Так или иначе, просидели они до полуночи. Клара, не выдержав, отправилась спать. Вскоре стал качаться из стороны в сторону и сам Итало, а Райнер, сложив руки на коленях, стал разглядывать что-то на полу. Пообещав, что придумает что-нибудь, он проводил друга до двери и застыл в проходе, глядя, как тот уходит прочь по улице. Лотти, тихонько открыв дверь, вышла на кухню.
– Ты ведь все слышала? – спросил ее отец, не оборачиваясь.
– Я просто хочу стакан воды, – попыталась оправдаться она.
– Будет тебе, ты просто захотела узнать, как много правды в его словах, – сказал он, и это почти соответствует истинному положению дел.
– Ты веришь ему, пап?
Райнер обернулся к ней, и Лотти обомлела: на его лице был написан сильный страх – такой, какого за ним ни разу не водилось. Уголки его губ мелко подрагивали.
– Что такое, пап? Что случилось?
Но Райнер лишь покачал головой в ответ и произнес:
– Уже поздно, пойдем-ка спать.
Лотти так огорошил его вид, что она даже не стала повторять свой вопрос насчет правды в словах Итало. Молча она ушла и легла в постель, к своим давно спящим сестрам.
Как уже упоминалось, лишь следующим вечером Клара раскрыла личность «мужчины из большого дома» Райнеру – приведя тем самым в действие последнее звено в цепной реакции этой драмы. Ситуация в доме по соседству ухудшалась. Георг почти не давал о себе знать весь первый день – время от времени до чьих-нибудь ушей доносился его стон, но этим все дело и ограничивалось. На рассвете, в утро после визита Итало, крики Георга заставляют ходить ходуном стены. Когда Райнер прибежал, чтобы посмотреть, в чем дело, входная дверь в дом соседа была распахнута настежь. Георг бился в конвульсиях на полу, будто сраженный эпилептическим припадком, Хелен нигде не было видно. Райнер бросился к соседу, но тот оттолкнул его от себя с неожиданной силой – у главы семейства Шмидт даже перехватило дыхание. Пока он сидел, потирая приложенный о стену затылок, подоспело еще несколько соседей. Ни у кого из них не хватило удали сдержать Георга – сил у того стало будто за пятерых.
Встав на ноги, Райнер понял, что крики Георга – не просто шум. Это слова. Трудно в это поверить, но человек, бьющийся в конвульсиях на полу, с закатившимися глазами и ртом, перепачканным в крови (собственной – как оказалось, Георг укусил себя за язык), пытался что-то сказать. Райнер не смог разобрать все слова, но был твердо уверен в том, что уловил некоторые из них правильно – вот только света на то, что произошло с Георгом, они отнюдь не проливали, только больше всё запутывали. Сраженный припадком, муж Хелен говорил на целой мешанине языков: на английском, венгерском, немецком, французском, итальянском и испанском (в них Райнер даже не сомневается), а также на русском, греческом (тут степень его уверенности уже пониже) и каком-то гортанном лающем наречии, не похожем ни на один из известных (или даже неизвестных) Райнеру языков. Такая скачка от одного лингвополя к другому была поистине безумна, но весь смысл произносимого Георгом, похоже, упирался в одни и те же два-три предложения.
Когда Лотти, слушавшая рассказ отца вместе с матерью, спросила, о чем же говорил Георг, он пропустил ее вопрос мимо ушей и продолжил было рассказ, но Клара настойчиво повторила вопрос дочери, и он все же сдался:
– Там было что-то про «черные воды», большего я не разобрал.
Ответ устроил Клару, но не Лотти. Лотти твердо знала: когда отец косит взгляд куда-то вверх, он недоговаривает. Она, как и любой ребенок, хорошо подмечает мелочи. Георг явно говорил что-то еще, и по неизвестным причинам отец отказывался рассказать им об этом, и от осознания этого по спине Лотти пробегают мурашки.
У самого же виновника переполоха, как выяснилось, спросить уже ничего было нельзя – ибо примерно через пять минут после прихода Райнера, прямо посреди своего приступа, Георг выгнулся коромыслом, задрожал, и его стошнило водяной струей. Вообще, «стошнило» – мягко сказано: из него будто забил солоноватый гейзер, заливший ему лицо, оросивший одежду, пол, тех, кто стоял ближе всего к нему, отпрянувших с проклятиями. Впору было усомниться, может ли в человеческом теле вообще быть
А потом произошло кое-что, о чем Райнер категорически отказался рассказывать, несмотря на все увещевания и угрозы со стороны жены и дочки. Лотти пришлось дождаться конца дня – тогда-то она и услышала историю от одной из девушек в пекарне, чей старший брат был среди других мужчин, прибежавших к дому Георга. По его словам, мужчину рвало не только водой, но еще и головастиками. Вот только то были не просто головастики – таких никто не видел ни разу за жизнь: просто черные полоски скользкой плоти длиной в пару дюймов, плавно переходящие в маленький глаз с голубым зрачком. Из-за этих тварей казалось, будто Георг проглотил ведро глазных яблок. На полу головастики расползались в разные стороны, словно стараясь получше разглядеть собравшихся вокруг страждущего перепуганных мужчин. Когда одно из миниатюрных чудовищ коснулось чьей-то голой ноги, всеобщее оцепенение спало – под звуки криков на ползучих тварей обрушились сапоги, туфли, голые пятки. Брызги грязной воды летели в разные стороны, и даже после того, как все головастики были раздавлены, после того, как все их маленькие тельца были размешаны в кашу, мужчины продолжали бить ногами по полу, будто желая уничтожить саму память о том, что видели. К тому времени как они взяли себя в руки и остановились, перевели дыхание и осмелились-таки взглянуть на Георга, тот был мертв.
Звучит как-то слишком уж фантастично, не находите? Конечно, сама история о мертвой женщине, расхаживающей по рабочему поселку, и без всех этих головастиков звучит достаточно небывало. Говард из забегаловки Германа склонен был думать, что Георг напился воды из местного пруда, наглотавшись при этом головастиков – самых простых и безобидных. Когда его стошнило водой с кучей маленьких извивающихся телец в ней – зрелище само по себе тревожное, – у всех просто разыгралось воображение.
Вот только остается одна загвоздка, что не дает судить обо всем столь однозначно. В ту же ночь, когда Клара поведала Райнеру о том, что узнала личность «мужчины из большого дома», когда Райнер сидел в раздумьях за кухонным столом и переваривал информацию, Лотти сама вышла к нему и прямо спросила, правдива ли услышанная ею история. Такая уж она была. Так или иначе, Райнер при ее словах вскочил со стула будто ужаленный. Сначала он выглядел удивленным – будто не мог поверить, что его дочь купилась на подобную небылицу. Затем удивление сменилось гневом – таким сильным, какого Лотти еще не видывала. Его правая рука взметнулась – и Лотти, хоть и не ведала, за правду ее собираются наказать или за ложь, зажмурилась в ожидании пощечины… но тут Клара, что до поры стояла в стороне, выступила вперед и встала между ними. Лица матери Лотти не видела, но, взглянув Кларе в глаза, Райнер вмиг смягчился. Его рука упала, голова поникла, и тогда Лотти поняла, что весь его гнев был рожден одним лишь животным ужасом. Ей вспомнилась та ночь после ухода Итало. Наверное, именно в такие секунды по-настоящему взрослеют – когда осознают, что твои родители точно такие же, как ты сам, просто постаревшие версии тебя и твоих знакомых. Из главы семьи Райнер вдруг превратился в человека, подавленного слишком сильным страхом. Его страх, открывшийся Лотти, был далеко не нов, уже долгое время он – неотъемлемая часть Райнера, и даже если не был таковым, то стал; страх проник в него, как проникает армия термитов в фундамент дома, и оставил невредимым лишь внешние проявления – фасад. Из матери Клара стала женщиной, отмеченной усталостью от содержания не только семьи, которую они с Райнером создали, но и самого Райнера. Она прекрасно знала о его страхе, и, даже если ей было не под силу изгнать его из мужа, она, по крайней мере, делала все возможное, дабы поддержать его, оказать помощь там, где возможно. Всплеск сочувствия и жалости, усугубленный любовью, охватил Лотти. Ей захотелось обнять родителей, утешить их. Однако она этого не сделала, потому как столь же сильно возжелала защитить их от своего откровения.
– Плохи дела, – произнес Райнер – уже в который раз.
– Вот так новости, – фыркнула Клара. – Хватит ходить вокруг да около. Все мы знаем, что дела плохи, а что знаешь
– Не знаю, – ответил Райнер. – Совершенно не ведаю, кто он такой.
Лотти увидела, как мать расправила плечи – самый верный признак того, что вот-вот поднимется крик, и решила опередить ее, спросив тихо:
– Кто он, папа?
Райнер понурился. Перекрестного допроса он явно не ожидал. Видимо, он твердо решил не лгать семье, но и всю правду не говорить.
– Не уверен, что знаю наверняка, – произнес он.
Но Лотти уже уяснила правила его игры:
– Как думаешь, кто он?
Когда она еще жила в Германии, будучи ребенком, в нечто подобное она играла вместе с отцом – целью было найти не только правильный вопрос, но и верную его формулировку. Лотти справлялась хорошо – и, похоже, Райнер тоже вспомнил те деньки, потому что, когда она облекла свой вопрос в форму, от которой было уже не отвертеться, бледная тень улыбки скользнула по его губам.
– Что ж, – сказал он, – ладно. Я скажу вам, что думаю. Боюсь, наш «мужчина в большом доме» –
Он перешел на немецкий, хотя дома все говорят на английском – правило, на котором Райнер сам настоял. Лотти это слово известно – оно переводится как «чернокнижник», «злой колдун», что-то из сказок, услышанных на родине, плохо ассоциируемое с реальной жизнью в строительном лагере в северной части штата Нью-Йорк. Сначала она даже подумала, что отец разыгрывает ее с матерью, но Райнер скрестил руки на груди – так он делал лишь тогда, когда нужно было выдать какую-то неудобную ему правду. Точно так же он сделал, когда сказал семье, что, по его мнению, единственным выходом для них будет покинуть дом и уехать далеко-далеко, быть может, в Америку. Он скрещивал руки на груди, когда описывал условия жизни в лагере. Теперь же скептик-отец сказал Лотти и Кларе, что злой волшебник стоит за странными выходками в доме по соседству – неужто в такое можно поверить?
– Айн Шварцкунстлер? – переспросила Лотти. – Как в сказках? – Тон голоса выдавал ее мнение о догадках отца.
– Не совсем, – покачал головой Райнер. – Своего рода… – он сделал неопределенный жест, – …ученый, хиропрактик, ведун.
– Хиропрактик? – не поняла Лотти. – Ведун?
– Кто-то, кто вскрывает самую суть вещей и снимает с нее всю шелуху, дабы узнать, что под ней находится. Кто-то, кто владеет большой силой. – По Лотти видно, что ей не особо что понятно, и тогда Райнер произносит, – да, результат его действий – такой же, как в сказках.
Клара тем временем неспешно, будто во сне, кивнула. Когда Райнер закончил говорить, вступила она:
– Это объясняет все, не так ли? Да поможет нам Бог. И что ты с этим будешь делать?
– Я? – переспросил Райнер.
– Да, ты.
– Но почему я должен что-то делать?
– Потому что ты лучше всех разбираешься в подобных вещах.
– Ну, я далеко не эксперт, – отмахнулся Райнер.
– Лучшей кандидатуры у здешнего люда нет, – сказала Клара. – Кроме того, раньше ты достаточно хорошо справлялся.
– Не думаю, что Вильгельм согласится с тобой, – ответил Райнер. Вот оно, внезапно – это имя. Лотти никогда не слышала, чтобы он произносил его вслух раньше, только ловила его краем уха, когда родители перешептывались. Но если Райнер думал, что сказанное вслух остановит разговор, он ошибся – Клара парирует:
– Вильгельм знал, на что шел.
– Не думаю, – отразил удар Райнер. – Не думаю, что хоть кто-то из нас знал, на что шел.
– В любом случае это все в прошлом, – сказала Клара. – Пусть мертвые лежат спокойно. А вот тебе есть о чем побеспокоиться. Хочешь сказать, что с тех пор, как появилась эта женщина, ты ничего не предпринимаешь?
Райнер вмиг стал похож на маленького мальчика, пойманного с поличным.
– Я… просматривал книги, – сказал он. – После того как все легли спать.
– Я знаю, – промолвила Клара.
– Все не так просто. Это тебе не в словарь заглянуть за трудным словом. Эти книги сложно читать, и еще сложнее понять. Очень много иносказаний, своего рода код. Смысл слов там постоянно меняется. Они не хотят раскрывать свои секреты – они как устрицы с жемчужиной внутри.
– Можно заставить устрицу пересмотреть взгляды на свою жемчужину, – веско сказала Клара. – Все, что потребуется для этого, – настойчивость и достаточно острый нож.
Лотти не верила ушам. Она была самой религиозной в семье, спокойно принимала на веру чудеса Ветхого и Нового Заветов и пророчества в Откровении. Манна в пустыне, чудо воскресения Иисусом Лазаря, пришествие Антихриста – все это для нее вполне реально; если бы кто-то спросил ее о вере, она ответила бы, что верует в Божий промысел, создающий все события в мире, и в умысел дьявола, призванный расстроить планы Бога. Насчет ангелов-хранителей, впрочем, или личных демонов она столь уверена не была – слишком уж «папская» тема. Однако Библия описывает события прошлого, Откровение описывает будущее, а что до настоящего – если брать в расчет сверхъестественное в нем, то следует помнить: Бог и дьявол, добро и зло проявляют себя, но проявления эти неуловимы. Вещи вроде раздавленных колесами женщин, восстающих из мертвых и угрожающих своим детям, монстров-головастиков, чернокнижников – проявления слишком уж нахрапистые и пошлые.
Но дело было не только в этом, дело еще и в ее родителях. Райнер и Клара в ту ночь преподнесли Лотти слишком много сюрпризов – даже если не учитывать тот миг огорошенного понимания их приземленной человечности (а иному ребенку хватило бы и этого). Даже все эти разговоры о магии в сторону – да, Райнер и Клара посещали церковные службы вместе с Лотти, Кристиной и Гретхен, но набожности никогда не проявляли. Райнер был прожженным скептиком, Клара гордилась своим здравомыслием (и одним из ее любимых занятий было дразнить мужа, отыскивая тут или там в его действиях отсутствие здравого смысла). А теперь вот, в считанные мгновения, оба родителя Лотти вдруг отказались от своих воззрений в пользу мистики не особо христианского толка. Как будто вплоть до того вечера Райнер и Клара играли роли, от которых при удобном случае с радостью открестились. В тот вечер, словом, родители показались Лотти еще более чуждыми и непонятными, чем какая-то там воскресшая женщина с золотистыми глазами и странным голосом.
Райнер, к его чести, подметил, как дочь зажмурилась и тряхнула головой. Он прошел к ней через всю комнату, приобнял за плечи и заговорил:
– Я знаю. Знаю, что ты думаешь. «Кто эти сумасшедшие люди и что они сделали с моими предками?», да? Мы иной раз ругаем тебя за витания в облаках, а тут вдруг сами рассуждаем о колдунах, оживляющих мертвых. Что дальше? Ведьма в пряничном домике? Принц-красавец, ставший чудовищем? Русалочка? Все это будто из какой-нибудь сказки, из тех, что мы читали тебе в детстве. Всего не понять, но уже знаешь достаточно, и от этого знания еще труднее – кажется, будто потихоньку сходишь с ума, так?
Лотти кивнула. Папа попал в самую точку.
– Я думал так же, – продолжил Райнер, – думал, что чувствую, как мой здравый ум вдруг берет и утекает прочь, как вода из прорех между пальцев. Но я не сошел с ума. И ты не сойдешь. Ситуация сложилась та еще, но мы выстоим, понимаешь?
Лотти поняла не так много, как ей хотелось бы, но все равно кивнула – просто потому, что не уверена, что хочет слушать дальше этого мужчину, который так похож на ее любимого отца, но при этом говорит как какой-нибудь незнакомец. Ей хотелось убежать отсюда, юркнуть в кровать и найти укрытие в объятиях сна. Как только Райнер отпустил ее, она бросилась в свою спальню, но не успела сделать и двух шагов, как Клара поймала ее за руку.
– Ты хотела узнать, – произнесла она, и что-то в ее дрожащем голосе напоминает Лотти о том, что через что-то подобное мать уже проходила. Она вспомнила о тех полуночных разговорах, больше походивших на перебранки, по поводу скандала, что разгорался вокруг отца в университете. Вспомнила, как мать днем расхаживала по дому в какой-то полудреме.
– Ты хотела узнать, – повторила Клара, выдернув Лотти из собственных раздумий. – И теперь ты знаешь. И тебе с этим жить. Уразумела? Тебе с этим придется жить. – Она будто еще и с самой собой говорит. – Время покажет. Твой отец узнает, что нужно сделать, и он это сделает. Он прав. Плохи наши дела. Уже все понятно. Ты слышала, что произошло сегодня?
– Да, – ответила Лотти.
– Чего-то такого мы, может, и ожидали, – сказала Клара, – но вышло даже хуже. Этот тупица, Георг, положил всему начало, и дальше будет только хуже. – Без дальнейших церемоний, без обнадеживающих объятий Клара отпустила ее, и Лотти отступила к себе в спальню, к безопасности.
Как можно догадаться, сон, что снизошел на нее в ту ночь, не принес желанного покоя. Лотти не рассказала пастору Мэпплу о том, что явилось ей тогда, но совершенно очевидно, что события того вечера наложили на ее сновидения отпечаток. Вопрос Клары о том, знает ли дочь, что произошло в доме Георга, был сугубо риторическим – в считанные минуты весть разлетелась по лагерю. И Хелен снова вскоре дала о себе знать – хотя то была просто еще одна часть истории, никак не связанная с всеобщей досужей болтовней.
По-хорошему, надобно вернуться к Райнеру и сотоварищам, застывшим над трупом Георга, и осветить случай должным образом. Едва стало ясно, что Георг взаправду отдал Богу душу, большей части очевидцев и след простыл. Понятное дело, кто-то был попросту перепуган, но кто-то определенно беспокоился о том, что полиция станет задавать неудобные вопросы. В лагере действовал свой собственный закон, и, хоть и нельзя сказать наверняка, что блюстители его были хуже любых других фараонов того времени, нет свидетельств и в пользу того, что они отличались чем-то в лучшую сторону. Лагерь был под завязку набит иммигрантами, и мало кому из них хотелось пройти фигурантом по делу о странной смерти. Доставшаяся им работа была для всех и каждого лучшей из всех подвернувшихся за всё пребывание в этой стране, и, само собой, никто не хотел ставить ее под угрозу.
Поэтому пришлось Райнеру идти в полицейский участок и заявлять о том, что его сосед преставился. Будучи каменотесом из ранга квалифицированных рабочих, он был в лучшем положении – ему передать подобную информацию было проще, да и то, что английским он владел на порядок лучше остальных приезжих, упрощало дело. Райнер решил заявить, что Георга сразил сердечный приступ – по крайней мере, это не так уж далеко от истины. Этой версии он придерживается до конца – даже задумчивый, неловко затянувшийся взгляд полицейского, видимо, призванный выдавить из Райнера признание в убийстве, не заставляет его свернуть на иную стезю. Когда офицер полиции встал-таки со стула и проследовал за Райнером к телу, на месте ему не составило труда констатировать истинность версии с приступом (к легкому Райнеровому удивлению).
– Придется послать в Вудсток за гробовщиком, – сказал офицер. – А вы свободны.
Райнер, поблагодарив полицейского, ушел. Что было дальше – Лотти доподлинно неизвестно, но лакуну в рассказе она успешно восполнила благодаря сонму подслушанных сплетен – в тот день и в следующий за ним. Все в сплетнях сводилось к следующему: помощник гробовщика, молодой парень по имени Миллер Джеффрис, посланный начальством забрать тело Георга, застрелил, вернувшись в Вудсток, своего босса из дробовика, затем отыскал свою невесту и убил ее тоже, ну и в последнюю очередь наложил руки на самого себя. По общему мнению и по официальной версии, опубликованной в местечковых газетках, Джеффрис «неожиданно свихнулся». Причина его помрачения не ясна, но излишне суеверные, понятное дело, сразу связали случай с тем, что Джеффрис прикасался к телу Георга. Мало кто знал, что случай свел гробовщика с Хелен, воскресшей женой Георга, – она поджидала Джеффриса в доме. Примерно за час до появления парня ее заметили идущей по улице к своему прижизненному обиталищу. Взобравшись по грязным ступенькам, Хелен уселась рядом с телом мужа. Может, она и сама ждала мастера гробовых дел, чтоб и ее забрали да отвезли куда следует. Так или иначе, Джеффрис подъехал из Вудстока на повозке с вороным конем. Выглядел он малость странно – в газетах его потом описали как «низкого мужчину с кривыми ногами и длинными руками». Ходила молва, что тип он совершенно недалекий, не самая яркая свечка на тортике. Лотти, видевшая его пару раз за все время, сказала, что лицо у него всегда было такое, будто он пытался решить сложную задачку за пределами собственного понимания.
Итак, Миллер Джеффрис слез с повозки, вошел в дом – и там наткнулся на Хелен. Сосед, шедший мимо дома несколькими минутами позже, глянув в окно, увидел Джеффриса стоящим со склоненной головой перед восседавшей в кресле Хелен. Она что-то говорила ему, но сосед не разобрал ни слова – да и вообще, он спешил и потому не стал уделять увиденному внимание. Все, что Миллер Джеффрис узнал за десять минут, проведенных в доме усопшего, делает из него человека с прямой спиной и решительным шагом – никто никогда не видел его таким. Оставив труп, ради которого и прибыл, в доме, он вернулся в Вудсток, в похоронное бюро. В здании ему была выделена небольшая комнатка, и в той комнатке под матрасом кровати хранился дробовик, о котором никто не знал. Начальника он застал склонившимся над телом, предпогребальные хлопоты с которым уже почти подходили к концу. Драматического противостояния, если верить свидетельствам, не было – Джеффрис просто поднял дробовик и проделал огромную дыру в спине гробовщика. Заряд дроби отбросил того от гроба, и, пока он лежал на полу и корчился, Джеффрис подошел к нему и наставил стволы дробовика между ног. Перезарядив дробовик, Джеффрис выстрелил еще дважды – один раз туда, куда метил первоначально, другой в голову. Покончив с начальником, он взобрался на телегу и погнал лошадь к лагерю, в больницу, где медсестрой работала его суженая. Застав ее за разговором с пациентом, мужчиной, выздоравливающим после гриппа, он прицелился и сразил ее метким выстрелом прямо в сердце. Она упала на кровать гриппозного больного – позже парень скажет репортерам, что был уверен: его черед следующий. Но Джеффрис просто взглянул на него оторопело, выдал: «Она рассказала мне обо всем!» – и обратил стволы на себя.
Событие наделало шума. Катскиллские горы видывали немало убийств на протяжении долгих лет – быть может, даже слишком много, – но именно эти смерти обрели широкую известность. Вроде как кто-то даже написал о происшествии песню, называвшуюся «Она ему сказала обо всем»; вроде бы даже сам Пит Сигер[10] исполнял ее время от времени. Песня была написана от лица невесты Джеффриса и изображала ее разрывающейся меж двух мужчин – Джеффрисом, этаким сумасбродом-ухажером, и гробовщиком, коего представили истинной любовью девушки. Ей не хотелось обойтись плохо с Джеффрисом, но и отказаться от своих чувств она не могла; в конце концов она «рассказала ему всё», и это привело к трагедии.
Очевидно, что-то такое между невестой Джеффриса и начальником было. Ну, по крайней мере, сам Джеффрис так решил. О чем в песне не сказано – так это об информаторе влюбленного безумца. Автор песни счел, что Джеффрис узнал о предательстве возлюбленной из ее уст – никто не рассказал ему о встрече Джеффриса с Хелен. Если бы рассказали, может статься, и песня вышла бы совсем другой.
Лотти знала об этой встрече. Знали о ней и Райнер, и Клара. У родителей Лотти не было сомнений касательно того, что произошло. Хелен поведала Миллеру Джеффрису секрет его невесты и тем самым подписала смертный приговор девушке и ее любовнику. Ежели и требовался какой-то дополнительный повод к тому, чтобы остановить ожившую супругу Георга, то лучше и прямее этого быть не могло… Но, так или иначе, этот самый повод сверх меры все же сыскался. Пока Райнер корпел над фолиантами ночь напролет, Хелен пустилась в новые злокозненные похождения. Ее не было в доме, когда из Уилтвика за телом Георга явился второй гробовщик – наверное, решила, что с похоронного роду-племени достаточно, так что труп ее мужа благополучно доставили в Уилтвик. Неизвестно, что с ним стало – надо полагать, его захоронили в нищенской безымянной могиле, ибо он пропил все небольшие сбережения семьи. Его же дети – разумно, наверное, было назвать их сиротами, несмотря на то, что Хелен все еще топтала грешную землю, – удостоились еще одного визита матери. Они остались у Итало и Регины – там она их и нашла на следующий день после смерти Миллера Джеффриса. День только-только клонился к закату, Итало возвращался с работы домой. Завидев Хелен, идущую к его дому, он бросился со всех ног вперед, сразу поняв, зачем та явилась. Следующим утром он скажет Райнеру, что в тот момент испытывал одновременно и гнев, и страх. Гнев его произрастал из осознания угрозы жене и детям, не говоря уже о сиротах, коих он уже почитал своими. Страх же нагоняло на него то тайное послание Хелен Регине. Ускорившись, он промчался мимо Хелен и буквально-таки впорхнул за порог. Не теряя времени, запер дверь и стал складывать баррикаду – кухонный стол, чемодан, стулья. Детей он отправил в подсобку. Регина отказалась следовать за ними – видимо, ей захотелось взять у Хелен реванш.
Они замерли. У Итало в руках молоток и зубило, у Регины чугунная кастрюля. Сердце Итало колотилось так сильно, что голова шла кругом. Регина, вне всяких сомнений, ощущала то же самое. Они выжидали, обмениваясь смущенными взглядами, минуты тянулись, будто часы. Хелен движется медленно, это правда, но пора бы ей уже и постучаться в дверь да озвучить свою просьбу… если только Итало не ошибся насчет ее цели, что кажется едва ли возможным. Избыточная тишина давит супругам на нервы – и когда они слышат треск где-то в глубине дома и крики детей, то почти испытывают облегчение.
Оказалось, Хелен обошла дом по периметру и встала ровно у той стены, за которой ютились дети. Найдя расшатанную доску, она вцепилась в нее мертвой хваткой и рванула на себя – молча. Никто из детей не заметил скрюченных пальцев, скользивших по дереву, ну а Регина и Итало и подавно не смогли, застыв бессмысленным караулом у входа. Только после того как в образовавшийся проем нырнула рука Хелен и ухватила Джованни, сына Регины и Итало, за волосы, стала ясна опасность. Она резко дернула рукой, крепко приложив Джованни о стену, выпустила – мальчик рухнул на пол и остался лежать неподвижно – и потянулась к другому ребенку. Поняв, что проем ей маловат, она принялась расшатывать вторую доску – справа от той, что уже была сорвана. Она намеревалась войти любой ценой.
Однако прежде, чем она смогла вытащить эту вторую доску, Итало и Регина вбежали в комнату. Вид сына, лежащего бесформенной грудой на полу, поверг их в ужас, и они бросились к тому месту, где Хелен готовилась вот-вот прорваться, в спешке сбив с ног кого-то из чад. Хелен попыталась увернуться, но ловкости ей не хватило – молоток и сковорода обрушились ей на руку. Ее кости затрещали, ломаясь, одна из них пропорола бледную кожу, пустив наружу черную кровь. Итало остановился и схватил Джованни за рубашку, чтобы вытащить его из-под удара, но Регина продолжала колотить Хелен по руке. Когда Итало рассказал об инциденте Райнеру следующим утром, он был явно расстроен такой яростью своей жены: к тому времени, как Регина взяла передышку, Хелен вытягивала наружу уже не столько руку, сколько отбивную из человечины.
– Ну что, что ты мне скажешь теперь? – крикнула Регина, стукнув для острастки о стену.
Хелен не стала отвечать, и Регина наконец-то бросила сковородку. Она обернулась к Джованни – тот лежал без сознания, но явно был жив. Итало пошел проверить обстановку снаружи, не без кошек, скребущих на душе. Хелен, как оказалось, ушла. Итало пошел по следу из крови и грязи, но тот вскоре оборвался, будто Хелен испарилась.
В тот вечер Итало слишком вымотался, чтобы искать Райнера, и ему было страшно оставлять семью без присмотра. Он не понимал, почему умершей Хелен так сильно хотелось заполучить детей обратно, но раз она дерзнула на вторую попытку, значит, быть и третьей. Всю ночь он просидел в кресле, поставленном у дверей в детскую, зажав молоток в руке. На следующее утро он не пошел на работу до тех пор, пока дети не отправились в школу. Он был измучен и напуган, а для каменотеса это плохой набор инструментов. Дважды он был на грани того, чтобы серьезно пораниться. Райнера он, само собой, видел, но повстречаться с ним у Итало получилось только после обеда. Райнер догадывался, что что-то произошло; пока они ели бутерброды, приготовленные женами, он внимательно слушал рассказ друга. Когда Итало выложил все до последнего, Райнер заметил:
– Ты был чертовски смел.
Итало пожал плечами – мол, любой бы так поступил.
– Она все еще на свободе. И когда-нибудь вернется. Почему ей так нужны эти дети? Что она от них хочет?
– Не знаю, – ответил Райнер. – Может, в ней все еще сильна материнская любовь к ним.
– Ты сам-то в это веришь? – усомнился Итало.
– Нет, – признался Райнер. – Не особо. Лучше будет беречь детей от нее пока.
– Само собой.
– Знаешь, у меня есть кое-какие… научные труды, которые могут нам быть полезны. Вчера вечером я вычитал, что можно предпринять в нашем случае. Посмотрим…
Итало не успел расспросить о том, что Райнер узнал, подробнее – пришло время идти обратно на стройку. По дороге домой ему тоже не светило ничего узнать – когда объявили конец смены, к Райнеру подбежала дочка Гретхен. Итало услышал, как она что-то объясняла отцу, что-то насчет Лотти, и после ее слов Райнер отправился домой прямо-таки бегом. Пока Гретхен не умчалась следом, Итало поймал ее за руку и спросил:
– Что такое?
– Не знаю! – сказала она. – Что-то случилось с моей сестрой. Мама сказала, что она повстречалась с мертвой женщиной. Сейчас она спит… и никак не может проснуться!
И действительно, Лотти не посчастливилось столкнуться с Хелен. Роковая встреча имела место на рабочем месте Лотти, в лагерной пекарне. В последнее время ей было все труднее держать себя в руках – ничего удивительного, если учитывать все те странные события, что творились кругом. Как правило, работа в пекарне ей нравилась. Она не требовала больших умственных затрат, но в этом и крылось ее очарование. Вместо того чтобы сидеть за столом дни напролет, копаясь в старых томах в поисках ответов на непонятные вопросы, как любил делать отец, Лотти занималась чем-то куда более существенным. Нужно было смешать необходимые ингредиенты, разогреть их в духовке и через час-два лицезреть готовый результат, которым кто-то набьет живот по дороге домой с работы. Осознавая такого рода важность своего труда, Лотти радовалась – по крайней мере, в хорошие дни.
Для Лотти важно было даже не столько удовольствие от работы, сколько уверенность в самой работе, в ее наличии. В то время девушки – особенно из благородных семей – должны были оставаться дома и осваивать игру на фортепиано. Если бы Шмидты остались на родине, Лотти, скорее всего, украшала бы гостиную своих родителей, пока не стала бы невестой на выданье. Даже если бы она настояла на работе, Райнер подыскал бы ей что-то подходящее для дочери профессора. Например, сделал бы своей помощницей и выдавал бы достаточно денег для того, чтобы поддерживать иллюзию, что от нее есть хоть какой-то прок.
Но переезд в Америку все изменил. Лотти стала работать в тетиной пекарне в Бронксе – таковы были условия, да и Райнеру с Кларой очень уж помогли бы еще одни руки в борьбе с нуждой. Уже заимев какой-никакой опыт и надавив на то, что семья еще не вернула себе старое положение в обществе, Лотти с легкостью убедила Клару и Райнера, что она принесет куда больше пользы, работая в пекарне лагеря, а не просиживая день за днем в школе. Райнера ее выбор огорчил, но польза от работы Лотти для семьи была неоспорима. Клара поддержала дочь, и они стали работать вместе – причем теперь работа приносила Лотти такое удовольствие, коего она никогда не испытывала в Бронксе, у тетушки. Во-первых, мать не была больше так напряжена – вдали от влияния сестры в ней прорезались умиротворение, всепрощение и даже какое-никакое чувство юмора. К примеру, Лотти, немало смущенная и удивленная новым знанием, открыла, что у матери есть большой талант к рассказыванию весьма сомнительных анекдотов (благодаря ему она и завоевала популярность большинства коллег, как женщин, так и мужчин). А еще Лотти была потрясена, завидев однажды, как мать с наслаждением затягивается сигаретой.
– Не говори отцу, – сказала ей Клара, поняв, что дочь все увидела.
Такая мысль даже не приходила Лотти в голову – она была уверена, что Райнер ей ни за что не поверит. Подражать матери ей не хотелось, но, едва первоначальная оторопь сошла, Лотти поняла, что эта новая развязная Клара нравится ей больше, чем замкнутая женщина из пекарни в Бронксе, задыхающаяся от гнета сестры. Она все еще скучала по прежней матери – той, что жила в Германии, распевала партии из опер Моцарта высоким звонким голосом… но время шло, и тот образ начинал казаться все более и более отдаленным, этаким милым сердцу призраком.
Словом, Лотти любила пекарню, но последние несколько дней на работе тянулись сплошной черной полосой. К ней вернулись те самые глупые ошибки новичка, которые она делала, только-только начав работать на тетушку. Неправильно замешанное тесто, вдобавок пролитое на пол, передержанные (или, наоборот, недодержанные) в духовке пирожки, битая посуда. Ее коллеги старались покрывать ее где и когда могли – она, конечно, им не дочь родная, но ее все-таки любят. Все относились к ней с теплотой, но Лотти превратилась из лучшего работника в «пятое колесо в телеге» – круг ее обязанностей становился все более размытым. Клара, наблюдавшая за дочкой со стороны, наверняка знала причину; знала, что мир Лотти пошатнулся – в нем слишком неожиданно появились и уход от родных мест, и ожившие мертвецы, и мужчины, перед смертью выблевавшие уйму головастиков. Поэтому она сделала все возможное, чтобы держать Лотти подальше от основных дел, давая ей то одно, то другое поручение.
Во время одного из таких поручений Лотти и попалась Хелен. Клара отправила ее к одному из шкафов за горстью миндаля. Шкаф этот находился в дальнем конце пекарни, рядом с дверями черного хода, и в нем хранили все то, чему не находили места в основных шкафах. Узкий и неглубокий, он буквально ломился от запасов; в него не проникал свет, и потому Лотти оставила дверцу открытой. Она слышала, как дверь черного хода скрипнула и открылась, но не стала оборачиваться, занятая попытками сдвинуть тяжелый мешок муки с места и достать из-за него миндаль. Только заслышав шаркающие за спиной шаги, она ощутила смутную, безотчетную тревогу. Думается, мысли ее наверняка коснулись ожившей мертвячки; однако одно дело – услышать о чем-то из чужих уст и совсем другое – столкнуться с этим в жизни. Когда Лотти наконец управилась с мешком и добыла миндаль, она повернулась, чтобы уйти… и увидела в дверях Хелен.
Лотти не закричала, даже не выронила миндаль. Как она позже сказала, первая мысль, пришедшая ей в голову, была именно «даже не вздумай уронить его». Она прижала к груди куль. Хелен бросилась вперед, захлопнув за собой дверь и погрузив утлый чулан в темноту. Лотти, тяжело дыша, отступила на шаг;
Поделиться книгой: