Покраснев, Якоб кивнул.
Пометив последний топор, Райнер сложил нож и возвратил Итало; тот принял его, зажав между большим и указательным пальцами, будто лезвие только что окунули в какое-то очень ядовитое варево. Усвоив урок, Якоб изо всех сил старался не смотреть на простую дощатую дверь в дом, по которой вился вырезанный Райнером поутру узор – вился сам по себе, как клубок гадюк. Он устремил взгляд на землю – туда, где нож все еще выплясывал дикий мерцающий танец. Когда Райнер нагнулся и потянул нож на себя, лезвие как-то вдруг растянулось – грани его утратили четкость. То, что упокоилось в переднем кармане штанов Райнера, напоминало скорее кинжал или даже меч – и Якоб, наблюдавший за всем этим, даже решил, что ненароком тронулся умом.
– Вы же все знаете об этой женщине, о Хелен, не так ли? – спросил Райнер, и бедные нервы Якоба натянулись еще туже. – Она была мертва, а теперь жива снова. Теперь она расхаживает по округе, втолковывает людям то, что знать им не положено, угрожает нашим семьям. Но мы здесь, чтобы положить этому конец. На весь сегодняшний день я заточил ее в этом доме. Я изменил его так, чтобы он отнимал силу, что поддерживает ее, сделал ее слабой. Но, хоть мощь ее и преуменьшена, она все еще представляет опасность. Она может поведать вам много плохого, много ужасного о вас самих либо о ваших близких. Это ее последнее оружие, и она будет использовать его на полную. Игнорируйте ее. Это непросто, но только так мы сможем взять над ней верх.
Прежде чем кто-то смог что-то сказать или даже заявить, что на подобное не подписывался, что прямо сейчас пойдет домой, Райнер подошел к входной двери и толкнул ее. У Якоба сложилось впечатление, что символ на двери повис в воздухе, обернувшись вокруг Райнера, когда тот прошел через него. Набрав полную грудь воздуха, Якоб последовал за ним.
Внутри дом пропах влажной землей и гнилью – волна тошноты прокатилась по горлу Якоба, он закашлялся и прикрыл глаза рукой. Идти вперед – все равно что пытаться дышать через грязь, и ему было слышно, как кашляют и сыплют проклятиями остальные из отряда; но вскоре легкие каким-то чудом привыкли к этой ужасной смеси, что вытеснила из дома Хелен нормальный воздух. Когда глаза перестали слезиться, Якоб понял, что именно источает жуткую вонь: стены, потолок, пол, все убранство комнаты, в которую они попали, было укрыто слоем густой черной плесени. Не представлялось возможным даже определить, где находятся окна. Комнату заполнял серый рассеянный свет. Плесень целиком пожрала кухонную плиту, сплела меж собой трио стульев, выставленных вдоль дальней стены, стол превратила в огромную поганку. Если что-то и избежало поражения этой темной гадостью, то только женщина, стоявшая посреди комнаты в самом центре большой лужи темной воды.
Якоб понял, что перед ним – та самая Хелен; понял, что смотреть ей в глаза не должен. Но трудно было отвести взгляд о той, что была на устах у всего лагеря в течение последнего месяца – сначала из-за своей смерти, потом из-за чудесного возвращения к жизни и в конце концов из-за посеянной ею смуты. О встрече с ней рассказывало небылицы столько людей, что в итоге в воображении Якоба сложился крайне противоречивый, монструозный образ: горбунья с уродливо искривленной правой рукой, чьи юбки издают странный шорох, чья тень не остается на месте, но шныряет кругом нее, как собака на длинном поводке. Лучше бы он на нее не смотрел.
Увиденное им служило наглядным уроком по различению слухов и реальности. Правая рука Хелен свисала вдоль ее бока, но кривой не была – черные отметки и впадины на ней были лишь бледными последствиями побоев, нанесенных молотком Итало и сковородкой Регины. Ее платье походило на драпировку, наброшенную поверх груды камней, но лишь из-за травм, полученных перед смертью. Что касается ее тени – хоть ту трудно было увидеть во мраке, Якоб все же счел, что она не движется. Что привлекло его внимание – так это то, что женщина промокла с головы до ног, как будто ее окатили водой из бочки за секунду до того, как Райнер вошел в парадную дверь. Ее волосы и платье буквально сочились, кожа блестела так сильно, что казалось, сами ее поры выделяют эту странную влагу… но всему виной, надо полагать, было лишь размытое освещение. Слухи были верны лишь в одном: глаза женщины были подобны тусклым золотым монетам, в которых кто-то насверлил сразу несколько дыр-зрачков. Повернись эти глаза в его сторону, Якоб сразу бы отвернулся, но Хелен смотрела только на человека, что стоял ближе всего к ней – на Райнера. Поза того была раскованна, будто у профессора перед лекционным залом, адвоката перед присяжными, священника перед алтарем. Рабочий наряд Райнера, его груботканые рубашка и брюки, отмеченные пылью дневных трудов, казались почти комично неуместными – в тот миг ему полагалось быть облаченным по меньшей мере в костюм, а верней всего – в одеяние ученого или священнослужителя.
Разлепив губы, мертвячка издала низкий горловой смешок. Якоб переступил с ноги на ногу. Смешок перерос в полноценный приступ смеха, разматывающийся, как нить от ткацкого станка, – почти осязаемый. В самом сердце этого смеха что-то было – некий посыл, предназначенный одному ему, посыл чрезвычайно важный, что-то насчет Лотти и его самого. Если сосредоточиться, то почти можно разобрать слова, но…
– Умолкни, – велел мертвячке Райнер.
И смех оборвался. Хелен скорчила гримасу. Якоб потряс головой – как и остальные.
– Кто твой хозяин? – спросил Райнер.
И Хелен ответила – голосом, в котором был слышен скрежет скал о скалы, от которого и у Якоба, и у остальных сжалось нутро:
– Не для тебя его имя звучит.
– Кто твой хозяин? – повторил Райнер.
– Спроси Вильгельма Вандерворта, – бросила Хелен.
Услышав это имя, Райнер еле заметно содрогнулся. Он открыл рот, помедлил, затем спросил в третий раз:
– Кто твой хозяин?
– Рыбак, – ответила Хелен.
Этот ответ Райнера устроил – он кивнул.
– Зачем он прибыл сюда?
– Чтобы порыбачить, – сказала Хелен со шкодливой улыбкой на устах.
– Почему же он рыбачит здесь?
– Здесь воды залегают глубоко.
– И что же он намерен поймать?
– Ничто.
После короткой паузы Райнер поправил себя:
– Я имел в виду – кого он намерен поймать?
– Намерен, – эхом повторила Хелен.
– Кого? – настоял Райнер.
– Тебе его имя знать не должно, – парировала Хелен.
– Кого?
– Ты не вынесешь даже его звука.
–
Что именно ответила Хелен, Якоб не понял – этого слова он ни разу в жизни не слышал. Что-то вроде
– Ерунда, – произнес он. – Не посмел бы этот твой рыбак ловить его.
– Ты спросил, я ответила. Ты предпочитаешь услышать другое имя? Тиамат, Ёрмунганд, Левиафан[11]…
– Говори правду! – вскричал Райнер. – Следуй Соглашениям!
– Я следую Соглашениям, – промолвила Хелен. – Не вини меня за правду, которую не в силах принять.
– Но у него нет и не будет такой власти!
Хелен пожала плечами.
– Это уже его заботы.
– Но последствия…
– Меня они не касаются.
– Сколь много работы ему осталось?
– Немного.
– Он соткал веревки?
– Из волос десяти тысяч мертвецов.
– Он выплавил крючья?
– Из мечей ста мертвых королей.
– Он установил границы?
– К чему ты терзаешь меня своими допросами?
– Он установил границы?!
– Беги домой – и у тебя будет время облобызать жену на прощание.
–
– Он к тому близок, – произнесла Хелен.
Райнер повернулся к остальным – на его лице лежала глубокая тень – и молвил:
– Нам следует уйти. Сейчас же.
– А как быть с ней? – спросил Итало.
Даже не удостоив Хелен взглядом, Райнер сделал резкий выпад левой рукой, будто отбрасывал от себя что-то. В тот же миг образ Хелен потускнел и ее тело расплескалось по полу затхлой водой – разлетевшиеся по сторонам вонючие брызги заставили всех с криком отпрянуть. На один миг Якоб узрел, что ее тень все еще пребывала на своем месте – разве что билась в агонии. После он услышал крик, несущийся из каких-то заоблачных далей, крик столь сильный, что ноги сами повлекли его тело к выходу. Снаружи Якоб изрядно удивился тому, что кричал, как оказалось, не он сам, а Андреа. Мужчина стоял, прижав руки к бокам, выпучив глаза и округлив губы, из коих в вечернее марево исторгался пронзительный вопль. Якоб подумал было подойти к Андреа и попытаться успокоить итальянца, но слишком уж его занимало в тот момент собственное дыхание; никогда ему не приходило в голову, что может оно быть столь приятным и удовлетворительным действием. С груди будто валун скатился – Якоб пошатывался и покряхтывал, пока живительный воздух промывал его легкие. Райнер тем временем прошествовал к Андреа, приобнял его за плечи и стал говорить что-то утешительное.
Небольшая толпа собралась возле хижины – каждый вооружен кто чем. Райнер обратился к ней как к своей пастве – замер на почтительном расстоянии и провозгласил:
– Ее больше нет!
– С концами ушла, да? – уточнил высоченный швед по имени Гуннар.
– С концами.
Толпа облегченно выдохнула и расслабилась. Кивнув на свой отряд, Райнер сказал:
– Сегодня мы схлестнемся с тем, кто в ответе за все здешние невзгоды. Разумней всего сейчас собрать ваши семьи и остаться этим вечером дома. И я бы не стал на вашем месте до утра отворять кому-либо дверь – не важно, станет ли стучать в нее кто знакомый, как вам покажется.
– А с домом как быть? – спросил Гуннар, имея в виду лачугу Хелен и Георга.
– Жить в нем теперь нельзя, – ответил Райнер. – Неплохо бы ему сгореть дотла. Но с этим можно разобраться и утром. Пока же просто забудьте о нем.
Вскоре после позднего рассвета в бывшее жилище Хелен и Георга кто-то запустил красного петуха. Лагерная пожарная команда обычно реагировала быстро, но не в то утро, и когда она все же прибыла, то далеко не при полном оснащении. Все, что пожарные захватили с собой, – кувалды, дабы сбить уцелевшие остатки строп, ведра песка для тлеющих очагов огня и лопаты для заброса пожарища песком. Пока дом горел, они стояли вместе с группой зевак, что пришли поглазеть на огненное избавление. Дым, витавший над пламенем, был тяжелым, почти вязким, и кому-то даже сделалось дурно от его запаха, а один мальчик, что стоял к огню слишком близко, к исходу дня умер в страшных корчах – его кожу покрыли темные волдыри, напоминавшие поганки, проросшие прямо сквозь кожу. Он стал последней невинной жертвой нависшего над трудовым лагерем кошмара.
Вряд ли кто-то из отряда Райнера прознал о смерти мальчика или о пожаре, повлекшем ее, в ближайшие дня два. Когда пламя уже полностью охватило дом Хелен и Георга, Райнер, Итало, Якоб и Андреа доковыляли до своих обиталищ и рухнули на собственные постели, в которых пробыли изрядное время, пробормотав перед тем что-нибудь невнятно-ободряющее своим женам или соседям по дому. Их сапогам и одежке изрядно досталось – все было перепачкано красноватой грязью странной консистенции, в складки набились темно-зеленые листья с зазубренными краями, опознать которые никто не смог.
Все как один они стонали или кричали во сне, но ни жены, ни сослуживцы не могли добудиться их. Эти жены и сослуживцы оправдывались за четверых начальству, но, несмотря на все хлопоты, Андреа потерял работу. Оправившись от затяжного сна, мужчины мало что смогли объяснить, отвечая на большинство вопросов в лучшем случае кивком головы. Райнер и Итало заверили своих жен, что все худшее позади, опасность миновала, и Клара с Региной разнесли эту весть по лагерю. Хоть Андреа никто и не назначил дату выселения – ему разрешили оставаться в лагере столь долго, сколь он пожелает, – он сразу же, как встал на ноги, собрал свои пожитки и отчалил, ведомый целью, подробностями которой ни с кем не поделился.
Что до Анжело – все четверо из отряда Райнера как-то сошлись на том, что он куда-то сам по себе убежал; всем в лагере, даже самым непосвященным, было понятно, что от правды подобная версия несказанно далека. Но осознание этого отнюдь не повлекло за собой расследования – у лагеря, вернувшегося к обыденному состоянию, были и другие, более насущные хлопоты помимо тех, что связаны с выяснением судьбы, постигшей Анжело.
Что бы эти люди сказали, если бы узнали, что на самом деле с ним стало, – неизвестно. Скорее всего, они не поверили бы, отказались бы верить, сочли бы все дурной шуткой. А может, разгневались бы – как порой бывает с людьми, что сталкиваются с чем-то необъяснимым и будто бы расстраиваются, что Вселенная имеет дерзость подсовывать им под нос нечто за гранью их повседневного понимания.
Вряд ли кто-то из мужчин, вышедших из лагеря – не считая, само собой, Райнера, – мог выстроить мало-мальски вразумительный прогноз касательно того, что ждало их впереди. Быть может, Итало о чем-то догадывался, но вот Якоба жизнь определенно не готовила ко всему тому, что предстояло ему пережить ночью. Надо думать, так же дело обстояло и с Анжело, и с Андреа. Первая часть их путешествия не намекала на что-то необычное – ночь была теплой, воздух звенел от обилия голодной до крови путников мошкары и мягко шуршал крыльями летучих мышей, голодных до мошкары. Луна шла на убыль, но давала достаточно света, чтобы мужчины могли пройти по дороге к Станции и особняку Дорта. По обе стороны от них раскинулась опустошенная долина реки Эсопус. Работы по подготовке плотины не стояли на месте; претворялись в жизнь и прочие детали плана. Всякий участок земли, коему надлежало стать затопленным, должен был быть очищен от всего, что могло загрязнить воду. Дома, амбары, лавки, школы и церкви – всему этому суждено было исчезнуть тем или иным путем: либо переместиться куда-то, если хозяин мог позволить себе такую авантюру, либо сгореть. То же самое касалось и растительности, от самого высокого дерева до мелкого сорняка; все нужно было удалить с корнями. Все до единой могилы надлежало вскрыть, обитателей земли – извлечь, поместить в новый сосновый гроб и захоронить где-то еще. Всё, чему позволили остаться, – каменные фундаменты нескольких домов. Место уподобилось полям сражений во Франции и Бельгии времен Первой мировой – практически тот же вымаранный ландшафт; поправка лишь на то, что опустошение военных пейзажей куда более хаотично. Посреди поля брани еще можно встретить редкую нетронутую яблоню – быть может, даже ветви ее будут отягощены плодами. Методичное и неустанное уничтожение долины не позволяло себе таких промахов.
Мужчины могут судить о том, как далеко отошли от лагеря, по состоянию своего окружения и по стадиям расчистки. По подсчетам Якоба, они были уже примерно на полпути к нужному месту, когда Итало вдруг произнес:
– Слушай.
Сомнений насчет того, к кому он обращался, не было.
– Слушаю, – откликнулся Райнер.
– Когда Хелен сказала, что ее хозяин – рыбак, ты больше ничего не стал уточнять.
Райнер промолчал.
– Значит ли это, – продолжил Итало, – что ты знаешь его?
– Нет, – ответил Райнер.
– Но ты знаешь о нем.
– Да. Не так уж много, но знаю.
– Но откуда?
– Ты же знаешь, где Гамбург, так? На севере Германии. Это портовый город, туда самый разный люд прибывает. Его возраст исчисляется столетиями. На исходе шестнадцатого века в Гамбурге обосновался человек по имени Генрих Хунрат. Он – ученый.
– Это его ты зовешь Рыбаком? – спросил Итало.
– Нет, – покачал головой Райнер. – Хунрат был всего лишь заинтересован в алхимии и магии. Он желал выяснить, может ли человек практиковать магию и быть притом честным христианином. Он искал точки соприкосновения магии и веры. В ходе своих изысканий он собрал замечательную библиотеку. У него был целый дом редких книг, многие из которых прибыли из дальних стран, – таково было одно из преимуществ жизни близ действующего морского порта. Не думаю, что названия этих книг много скажут вам, но одна из них, что называлась «Тайное слово Осириса», была настоящей жемчужиной коллекции, очень-очень древней. Так вот, однажды в дверь Хунрата постучался некий молодой человек – он выглядел бы молодым, если бы не жутко старые глаза. Гость заявил, что прибыл обучаться у Хунрата, на что тот ответил, что больше не заинтересован в менторстве – дел у него и так невпроворот. Но юноша с глазами старца был настойчив. Он сказал, что знает об исследованиях Хунрата в области магии и может много чем с ним поделиться. В конце концов Хунрат сдался и позволил юноше остаться на учебу – неизвестно, из-за того ли, что тот подтвердил свои слова об уникальном знании, или просто из страха перед тем, что тот растреплет на всю округу, чем на самом деле старый ученый занимается. Гамбург славился своей терпимостью, но и у нее в ту пору существовал предел. Всегда есть пределы – границы, за которые пытливому уму не заступать лучше, так как последствия могут быть… серьезными.
– Оно и видно, – хмыкнул Итало. – Так этот юноша с глазами старца – Рыбак? У него есть какое-то имя?
– Нет, – сказал Райнер. – По крайней мере Хунрат нигде его не записал. Во всех его записях гость фигурировал просто как «мой юный друг», а однажды ученый назвал его «мой юный венгр».
– Венгр? – переспросил Итало.
Райнер кивнул.
– Юноша прибыл из Будапешта – в то время город был под пято́й у турок. Он жил там с женой и детьми. Венгры все время вели войну с турками, дабы изгнать их из страны, и семья того юноши была втянута в это. Его жена была турчанкой, дочерью купца, что следовал за турецкой армией вплоть до самого Будапешта. Юноша думал, что, если не будет мозолить никому глаза, его с семьей оставят в покое. Но он ошибся. Точные обстоятельства Хунрату были неведомы, но жену и детей несчастного предали мечу венгерские солдаты. Он и сам схлопотал, но каким-то чудом выжил. Похоронив семью, он бежал на запад, в Вену. Из Вены отправился на север – сначала в Прагу, затем через Эльбу в Дрезден, потом в Магдебург, Виттенберг, Гамбург. Во всех этих попутных городах и маленьких деревеньках меж них он искал людей, подобных Генриху Хунрату.
– Волшебников, – промолвил Итало.
– Ученых, – поправил Райнер, – с похожими интересами.
– Так почему же его прозвали Рыбаком? – спросил Якоб.
Райнер поморщился – ему не по душе было, что историю торопили.
– Потому что он возжелал поймать чудовище великой силы, – все же сказал он.
– Ты о дьяволе толкуешь? – нахмурился Итало.
Поделиться книгой: