Помоги проекту - поделись книгой:
Дальше – как рукопись Мясникова попала к вам в руки и как помогла при расследовании его дела. Ход следствия и результат. Потом несколько слов о романе «Царство Агамемнона», в частности, что вас заставило сделать Мясникова главным героем. Наконец, что нас сейчас интересует в первую очередь – Мясников и измена родине Сергея Телегина. Давать показания будете по трафарету: сначала называете машинистке тему. Потом медленно, членораздельно, чтобы и разобрала и успела, диктуете одну выписку за другой. Если можете, со знаками препинания.
Потом по шаблону новая глава. Естественно, добавляете всё, что говорили Телегину по ходу дела. То есть по какой причине отобрали именно данную цитату. Почему, не зная ее, в органах безопасности будущей России Телегину не занять достойного места. И так до конца. Понятно?”
Отец говорил Электре, что, по новой делая выписки из Мясникова, он тихо-мирно лежал на шконке и, будто после именин, перебирал подарки, которые получал за последний месяц, как началась и не думает кончаться светлая полоса. Следователь и вежливый, и интеллигентный, не то что ни разу не ударил, го́лоса не поднял, вообще, думал отец, такое ощущение, что они нашли общий язык, понимают друг друга, хотят друг другу помочь.
Это, что они друг друга понимают, было для отца большой радостью – и он был горд, что не стал таиться, при первой возможности выложил всё, что за тридцать с лишним лет успел надумать о литургике. Конечно, до служебника было еще далеко; полный литургион – дело не для одного десятка людей и многих лет работы; но что мысли, на которых он будет покоиться, из которых расти, удалось свести вместе, достойно изложить, – стало огромной удачей.
И отец знал, что, как бы теперь ни сложилась жизнь, ничего не пропадет. Пусть даже он больше ничего не сделает – придет время, и кто-нибудь, роясь в лубянском архиве в телегинском деле от пятьдесят третьего – пятьдесят четвертого года, найдет стенограммы допросов его, Жестовского, а в них то, что поможет нам спастись.
Отец, однако, жаловался Электре, что через неделю Зуева словно подменили. Говорил, что едва его ввели в следовательский кабинет, он понял, что прежнее единение душ растаяло, будто дым. Жесткий, холодный человек, исполнитель, которому даны точные указания, как он должен вести и к какому результату привести это телегинское дело. Впрочем, по внешности, говорил отец, Зуев по-прежнему держался вежливо, и пока в графу убытков отец записал только куда-то исчезнувшую доверительность. “Но ее, – повторил он Электре, – нам всем и всегда не хватает”.
Допрос от 20 марта Зуев начал с того, что показания, которые Жестовский дал за месяц, были прочитаны его, зуевским, начальством самым внимательным образом, произвели сильное впечатление. Так что их с Жестовским работа одобрена, и общее мнение, что путь, которым до сих пор шло следствие, верен. Дело несомненно имеет перспективу, уже в недалеком будущем начнутся аресты.
Отдельный разговор, сказал Зуев, был о нем, о Жестовском. Начальство согласилось, что, если подследственный будет и дальше добросовестно сотрудничать, органы МГБ представят в суд ходатайство о переквалификации содеянного Жестовским, соответственно, о переводе его из категории обвиняемых в категорию свидетелей обвинения.
“И мы уверены, – повторил Зуев, – оно будет удовлетворено”.
Отец поблагодарил, и Зуев, даже не упоминая Мясникова, продолжал: “Ну раз договорились, продолжим. Для начала следующий вопрос. Вот вы, Жестовский, старый опытный зэк, четыре ходки, три от звонка до звонка то есть, что к чему хорошо понимаете, в связи с этим и что я хочу услышать. Как думаете, почему вы были арестованы именно на Пермском железнодорожном вокзале?”
Похоже, ваша мысль о перерождении кому-то крепко запала в голову. Мы полагаем, что в органах безопасности целая группа старших офицеров сделала на него ставку. Но это не то перерождение, о котором вы, Жестовский, пеклись. Сейчас, когда партия решила очистить органы от убийц и садистов, их задача вернуть всё на круги своя, снова упрочить власть сатаны. Так что, думаю, мы в одной лодке.
Наши противники, – продолжал Зуев, – весьма влиятельны. У них достанет сил развалить любое дело, но самое главное – у них везде свои люди. Если они выяснят, что ваш арест связан с Телегиным, вам не жить. Вы и в одиночной камере сидите не в награду, а по соображениям безопасности. Из тех же соображений мы распустили слух, что будем вас судить за изготовление и сбыт предметов культа.
Не самом же деле на Пермском железнодорожном вокзале на вас надели наручники не из-за художеств с Петьком – гастроль по уральским приходам никого не волнует – суть в том, что месяцем раньше, как раз на вокзальном переговорном пункте, был засечен ваш, Жестовский, звонок дочери в Магадан. Прослушать его не успели, но решили, что обнаружен канал связи, которым пользуются заговорщики.
С тех пор на вокзале был установлен пост, мы ждали, когда вы снова объявитесь. Само собой, тот ваш звонок дочери нас по-прежнему интересует. Но дело не в нем одном, сейчас вам принесут две папки писем, мы убеждены, что всё это шифровки, но кода у нас нет. А без кода мы бессильны, если вы нам тут поможете, требуйте что хотите, отказа, Жестовский, ни в чем не будет”.
Теперь пермский разговор с дочерью. Разговор с Галей я не шифровал и его перехвата не опасался, соответственно, никакими условными словами и обозначениями не пользовался.
Цель же звонка следующая. Галя очень страдала, что с начала сентября-месяца того же года перестала переводить мне деньги. Телегин начал бояться, что его вот-вот арестуют, и тогда Галя на руках с маленьким ребенком останется без копейки. Решил копить. Не разрешал перевести мне и рубля.
Но сначала спасибо Алимпию, потом Петьку, я теперь сам греб монету лопатой, нужды в Галиных переводах не было. Вот и захотелось позвонить, успокоить, сказать, что денег у меня куры не клюют, живу как король. Ни в чем не нуждаюсь, наоборот, с радостью оплачу их с Телегиным отпуск в Москву – всё, от билетов до еды – и Крым или Кавминводы – любой санаторий по выбору”.
“Отец рассказывал, – продолжала Электра, – что только он закончил объяснять Зуеву, почему решил позвонить мне в Магадан, как в кабинет постучался охранник с двумя толстыми папками.
«Зуев положил их передо мной и, развязав тесемки, говорит: “Ладно, пермский звонок подождет, сейчас нам необходимо расшифровать письма. То есть нужен код, потому что подобного добра у нас не две папки – двести двадцать две – может, и больше. Четыре месяца назад, когда было решено начать слежку за Телегиным, мы на магаданском и московском почтовых узлах посадили по два человека, чтобы просеивать письма в его лагерь и из него. Изымаем всё подозрительное, вот накопилось. Конвойный отнесет папки вам в камеру, допросов пока не будет, сидите работайте, нужен результат. Код и на пробу несколько расшифрованных писем”.
Когда конвой меня выводил, Зуев решил, что какие-то важные вещи он упустил, и уже в коридоре стал объяснять, сказал: “Да, еще вот что, вам это может пригодиться: в одной папке письма зэков, в другой – письма их родни. В смысле симпатических чернил проверили, не ищите, ничего нет. Ни оттуда, ни туда. Почерк тоже нигде не меняется.
Мы знаем, что такое начальник лагеря. Захочет убить зэка – убьет, никто слова не скажет, то есть ясно, что Телегин, стоит ему заикнуться, и зэк в письме домой напишет, что хочет начальник, то же самое в Москве – родня всё галопом доставит по нужному адресу. Да и сам Телегин к любой зэковской открытке может приписать, что захочет. Так вот никаких приписок мы не нашли. Нигде, ни одной.
Шифровальный код тоже загадка. У нас отличные специалисты, если надо, взломают что хочешь, а тут, говорят, перепробовали все подходы, ничего не получается. Похоже, письма впрямь шифрованные, но ключ больно хитрый, не дается. И последнее. На пару писем обратите особое внимание. В одной блок марок. Я старый член эмгэбэшной секции при Союзе филателистов. Сами понимаете, возможности немалые, соответствующая и коллекция, но по тонкости работы ничего равного не встречал. С трудом удержался, руки чесались, так хотелось, чтобы этот блок был в моем кляссере.
Думаю, с точки зрения шифровального дела, очень любопытны письма с шарадами, загадками и со школьными математическими задачками, которые зэки помогали решать своим детишкам на воле. Что шарадами можно передать что хочешь и кому хочешь, понятно.
Письма, где зэки рассказывали о Колыме, я давал дочке. Ей восемь лет, с географией совсем швах, а тут после этих писем с зоны учительница на родительском собрании сказала, что флору и фауну Магаданской области дочь знает лучше, чем она сама. И дома мы впятером – я, жена, дочь и родители жены – играем в шарады, так дочь обыгрывает нас раз за разом. Дед – он философ, кандидат наук, даже обиделся, сказал, что больше с нами играть не станет”»”.
Электра говорила, что, по словам отца – который и сам когда-то из своей беломорской ссылки слал ей и Зорику похожие письма, – дальше десять дней его никто не трогал. Считалось, что он сутки напролет ищет шифр.
“Но даже, если бы так и было, – говорил отец, – я вряд ли бы преуспел: ведь я не знал, и как подступиться к подобной работе. Впрочем, в моем случае, – объяснял Жестовский дочери, – профессионал был не нужен, было ясно, что расшифровывать нечего, никто ничего не прячет, всё на поверхности. Это просто смертная, убийственная тоска по дому, по детям, которую я и по себе хорошо знаю. И вот, – говорил отец, – я перебирал, рассматривал один за другим пожелтевшие, плохой бумаги листочки с замечательными рисунками: карандаш, а ощущение, что масло и холст. Люди рисовали что было вокруг, и я смотрел на эту скудную колымскую растительность – на стайку желтых, светящихся на просвет лиственниц и куртину кривых, пятнистых берез в затишке́ у ручья, на травы и разноцветную болотную ягоду – морошку и голубику, бруснику и клюкву. На стланик, покрывающий соседние с лагерем сопки. Закаты и восходы, как они были видны с развода, затмение солнца и Полярное сияние, а вдали тонкая полоса прибрежного песка – это уже с большого отвала около шахты”.
Отец нашел и блок марок, о котором говорил Зуев. Сделаны они были виртуозно, внутри блока и по периметру каждый зубчик обойден иглой из рыбьей кости так, что любую марку одним движением можно вырвать из блока и клеить на конверт. На первой, с номиналом в двадцать копеек, географическая карта, лагерь на ней – маленькая точка, а справа, слева и прямо на восток до горизонта и островов Феклистова – Охотское море.
На других марках – бараки с плацом для развода и дымком, который стелется над котельной, оперчасть, зона со сторожевыми вышками и часовыми с винтовками, колючей проволокой и следовой полосой, которая, огибая зону, вьется по снегу между двумя невысокими сопками. Но самой красивой была последняя, номиналом в один рубль. В центре ее – та же зона и белый утоптанный снег плаца, на котором четко, будто по трафарету, выведено “СССР”.
“Отец говорил, – рассказывала Электра, – что, когда после десятидневного перерыва его снова повели на допрос, он понимал, что на хорошую встречу надеяться нечего. Ни ключа, ни кода он не нашел, ничего не расшифровал, более того, собирался сказать Зуеву, что искать их – пустое дело. В общем, иллюзий не было, отец знал, и как будет идти разговор, и чем закончится. Оттого был настроен до крайности мрачно. Впрочем, считал, что кое-что он уже унес в клюве: почти двухмесячная передышка – за это время он отъелся и отоспался, – как бы дальше ни сложилась судьба, была большой удачей. При прочих равных могла помочь выжить.
И вправду, в следовательском кабинете, едва часовой сдал его с рук на руки, Зуев без предисловий спрашивает: «Ну что, Жестовский, какие успехи?»
Отец понимал, что отвечать надо с толком, с чувством, с расстановкой, то есть медленно и подробно, чтобы было ясно, что все десять дней он упорно работал, баклуши не бил. Вот он и принялся объяснять Зуеву, что ни в шарадах, ни в загадках, ни в математических задачах никакого второго дна обнаружить не удалось, задачки взяты из школьных задачников и решены правильно.
Единственное, к чему можно придраться, – к маркам. Сами по себе они сделаны безупречно, тут всё чин чином, но на них нарисован лагерь, насколько он, Жестовский, понимает, нарисован верно, то есть с бараками, оперчастью и сторожевыми вышками. Но ведь лагерь – режимный объект, изображать его без специального разрешения – преступление. Лагерный цензор не мог об этом не знать, и то, что он пропустил марки, не вымарал их, серьезное упущение. Он, Жестовский, считает, что без служебного расследования здесь не обойтись.
Пока отец говорил и про задачки, и про марки, Зуев его ни разу не перебил, но сидел чернее тучи.
«Наконец, – говорит отец, – я закончил».
Будто взвешивая то, что услышал, Зуев еще минуту молчит, затем цедит сквозь зубы: «Я вас хорошо понял, Жестовский, надеюсь, и вы меня поймете. То, что я сегодня услышал, будет иметь для вас очень серьезные последствия. Не знаю, почему вы не захотели пойти нам навстречу. Пеняйте на себя, я старался, чтобы телегинская история обошлась вам как можно дешевле, теперь дело пойдет обычным порядком. Вы поняли, Жестовский?»
Я сказал Сметонину про результаты, что просто поражен ими, сказал, что если и дальше дела пойдут не хуже, скоро мы сломаем хребет сатане. Потом вернулся на Протопоповский и стал думать: а что я сам могу сделать для торжества Спасителя, или я обыкновенный трутень, год за годом хожу, точу лясы, а толку от меня как от козла молока?
Дома никого не было, я сидел, смотрел в окно, был вечер, и вдруг вспомнил, что недели две назад дочь Галина говорила, что Сережу Телегина еще зимой уговаривали перейти в церковный отдел, хоть он поначалу и ни в какую, прямо плакался, что попы для него темный лес, что́ ему среди них делать, неизвестно. И еще дочь сказала, что перейти в церковный отдел Сереже, хотел он того или не хотел, было необходимо. Берия его на дух не переносит, и, пока был он в контрразведке, то есть на виду, дело в любой момент могло кончиться плохо. А церковный отдел – застойное болото, так что есть шанс, что о Сереже забудут, отсидится там сколько надо и опять вернется в контрразведку».
Поделиться книгой: