Царство Агамемнона

Отец: “Как у нас с коммунизмом”.

Зуев: “Так и думал. Всё же, что он сделал? Или опять только ля-ля?”

Отец: “Нет, не только. Сметонин даже практику забросил, ничем другим не занимался. Подошел очень основательно. У него был близкий приятель, Алексей Мефодиевич Гостомыслов, профессор античной истории и классических языков. Редкий эрудит. Не только греческий, римский – и восточные пантеоны знал как свои пять пальцев.

Сметонин прочитал у отцов церкви, что тогдашние боги в наше время обыкновенные бесы. У Гостомыслова был ученик Хрисанов, занимался ранним христианством. Разными апокрифами. Сметонин и его нанял. Этот Хрисанов проштудировал жития египетских пустынников, выписал оттуда имена всех бесов, что им мешали. В общем, составился мартиролог чуть не в полторы тысячи падших душ. Чтобы, значит, за спасение этих бесов молиться не списком, а, так сказать, поименно, для каждого из домочадцев Сметонин сочинил собственную молитву.

Некоторые из них, – сказал отец, – я видел. У Сметонина и тут оказался хороший слог. Читаешь, глаза на мокром месте. Думаешь, а что если и Господа проймет: ведь и вправду, смилостивься, прости – и по ночам от голода, от холода никто больше не плачет, не вяжет на крюк веревку руки на себя наложить.

Сметонин предполагал, что они разделят между собой московские церкви, чтобы молящиеся за спасение сатаны шли к Господу как бы отовсюду. А дальше целый месяц, день за днем, будут ходить из храма в храм. В этом отстоят заутреню, в этом обедню, в следующем вечерню. И везде сначала будут просить Господа простить сатану и его воинство целокупно, в конце же молитвы про тех бесов, что им неизвестны, как у царя Ивана IV, добавлять: «Имена их, Господи, ты и сам ведаешь». А посередке за спасение и воскресение из мертвых – ведь зло и есть смерть, а добро, – сказал отец, – спасение и воскресение – тех бесов, которых разыскали Гостомыслов и Хрисанов. Кроме того, Сметонин раздал деньги и на молебны. Чтобы не привлекать лишнего внимания, придумали просить священника помолиться за спасание утопающих, давали на бумажке имена, и во время литургии батюшка по всем правилам их оглашал.

У домашних Сметонина отношение к затее было самое серьезное, и надежд тоже было много. Перед первым молебном целый месяц постились, ходили к исповеди, причащались, чтобы, значит, и у тебя самого не было сомнений, что чист и от этой своей чистоты молишься за сатану, а не потому, что ему продался и предался.

Последнюю неделю постились совсем строго, сидели на хлебе и воде и причащались тоже каждый день. А накануне даже и воды не пили, кроме, конечно, тех, кому надо было принимать лекарства. Исключение сделали для одного Гостомыслова, который так им помог. Сметонин понимал: получается, что согласившись звать Зевсов, Асклепиев и Афродит бесами, он как бы предает своих, тех, кто его всю жизнь поил, кормил, и, любя старика, разрешил ему молиться совсем коротко и только о сатане, про его злосчастное воинство даже не упоминать”.

Зуев: “По всему видно – и тут не выгорело. Ладно, вернемся к вашим епископам. Как-то привычнее. Вы вот что скажите, Жестовский, – про тактику я понял, теперь меня другое интересует: а что, для Левитана работы вообще не было, мелкие боестолкновения и ничего больше? Спорили, разобрали несколько случаев из жизни, в чем-то сошлись, в остальном нет, а дальше, раз мы не стали мешать, тихо-мирно разъехались по своим лесным епархиям. То есть что, Жестовский, со стратегией? Или ею и не пахло на этом вашем Кочующем Соборе? Знали, что не сойтись, оттого даже не касались?”

Отец: “Почему? Стратегия тоже была, без стратегии и нам никуда. Говорили о ней немало, хоть в целом, гражданин следователь, вы правы: еще до собора было понятно, что есть три группировки и им не договориться. Кто-то, может, и поменяет лагерь – потому что нечетко, размыто, здесь ты с одними, а здесь с другими – и всё же на чью сторону клонишься, сказать можно было и раньше”.

Зуев: “Да, партийная дисциплина – великая вещь, без нее каши не сваришь”.

Отец: “Или наоборот, гражданин следователь, без нее сплошная каша”.

Зуев: “Тут, Жестовский, не спорю; и все-таки: что это были за группировки, следствие данный вопрос очень интересует”.

Отец: “Первая твердо держалась того, что мы живем при конце истории. Советская власть есть царство сатаны. Она наше последнее испытание, потом придет Христос и всех рассудит. Кто взял сторону нечистого, тех в ад, а кто выстоял и при большевиках не предал Спасителя, им, ясное дело, райские чертоги”.

Зуев: “И сколько этих?”

Отец: “Кого, тех, кто не отступился, или епископов?”

Зуев: “Епископов”.

Отец: “Примерно половина, может, даже с довеском. Другая группировка тоже большая, на том соборе – треть епископов наверняка. Они в свою очередь тоже считали, что мы живем во времена антихриста, что власть большевиков есть сатанинская власть. Но уверенно говорить, что наши времена последние, нельзя. Они верили, что рано или поздно Христос вернется в наш мир, а всё потому, что царство антихриста переродится. Сатана сам себе роет яму, тут сомнений нет, но мы обязаны много и искусно работать, чтобы ему в этом деле помочь. Чем скорее он туда свалится, тем легче окажется бремя наших страданий”.

Зуев: “Так, Жестовский, понятно. К последней группе еще вернемся. У меня по ее поводу есть вопросы. Например, что они имели в виду, когда говорили, что надо помочь сатане, что для этого необходимо много и искусно работать? Было подумал, что они готовы и других призывают с нами сотрудничать. Мы бы только приветствовали. Потом, когда услышал о яме, что-то засомневался. В любом случае будут вопросы, а пока, чтобы я имел общую картину, перейдем к третьей”.

Отец: “На соборе она была небольшой и как бы не между двумя первыми, а на отшибе. Те, кто ее представлял, тоже считали, что мы живем в царстве сатаны. Соглашались, что, вполне возможно, сатана впрямь сам себе роет яму, в которую однажды и свалится, то есть не исключено, что антихристово царство когда-нибудь переродится, Христос к нам вернется – но сотрудничать с сатаной нельзя никогда и ни под каким предлогом. Даже ему на погибель. Вообще всё, что происходит с миром, вещь не нашего разумения. Как идет, так пускай и идет, соваться в это не след”.

Зуев: “Ну что, логичная позиция. – И дальше: – Теперь, Жестовский отойдем от теории, у меня вот какой вопрос. Мы начали с митрополита Алимпия, говорили о вас, о Сметонине, было весьма интересно, два года ходил за вами по пятам, но снова вижу: одной наружкой многого не узнаешь. И всё же время от времени наружка нужна и нужен какой-нибудь приметный знак, чтобы, так сказать, сориентироваться на местности. В связи с этим хотелось бы вот что услышать: Алимпий, наконец, лично вы причисляли себя к какой из группировок?”

Отец: “Мы сочувствовали второй”.

Зуев: “То есть рыли нам яму. А ведь, Жестовский, про яму есть поговорка. Не напомните ли?”

Отец: “Не рой другому яму, сам в нее попадешь”.

Зуев: “И как же вы собирались помочь нам переродиться?”

“Тут, – рассказывал дочери Жестовский, – мы и свернули на «Царство Агамемнона»”.

Зуев (без перехода): “Вы что-то говорили про роман, настойчиво мне его сватали. Я так понял, что эти вопросы там рассмотрены – всё полнее полного. Можно брать как есть, только меняем шапку – пишем не «роман», а «показания подследственного Жестовского», и вам на подпись. То есть, – продолжал Зуев, – я могу быть твердо уверен, что в «Агамемноне» то, что меня интересует, изложено как было – один в один.

На всякий случай еще раз уточню: я могу брать из вашего романа всё. Например, кто – что в теории, что на практике шел впереди, вел остальных, а кто – наоборот, при любом раскладе ошивался в хвосте. Могу взять оттуда ваши настоящие планы и всю организационную сторону дела. Последнее, как вы, Жестовский, понимаете, органы очень занимает. На такие вещи мы обращаем особое внимание”.

Отец: “В какой-то степени да, брать можно смело. То есть за всё, что там есть, я отвечаю. А о том, чего нет, что в роман по ряду причин не попало, я сейчас и самым подробным образом готов рассказать следствию. Если позволите, объясню, почему в роман попало не всё”.

Зуев: “Конечно, позволю”.

Отец: “Ваш учитель литературы был прав, когда говорил, что у романа свои законы, у жизни свои. Это к тому, что кто из нас на самом деле был лидером, а кто ведомым, в романе не всегда точно так, как было в жизни”.

Зуев: “Поясните следствию, что вы имеете в виду”.

Отец: “Для романа важна композиция. Не дай бог разброд, шатания. Когда голоса звучат вразнобой, выходит не роман – какофония. Второе, что обязательно до́лжно пояснить следствию: роман писался от первого лица. Прием нередкий. Когда так, больше интимности, мягкости. Это хорошо, без этого нельзя. Людям не хватает тепла. Холодно – и всё сохнет, вянет на корню. Но здесь я и трети не написал, вижу – от арии в шестьсот страниц любой затоскует. Решил всё менять.

В конце концов понял, что в «Агамемноне» должно быть как бы три континента: моя собственная семья и наши две комнаты в Протопоповском переулке, Мясников со своей «Философией убийства» и сметонинский дом на Собачьей площадке. Каждый будет представлять свой голос. То есть в идеале камерный хор на три мужских голоса. В удавшемся романе, конечно, не поют в унисон – тут я перебрал, но и какофонии не место, лучше – хуже, но все поддерживают, вторят друг другу.

Чтобы не мешать, не забивать остальных, – продолжал отец, – я свой голос намеренно сделал слабым и незавидным – тенор небольшого диапазона и небольшой силы, иногда он даже дребезжит. Я, – говорил отец, – писал себя человеком, который понимает свои возможности и, едва вступают басы двух других главных персонажей, адвоката Сметонина и прокурора Вышинского – что первый, что второй, как понятно, люди не вымышленные, – то есть как только они попадут в мелодическую колею, обживутся, освоятся в ней, – уходит в тень. Вышинский в романе, – продолжал отец, – пару раз выступает под настоящей фамилией. А так, чтобы иметь бо́льшую свободу, я его зову то Шинским, то Прокурором, правда, с прописной буквы.

Между Сметониным и Прокурором, – рассказывал дальше отец, – отношения тоже непростые, хотя оба, как я только что сказал, басы, причем мощные, хорошо поставленные; бас Прокурора, едва вступив, легко забивает адвокатский. Бас Сметонина, будто играя в поддавки, менжуется, робеет. Ясно, что при прокуроре адвокат шестерка, оттого-то и голос лебезит, сучит, перебирает ножками.

Хотя никто у меня за спиной не стоял, – говорил отец, – наверное, правильно будет сказать, что я свое вокальное трио писал по канонам советского номенклатурного жанра. Почему так, не знаю, может, и вправду держал в голове публикацию «Агамемнона»”.

Зуев: “А на самом деле как?”

Отец: “Точно, как на самом деле, не скажу, со стороны видишь себя плохо. Всё же думаю, что в романе и Сметонин, и я слишком задвинуты в угол. Начну с себя, неважно, тенор у меня или не тенор, и его диапазон тоже не имел значения. Дело решало другое. Хотя у адвоката с прокурором и впрямь сильные басы, сочные, глубокие, они чересчур степенны, неповоротливы. А мой тенор, что ни говори, ловок и гибок, а оттого часто партию вел именно он.

Когда мы со Сметониным гуляли по Бульварному кольцу, искали, как помочь Христу вернуться, – считаю, были на равных; Сметонин куда лучше знал право и отечественную историю, я литургику и святоотеческую литературу. У обоих было так называемое артикуляционное мышление. То есть, и он, и я лучше думали, говоря. Какое-то слово, мелкий факт мог развернуть ситуацию, натолкнуть на мысль, важную для каждого.

Теперь Вышинский. В романе мы сталкиваемся друг с другом случайно, перебросимся парой реплик и разойдемся. То есть знакомство шапочное и опять же не напрямую – через Сметонина; в реальной жизни я с Вышинским вообще знаком не был. Другое дело Сметонин – в романе так, но в жизни я ни от кого не слышал, чтобы он держался с Вышинским подобострастно; подчеркнуто уважительно – да, но и всё.

Остальное в романе правда. Вышинский и Сметонин действительно дружили домами, после революции взаимное уважение только окрепло. В том, как они смотрели на жизнь, много сходства. Всё же в Вышинском, это я слышал не только от Сметонина, было больше идеализма, он верил, что можно выстроить общество, в котором люди будут довольны и счастливы. Эта вера привела его к социал-демократам.

Сметонин, наоборот, был скептиком, коллеги за глаза даже говорили о его цинизме. Сам застарелый интеллигент – и его отец, и дед были университетскими профессорами, – взгляды Вышинского, его увлечение социализмом Сметонин считал маниловщиной, чистой воды прекраснодушием. Впрочем, безвредным, во всяком случае, в том его виде, что исповедовал Вышинский. Но разница во взглядах их не развела, скорее напротив. Отношения были самые доверительные.

Однажды Сметонин сказал мне, – говорил отец Зуеву, – что давеча на даче стал объяснять Вышинскому, что всегда считал, дескать революционеры – это дичь, а они, присяжные поверенные, хоть сами не охотятся, как псари, натаскивают охотничьих собак – следователей и прокуроров, те должны хорошо брать след, не терять его даже в дождь и даже на болоте, главное же – иметь бульдожью хватку.

Сметонин вообще любил говорить о государстве, – продолжал отец, – как об отлично организованной, правильно поставленной охоте. Не раз повторял, что все, кто ему служат, должны любить запах загнанной дичи, любить подвести ее под выстрел. Он и студентам объяснял, что, кем бы они потом ни стали, каждый обязан всю жизнь честно отстоять на своем номере.

И тогда же на бульваре – говорил Жестовский, – не удержался, принялся кричать, что вот эта ничтожная дичь, все эти обездоленные куропатки и зайцы вдруг сами заделались охотниками, палят в нас и палят. – И тут же, без перехода, его обычный каламбур: – «Господи, какую же дичь я нес!»”

Электра когда-то говорила, то же я нашел и в телегинском деле пятьдесят третьего года, что оба – и Вышинский, и Сметонин – были убеждены, что государство, пусть и бездарно организованное, худо управляемое, следует предпочесть хаосу. Хаос есть не просто полное, под ноль разрушение всех связей и отношений, главное, что при нем и человек, который никому не враг, который единственно чего хочет – спрятаться, отсидеться в тихом месте – и того найдут, ограбят, часто и убьют.

Гражданская война всё это лишь подтвердила. И тот и другой понимали: единственное, что поддерживает вышепомянутые связи, не дает им распасться – власть, оттого Сметонин в своей обычной манере любил говорить, что при самозащите власть вправе пролить любое количество крови – хаос всё равно прольет больше.

Из государственных институтов главным, что понятно, оба числили суд. Но Сметонин и тут оригинальничал: объяснял коллегам, что назначение правосудия – не выяснение правды, правд слишком много, вдобавок они изменчивы, взбалмошны, как какая-нибудь институтка, оттого даже Писание, то есть Божественная правда, так противоречиво – а лишь соблюдение процессуальных норм и правил. Именно нормы и правила, наставлял он уже студентов, тщательное, в полном смысле буквальное их соблюдение, придают обществу стабильность. Они есть и его каркас, и цемент, и несущая балка.

“Тогда же, дело опять было на бульваре, – объяснял отец Зуеву, – он мне много рассказывал, как представляет себе справедливый Страшный суд. Думаю, здесь корень и его попыток отмолить сатану. Я, конечно, не всё помню, – продолжал отец, – там было много тонкостей, понятных любому юристу, для меня же право – темный лес. Но что-то скажу.

Начинал он с того, что раз ты жил во времена антихриста, когда всё – и церковь, и царство, и таинства – сделалось безблагодатно, значит, о свободе выбора и речи нет, твой грех неволен хотя бы потому, что ничего, кроме греха, тогда вокруг не было. Одного этого достаточно для самого решительного снисхождения.

Но снисхождения Сметонину было мало. Пытаясь вернуть мир, каким он был до грехопадения, Сметонин объяснял мне, что на Страшном суде главную роль должен играть не общественный обвинитель, а общественный защитник. Рассказывал, что прямо видит, как перед Богом уже оправданный человек берет своего беса-искусителя на поруки.

Это очень важно, говорил он, что каждый – своего, то есть беса, которого он знает по имени и знает до капли всё зло, что тот ему принес; и вот теперь натерпевшийся от него человек торжественно, под присягой, заявляет, что к бывшему ненавистнику претензий у него нет. Он твердо знает, что бес встал на путь исправления, почему и просит Суд отдать обидчика ему на поруки. В этом высшем акте прощения и милосердия, по мнению Сметонина, как раз и произойдет восстановление изначальной мировой гармонии”.

“Ну что, – сказал Зуев, – о бесах мило, очень мило. Я бы даже сказал, трогательно. Циник он или не циник, душа у вашего Сметонина была нежная. Меня одно не устраивает: из того, что вы, Жестовский, рассказали – шубу не сошьешь. Ну да, не любили ваши товарищи советскую власть. Плохо, конечно, плохо. Считали, что живут в царстве сатаны, – уж просто глупость. О намеренье же свергнуть советскую власть, о планах, как это сделать, никто так и не услышал.

Что я начальству доложу? Что двадцать лет назад с полсотни человек свихнулись и пошли по церквам молиться о спасении сатаны? Да меня на смех поднимут, скажут: им место в дурке, заодно и тебе. В общем, нужны имена с фамилиями и адреса с явками, главное, конкретные планы и конкретные действия. Как твои, Жестовский, истинно-православные собирались свергнуть советскую власть? Повторяю: планы, действия, а не ля-ля-тополя. Были они или нет?”

Отец: “Были”.

Зуев: “А если были, с них и начнем”.

Отец: “С них не получится”.

Зуев: “Почему?”

Отец: “Если начну с планов, вы опять скажете, что это для дурки”.

Зуев: “А что надо, чтобы не сказал?”

Отец: “Вы, гражданин следователь, начали с того, что вас интересует знать, о чем я и Сметонин разговаривали, когда гуляли по бульварам”.

Зуев: “Говорил”.

Отец: “Так вот конкретные планы и конкретные же действия проистекали из наших разговоров, без них ничего не поймешь”.

Зуев: “Хорошо, я от своих слов не отказываюсь, меня, о чем вы там говорили, и тогда интересовало, и сейчас, мне от вас одно требуется: чтобы на выходе была конкретика”.

Отец: “Конкретика будет, но прежде придется многое объяснить. Понадобится время – допросов пять уйдет, не меньше”.

Зуев: “Время есть, никто никого не гонит. Только, Жестовский, помните, если опять всё к сатане сведете, наши с вами отношения испортятся”.

Отец: “Я, гражданин следователь, не подведу”.

Зуев: “Пять допросов – по-божески. Так что я слушаю. Приступайте. Кстати, я вчера с приятелем в «Национале» сидел, стал пересказывать, что от вас услышал, ему понравилось, только он вот что спросил: а что, это вправду возможно, чтобы сатана перестал быть сатаной, снова сделался ангелом?”

Отец: “Почему нет? Была бы Божья воля”.

Дальше в телегинском деле излагаются исторические работы Сметонина, смысла снова их здесь повторять нет.

Четыре допроса спустя:

Отец: “Как действовать, мы со Сметониным не обговаривали, ни разу эту тему не обсуждали, – продолжал Жестовский. – И так было ясно. Оба знали, что у Вышинского прямой выход на Сталина, что Коба его принимает вне очереди. Значит, дело было в Вышинском, чтобы он отнес Сталину и выложил перед ним на стол. А там уж как сложится. Тут были свои трудности. Все знали, что Вышинский ревнив и в высшей степени осторожен, если он поймет, что кто-то решил его использовать, – пиши пропало. Не пойдет и под пистолетом. Больше того – если вернуться к Сметонину – прервет с ним всякие отношения. То есть прежде надо было сделать, чтобы Вышинский наши «бульварные» соображения счел за свое, как свое и докладывал Сталину.

Дальше Сталин с чем-то согласится, от другого откажется, решит, что еще не время или вообще не резон. Здесь мы ни на что повлиять не можем, а что можем – как обычно, ждать и надеяться. Значит, перво-наперво ни в коем случае нельзя испугать Вышинского. Подготовлен для этого Сметонин был неплохо. В суде человек намеренно, иногда и вызывающе резкий, один на один он был на удивление тактичен, деликатен”.

Снова отец Зуеву: “Повторюсь, ничего подобного мы не обсуждали, а сейчас и спросить некого: Сметонин в могиле, а к Вышинскому вы сами не пойдете. Значит, могу только догадываться. Но, думаю, всё обстояло следующим образом. Мы со Сметониным гуляли по бульварам, а к Вышинскому Сметонин ездил на дачу. Почти каждую неделю отправлялся к Андрею Януарьевичу в Раздоры, там они ужинали, а потом чуть не до ночи гуляли по берегу Москвы-реки. Разговаривали о тех же вещах, что и мы с ним. Только на всякий случай Сметонин отсекал Бога и выводы. Подведет к ним, но не вплотную, с запасом бросит.

Сметонинский сюжет Вышинский додумывал уже сам. Додумал – хорошо, значит, наша взяла, нет – значит, не судьба или пока рано. В общем, уверен, так и писал в «Агамемноне», что всё, о чем Вышинский докладывал Сталину, он считал за свое. Передаточный механизм, как будто не слишком надежный, но работал неплохо. Мы это видели по статьям в «Правде», совсем перестали сомневаться, когда начались открытые показательные процессы. Прямо с шахтинского дела. Считаю, что если самое ценное в народе, несмотря на антихриста, удалось сохранить, то только благодаря этим показательным процессам”.

Зуев: “Хорошо, Жестовский, очень хорошо, я доволен. Завтра пойдем дальше, а теперь для протокола выводы. Всё, что за последние несколько дней вы мне нарассказали, я буду формулировать, а вы, если согласны, говорите «да»”.

Отец: “Хорошо”.

Зуев: “Первый. С двадцать восьмого по тридцать первый год вы и Сметонин, гуляя по бульварам, разрабатываете планы, как сделать, чтобы советская власть – для вас царство сатаны – шаг за шагом переродилась, в сущности, перестала быть той властью, что установилась у нас после Октябрьской социалистической революции”.

Отец: “Да”.

Зуев: “Второй. Действовать вы решаете через прокурора СССР Андрея Януарьевича Вышинского и генерального секретаря ЦК партии Иосифа Виссарионовича Сталина”.

Отец: “В общем, да”.

Зуев: “Третий. Проблема в том, что ни Вышинский, ни Сталин ни о каком перерождении советской власти не думают, соответственно, стоит им узнать о ваших планах, отметут их с полоборота. В лучшем случае Вышинский прервет с вами отношения, в худшем – сдаст и вас, Жестовский, и вашего друга-приятеля Сметонина органам НКВД”.

Отец: “Да”.

Зуев: “И четвертый. Оттого остается одно – действовать в темную. То есть так, чтобы ни Вышинский, ни потом Сталин не догадались, не поняли суть ваших коварных планов, не увидели в них ничего опасного – одну пользу. Более того, ваш подельник Сметонин берет на себя задачу архисложную: изготовить наживку и так привадить, подвести к ней Вышинского и Сталина, чтобы те сочли ваши планы за свои, и как свои с рвением, с энтузиазмом начали осуществлять. То есть повторю: вы обманывали доверившихся вам, что Вышинский, что Сталин для вас со Сметониным были лишь инструментом. А ведь это нехорошо, не так ли, Жестовский?”

Отец: “Да, нехорошо. У Данте обманувшие доверившихся попадают в коцит, последний, девятый круг ада. Хуже приходится только предавшим Бога”.

Зуев: “Вот-вот, Жестовский, и я думаю, что, похоже, вы крепко вляпались”.

Отец: “Крепко, да”.

Зуев: “Ладно. Пятый вопрос. По-вашему мнению, план вполне удался. Благодаря невинно убиенным, которых с каждым годом делалось всё больше, благодаря их молитвам и заступничеству, перерождение советской власти началось, и его не остановить. Верно?”

Отец: “Ну да, верно”.

Зуев: “Продолжим. Вы мне рассказали, как дело обстояло в жизни, а теперь, Жестовский, как это описано в вашем романе?”

Отец: “В «Агамемноне» всё проще. Написать ровно как в жизни я не рискнул, решил, что никто не поймет. Оттого в романе мы трое, то есть Вышинский, Сметонин и я, – единомышленники, нечто вроде литургической троицы. Мы вместе обсуждаем, как сделать, чтобы и во времена антихриста в человеке сохранилась память, что, не исповедавшись, не испросив перед народом прощения, уйти в мир иной – смертный грех. Про Сталина в романе ничего прямо не говорится, но в общем есть ощущение, что он и с этой, и с другими нашими мыслями согласен. То есть никто никого не обманывает и не использует, все заодно”.

Зуев: “Хорошо, насчет Сметонина, Вышинского, Сталина, кто кого и как – то есть в темную или, допустим, честно – использовал, кто из вас ведал, что творил, а кто нет, более или менее для меня разъяснилось. Думаю, справлюсь, сумею перенести это в обвинительное заключение. Как вы, Жестовский, понимаете, иначе суду не оценить меру вины, не вынести каждому справедливый приговор. Но некоторые вопросы остались, все касаются лично вас.

Я уже понял, что в романе вы «шестерка» – дребезжащий тенор. Однако неделю назад вы под присягой показали, что в жизни дело обстояло по-другому. Да, у Вышинского со Сметониным мощные сановитые басы, тут вам за ними не угнаться, но они, будто большие корабли, медленны, неповоротливы, а вы пляшете на воде словно яхточка – утлая-то она утлая, но такие кренделя закладывает, только глазами и уследишь. Получается, Жестовский, что голос у вас совсем не так плох, он и подвижен, и ловок, оттого сплошь и рядом партию вел именно он. Бог – штука сложная, а он и в вере с любыми фиоритурами справлялся.

Повторяю, Жестовский, я вас понял, убежден, что вы говорите правду, но суду всё придется объяснить без ваших обычных метафор и иносказаний. То бишь вот есть некое литургическое трио, вы вместе исполняете, например, хорал, ясно, что у каждого своя роль, так вот, Жестовский, и меня, и суд сейчас занимает как раз ваша партия”.