– С ним? – эхом откликнулся Райнер. – Сказал же тебе – пока что не знаю.

– Я тебя услышала. Мне интересно вот что: если ты о нем ничего не знаешь, с чего ты так уверен, что сможешь с ним совладать? К примеру, как ты отделаешься от Хелен?

– Да проще простого, она ведь вся – просто форма воды. Что до ее хозяина… – Райнер нахмурился. – Не знаю, смогу ли я победить его. Не уверен. Если он просто дилетант, из той породы, что любит поиграться в чертовы игры – ну, вроде меня, – я совладаю с ним довольно быстро. Если же дело посерьезнее, если он настоящий ein Schwarzkunstler, то исход куда более туманен. Думаю, я вполне смогу, скажем так, скомпрометировать его – и он больше не будет нас беспокоить. Само собой, я могу ошибаться.

– Кто бы ни был этот человек, – сказала Клара, – он должен быть, как ты сказал, из числа дилетантов. Что могло понадобиться истинному чернокнижнику в этом месте?

Райнер пожал плечами:

– Кто знает? Их мотивы зачастую непонятны, загадочны. Они появляются в странных местах: в маленьких деревушках, посреди лесов, на вершинах гор. Вспомни же сказки, всех тех ведьм и волшебников с домами в чащах. Может, они ищут уединения. Может быть, есть что-то особое в тех местах, где они предпочитают жить. Может быть, ткань мира там тоньше. Может быть, там слышнее те звуки, которые они улавливают нечетко, а простые люди – и вовсе не различают.

– Ты думаешь, здесь – одно из таких мест? – спросила Клара, обведя рукой лагерь.

– Об этой части страны ходит множество историй – вспомни хотя бы рассказы Ирвинга, его Рипа ван Винкля, встречавшего в здешних горах крохотный народец.

– Твой Ирвинг – то еще трепло. Просто взял и украл истории из немецких источников. К этому месту они не имеют никакого отношения.

– Одни и те же истории могут иметь отношение к разным местам, – ответил Райнер. – И к разным временам тоже. Место и время не имеют значения. Имеет значение то, что я запер Хелен. Она больше не может расхаживать по округе и творить пакости. Лотти огорожена от прямой угрозы. Когда я вернусь с работы, мы положим всему этому кошмару конец.

Клара поверила своему мужу, но ей совсем не улыбалось ждать исхода до позднего вечера. Само собой, в тот день она не пошла в пекарню. Даже если бы ей удалось убедить себя в том, что с Лотти больше ничего страшного не произойдет, что Хелен не покинет свой дом через дорогу от них, – пусть Райнер говорит, что он для нее теперь ловушка, кто может сказать наверняка? – ей все равно кажется, что ее место здесь. Когда муж ушел, озаренный изнутри странным светом, она пододвинула стул к постели Лотти и уселась на него. Теперь оставалось лишь ждать.

Время для нее не прошло быстро. Так всегда бывает – как бы вы ни хотели, чтобы оно пролетело в один миг, время тянется как назло. Лотти не просыпалась, но сон ее будто бы стал более спокойным. В ее сознании словно опустился занавес, отгородивший образ черного океана и собственного обозленного двойника, – теперь она пребывала в пучине тумана. Ей все еще был слышен плеск страшных волн, но туман укрыл ее от самого худшего. Будучи еще далеко от спасения, она по меньшей мере умиротворилась.

XV

Когда Райнер, позже тем же днем, шел к своему дому, с ним набрался небольшой отряд мужчин: Итало, парочка братьев, Анжело и Андреа, тоже итальянцы, и парень по имени Якоб Шмидт.

Пусть фамилия у него была такая же, как и у Райнера, их ничто не связывало. Якоб был австрийцем – высоким, пышноволосым брюнетом с большим круглым подбородком, близко посаженными к сломанному некогда носу глазами и ухоженными усами. Из-за сильного акцента он зарекомендовал себя немногословным, но это не мешало ему проявлять симпатию к Лотти – она была его любимой работницей пекарни. От Клары его интерес, само собой, не укрылся, и она частенько поддразнивала дочь по этому поводу – неизменно вгоняя ту в краску. Со временем об этом прознал и Райнер – и твердо заявил, что не для того он оставил родину и пересек океан, чтобы его дочь вышла за какого-то там австрияка. Что за счеты к этому народу у него были, неизвестно; но, так или иначе, Райнер не стал возражать, когда Якоб напросился к нему в отряд.

Именно от Якоба Шмидта Лотти узнала о событиях, имевших место в оставшиеся часы того дня, пусть и почти через двадцать лет. Ни ее отец, ни мать, ни Итало не сказали ничего о том, что случилось сначала в доме напротив, а затем в особняке Дорта. Сказать, что Лотти приняла предложение руки и сердца Якоба единственно ради знания о том, что же творилось в те часы, когда ее душа болталась где-то между небом и землей, было бы нечестно – он был славным работягой, добросердечным, готовым сделать все, что в его силах, чтобы ни она, ни их будущие дети не знали черных дней. Куда честнее было бы сказать, что помощь Якоба в тот день была оценена Райнером по достоинству – и когда тот пришел просить руки его дочери, он забыл о своей неприязни к австрийцам и благословил их союз.

К тому времени как муж Лотти решился рассказать ей обо всем, ее отец уже пять лет как лежал в могиле – туда его свело то, что некогда звалось в народе восстарением. Сейчас подобное назвали бы, скорее, синдромом Альцгеймера; так или иначе, недуг сей в считанные годы разрушил личность Райнера, оставив после себя лишь опустошенную оболочку, что позже была вырвана рукой смерти без особых усилий. Вскоре после смерти мужа Клара перебралась в Бикон, к семье самой младшей дочери – Кристины. Когда Лотти собрала наконец все крупицы истории воедино, лет ей было примерно столько же, сколько ее родителям на момент тех событий, и, скорее всего, сей факт определенным образом повлиял на ее восприятие истины. То, что произошло в те несколько дней, нависало над остатком ее жизни подобно горной круче, в тени которой ей суждено было прозябать до самой смерти.

XVI

Райнер и его группа не стали терять время. Промаршировав по улице к дому, где когда-то жили Георг и Хелен с детьми, они задержались поглазеть на странные метки, коими он ныне был испещрен. С собой мужчины взяли рабочие топоры; клерк, у которого Райнер испросил разрешения на них, не стал возражать, да и в целом предприятие получило молчаливое одобрение народа. Все уже знали о том, что творится, и о растущем участии Райнера во всех этих событиях; и раз уж он и еще четверка парней решили всю эту кашу расхлебать, то всеобщего блага ради пусть поступают так, как им вздумается.

Райнер остановил свой отряд у входной двери в дом ожившей мертвячки. Серебряный нож, воткнутый им в землю, все еще вибрирует, что чудно́, ведь прошла уже добрая часть дня с завершения обряда. Все чувствуют: какая бы сила за тем ни стояла, она отравляет воздух кругом, наполняет их рты привкусом металла, крутит их кишки почище прокисшего молока.

Райнер попросил у Итало перочинный нож, тот достал его из кармана брюк и без лишних слов передал. Этим ножом Райнер вырезает три метки на рукояти сначала своего топора – чуть пониже лезвия, – а потом и на топорах остальных. Первые две метки образуют некий символ, похожий не то на крест, не то на букву «х», третья же метка вихрится вокруг тех двух столь странной арабеской, что кажется почти невозможным то, что Райнер вырезал ее небрежным, практически мгновенным росчерком лезвия. Трудно было сказать, где та линия начиналась и где заканчивалась – чем дольше Якоб вглядывался в нее, тем больше новых и неожиданных деталей замечал. Он слышал, как Райнер что-то говорил им, давал какую-то команду, но слова эти на слух не имели ни намека на смысл. Третья метка, как ему вдруг показалось, поднырнула под первые две и ушла в какую-то тайную, сокрытую до поры глубь. Над этой глубью он будто бы парил – высоко, еще выше, еще…

А потом Итало пихнул его в бок и сказал:

– Очнись! Он сказал, что нельзя пялиться на нее долго.

Якоб в ответ вяло кивнул – голова его нещадно кружилась.

– Ты в порядке? – уточнил Итало.