Перевод Ю. Шульца
Вот и тебя, кто случайно, как думают, кафедру занял, Званье грамматика кто не заслужил, — говорят, — Я потревожу, простой, благородный мой друг и товарищ; Именно рвеньем своим ты мне дороже, Юкунд; 5 Пусть не по силам, но ты возлюбил столь славное званье И средь достойных мужей надо тебя помянуть. 10. ЛАТИНСКИМ ГРАММАТИКАМ БУРДИГАЛЫПеревод Ю. Шульца
Ныне пусть каждому я, Скорбный исполнивши долг, Дань уваженья отдам, Как они в памяти есть. 5 Хоть и незнатен их род, Место, заслуги скромны, Но ведь внесли же они Знанье грамматики все ж Здесь, в Бурдигале, в умы 10 Непросвещенных людей. Но по порядку начнем. Первым пусть будет Макрин. Благоразумный, умам Детским полезен он был. 15 Раннее детство мое Вверено было ему. Я и о старце скажу, Звали Фебиций[78] кого, — В храме Белена служа, 20 Не приобрел он богатств; Но, что приятно сказать, Отпрыск друидов он был Племени армориков, Кафедру дал получить 25 Сын в Бурдигале ему. Также, Конкордий, и ты, — Изгнан из отчих краев, — Кафедру бросивши там, Лучшую здесь получил. 30 Вольноотпущенника Отпрыск еще, Сукурон; Мальчикам юным совсем Преподавал ты азы. Муза, печальную песнь 35 И Анастасию спой; Скромного, скорбная песнь, Вспомни грамматика ты. Он в Бурдигале рожден, Но честолюбье его 40 В Пиктаву вдруг занесло; Где, неимущ и убог, Жалкие дни проводя, Скудную славу свою, Родины, кафедры с ней 45 В старости он растерял: Слабый в науке своей, Нравом неласков он был, И потому поделом Слава ничтожна его. 50 Но благодарность моя Все ж не забыла о нем. Ведь благочестно назвать Имя грамматика мне Града — отчизны моей, Чтобы могила не враз Скрыла и имя и прах. 11. ГЕРКУЛАНУ, СЫНУ СЕСТРЫ, ГРАММАТИКУ В БУРДИГАЛЕ[79]Перевод Ю. Шульца
Геркулан, из нашей школы и из рода вышел ты, Дяде дав надежды больше, чем плодов ее вкусить, Ты со мной учился, занял после кафедру мою; Если б юных шаткий возраст не столкнул тебя с пути, 5 Кто не шел еще по верной Пифагоровой стезе! Так покойся, получивший мирный с тенями приют, Ты, кого я вспомнил ныне средь родимых мне имен. 12. ТАЛАССУ, ЛАТИНСКОМУ ГРАММАТИКУ В БУРДИГАЛЕПеревод Ю. Шульца
Имя и званье твое, Таласс, бывши в юности ранней, Мальчиком я услыхал, вряд ли запомнивши их. Внешности был ты какой иль заслуг, кто родители были, — Время, наставшее вслед, вовсе молчит о тебе. 5 Слава одна о тебе, о грамматике юном, звучала, Но так негромка она, что и ее уже нет. Кто бы ты ни был, однако, ты жил и учил в наше время; Дар этот ныне прими ты от меня и прощай. 13. ЦИТАРИЮ, СИЦИЛИИЦУ ИЗ СИРАКУЗ, ГРЕЧЕСКОМУ ГРАММАТИКУ В БУРДИГАЛЕПеревод Ю. Шульца
Милый Цитарий, и ты вспоминаешься мне, кто достоин Среди грамматиков здесь добрых отмеченным быть. Ты Аристарха бы славу стяжал и еще Зенодота, — Греков, когда бы еще древний почет не иссяк. 5 Песням, что первыми были в твои написаны годы, С музой уступит своей славный поэт Симонид.[80] В граде рожден сицилийском, в наш город пришел чужеземцем; В нем обучая, его сделал прославленным ты. Здесь же ты вскоре нашел и жену, что знатна и богата, 10 Умер, не ставши отцом, злобу судьбы испытав. Мы же тебя прославляем, умершего, памяти данью Так, как при жизни твоей дружбою чтили тебя. 14. ЦЕНЗОРИЮ АТТИКУ АГРИЦИЮ, РИТОРУПеревод Ю. Шульца
Ты за свое красноречье заслуженно был среди первых, Славный Агриций, но здесь после других помещен: Так как родился и был погребен ты в недавнее время, Речь я свою отложил, но не забыл о тебе. 5 Кем бы ты ни был, тебя поминаю я плачем печальным: Позже иль раньше, — одна почесть могиле твоей. Столь же высок был твой род, как и блеск твоего красноречья, Славу афинских искусств в этом ты месте познал, Ту, что Назарию прежде с Патерою славным досталась, — 10 Юношей многих она образовала вполне. Ныне, покинув жену, и детей, и зятя, ты умер, К чести для предков своих и для родимых могил. 15. НЕПОЦИАНУ, ГРАММАТИКУ И РИТОРУПеревод Ю. Шульца
Веселый, умный старец с молодой душой, В тебе ни капли желчи, только мед один; За весь свой век не сделал никому обид, Моей души лекарство ты, Непоциан. 5 Участник дел серьезных, как и шуток всех, Молчальник — и Амиклы[81] превзошел бы ты, Заговоришь — не бросит Одиссей тебя, Кто, не жалея, бросил сладкозвучных дев.[82] Ты честен, скромен, сдержан, бережлив, умен, 10 Речист, и в стиле лучше прочих риторов, А в споре ты, пожалуй, стоик, сам Клеанф; Ты Скавра, Проба сердцем глубоко постиг, Кинея ты сильней, эпирца, памятью;[83] Гостеприимец вечный, мой товарищ, друг, 15 Да что гостеприимец, — ты мой ум зажег. Никто советов не давал столь искренне, А давши, так глубоко не таил от всех. Почетом окруженный, был наместником. Был погребен в свои ты девяносто лет, 20 Оставил, смертью взятый, двух своих детей, К великой скорби близких и к моей тоске. 16. ЭМИЛИЙ МАГН АРБОРИЙ, РИТОР В ТОЛОЗЕПеревод М. Гаспарова
Был ты оплакан[84] уже, мой дядя, меж родственных теней — Ныне меж риторов будь мною помянут опять. Там благочестье родства пребудет, а здесь — преклоненье Перед мужами, чей труд город прославил родной. 5 Дважды прими двойную хвалу, родитель Арборий (Ты — Арбория сын, ты же — Арбория внук). Были из эдуев предки отца; рождена у тарбеллов Мавра, матерь твоя, — оба из лучших родов. Знатную взял ты жену с приданым; и в доме, и в школе 10 Дружбу виднейших людей знал ты еще молодым В дни, когда Константиновы братья[85] в богатой Толозе, Мнимым изгнаньем томясь, дни проводили свои, Следом затем на Фракийский Боспор, к Византийской твердыне, В Константинополь тебя слава твоя привела. 15 Там, в щедротах, в чести, как Цезарем чтимый наставник, Ты и скончался, о Магн, не переживши отца. Прах твой в родные места, ко гробницам предков и близких, Август, наш господин, благочестиво вернул. С этих-то пор, что ни год, проливаем мы новые слезы, 20 Горестный дар любви в должные дни принося. 17. ЭКСУПЕРИЙ, РИТОР В ТОЛОЗЕПеревод Ю. Шульца
Памятный мне Эксуперий, ты красноречив без искусства, Поступью важной и громкою речью, лица красотою Ты выделялся и был безупречен в одежде и жестах: Речи обилье твоей восхитительно было, и слуху 5 Воспринимать ее ток доставляло поистине радость, Но умолкала, — и ясно: в ней чувства совсем не бывало. Тога Паллады в Толозе тебя почтила впервые, Столь же легко и изгнала. А после Нарбон тебя принял. Чад Далмация[86] там, — о царей имена роковые, — 10 Что еще были детьми, обучая за плату большую, Образовал ты, как ритор, их отрочий возраст венчая. Цезарей титул затем получивши, они оказали Честь и тебе, даровав над судом испанским начало. И, умирая богатым, спокойные дни своей жизни, 15 Кроткие нравы свои ты скончал в жилище Кадуркском.[87] Право отчизны, однако, и предки тебя призывают, Чтобы хоть ритора званье ты вновь возвратил Бурдигале. 18. МАРЦЕЛЛУ, СЫНУ МАРЦЕЛЛА, НАРБОНСКОМУ ГРАММАТИКУПеревод Ю. Шульца
Не умолчу о тебе я, Марцелл, порожденный Марцеллом; Город оставил и дом ты из-за матери злой: Рок же всесильный все скоро вернул, и еще приумножил. Отчий утраченный край дал тебе первым Нарбон. 5 Здесь благородный Кларенций, твоим дарованием тронут, Отдал в жены тебе дочь, что блистала красой. Школа затем и обилье внимавшей тебе молодежи, Званье грамматика дав, дали и средства тебе. Но судьба никогда не дарует надежного счастья, 10 И уж всегда, коль дурной встретился ей человек. Мне ли судьбу отягчать: мне о ней лишь надо напомнить, Надо лишь только сказать: разом обрушилось все; Впрочем, однако, не имя, — его я тебя не лишаю; Среди грамматиков всех было достойным оно. 19. СЕДАТ, ТОЛОЗСКИЙ РИТОРПеревод Ю. Шульца
Стыдно, Седат, если б я умолчал о тебе совершенно, Хоть и вне города ты нашего преподавал. Родина наша — одна, но по воле могучего рока Место в Толозе нашел преподавателя ты. Там же — супругу себе, и детей, и богатую старость, Славу, которую мог ритор великий иметь. Но, хоть из дальних краев, тебя родина требует ныне, Взятого смертью, назад как гражданина к себе, Хоть ты и мог бы свой труд разделить меж двумя городами, 10 Родина вправе твоя распоряжаться тобой. Ныне же дети твои, подражая родителя нраву, Славят в занятьях своих равно и Рим, и Нарбон; Что же мы сетуем здесь? После долгого времени слава, Хочет иль нет, — но тебя вновь Бурдигале вернет. 20. СТАФИЛИЙ, РИТОР, ГРАЖДАНИН АВСКИЙ[88]Перевод Ю. Шульца
Упомянул до сих пор я о гражданах только, какие Либо учили у нас, либо вне стен городских. К гражданам нашим теперь одного чужестранца прибавить Надо, Стафилий, тебя, сына племен девяти. 5 Дядею мне и отцом ты один был, обоими сразу, Был, как Авсоний, — одним, и, как, Арборий, — другим. Ритор прекрасный, грамматик, ты стоил и Скавра, и Проба, Ливия был ты знаток и Геродота трудов. Суть той науки постиг, которая прежде Варроном[89] 10 Создана и в шестистах помещена им томах. Ум золотой, убежденья ты полн, но говор спокоен: Не был медлительным ты и не спешил, говоря. Старость прекрасна, изящен твой вид, гнев и злоба далеко; Жизни спокойной под стать был твоей жизни конец. 21. КРИСП И УРБИК, ГРАММАТИКИ ЛАТИНСКИЙ И ГРЕЧЕСКИЙПеревод Ю. Шульца
Также в грядущий век перейдешь ты, Крисп, упомянут данью печальной Этого плача. Кто еще малых и неумелых 5 В первых наставил самых началах Азбуки новой? Думали прежде, что вдохновлялся Ты, как Вергилий или Гораций, Вакха парами. 10 Знал ты латыни хуже начала, В греческом славен, Урбик, и молвлю Я: «Eleleisō».[90] Ты ведь привычен, с Криспом сдружившись, Прозою молвить, как и стихами, 15 С равною силой. И как когда-то древних героев, Место нашедших в песнях Гомера, Даришь ты словом: И Плисфенида редкую сладость, 20 И Дулихийца речь, — словно хлопья Падают снега. И, медоносным нектаром полны, Как прорицанья, речи владыки Нестора слышны.[91] 25 Оба изящные в прозе и оба искусные в песнях, В вымыслах мифов сильны, как и в истории всей. Оба из рода свободных, но было бы славно, когда бы Честь благородных отцов также стяжали они. 22. ВИКТОРИЙ, ПОМОЩНИК ПРЕПОДАВАТЕЛЯ ИЛИ ПРОСХОЛПеревод М. Гаспарова
Ты, Викторий, проворным умом и памятью острой В книгах, неведомых нам, тайн сокровенных искал. Свитки, угодье червей, ты любил разворачивать больше, Нежели дело свое делать, как должно тебе. 5 Все — договоры жрецов, родословья, какие до Нумы Вел от древнейших веков первосвященник-сабин, Все, что Кастор сказал о владыках загадочных, все, что, Выбрав из мужниных книг, миру Родопа дала, Древних уставы жрецов, приговоры старинных квиритов, 10 То, что решал сенат, то, что Дракон и Солон Дали афинянам, то, что Залевк — италийским локрийцам,[92] То, что людям — Минос, то, что Фемида — богам, — Все это лучше знакомо тебе, чем Вергилий и Туллий, Лучше, чем то, что хранит Лаций в анналах своих. 15 Может быть, ты и до них дошел бы в своих разысканиях, Если бы парка тебе не перерезала путь. Мало почета тебе принесла нашей кафедры слава: Только грамматики вкус ты ощутил на губах. Большего ты не достиг, и в Кумах скончался далеких, 20 Путь совершивши туда из Сицилийской земли. Но, упомянутый мною в ряду именитых и славных, Радуйся, если мое слово дойдет до теней. 23. ДИНАМИЮ ИЗ БУРДИГАЛЫ, УЧИВШЕМУ И УМЕРШЕМУ В ИСПАНИИПеревод Ю. Шульца
Не откажу и тебе я, Динамий, в стенанье печальном, Был земляком мне, в суде ты же защитником был. Ложно молва обозвав тебя прелюбодеем, изгнала, В малой Илерде[93] нашел все же пристанище ты. 5 Обогатила тебя там испанка-жена, кто скрывался, Имя сменив, ведь и там все же был ритором ты. Ритором был ты, таясь под Флавиния именем, чтобы Там своего беглеца выдать вина не могла. И хотя родине ты возвращен твоим поздним желаньем, 10 Вскоре назад возвратил дом твой илердский тебя. И какова б ни была и бегства причина и толки, — Старая дружба тебя соединяет со мной. Это — мой долг, и коль тени способны чувствовать что-то, Смертью, Динамий, объят, долг этот поздний прими. 15 Хоть и покоишься ты, погребенный в дальних пределах, Ныне забота моя — помнить, скорбя, о тебе. 24. АЦИЛИЮ ГЛАБРИОНУ, ГРАММАТИКУ, ЮНОШЕ ИЗ БУРДИГАЛЫПеревод Ю. Шульца
Я и тебя, Глабрион, помяну в этих строфах печальных, Краткая жизнь и труды были тебе суждены. Имя твое происходит от славного рода, дарданца Ты Аквилина прямым отпрыском был, Глабрион:[94] 5 Вместе с тобою учились мальчишками мы, а потом уж Ритором сделался я, ты же грамматиком стал. Был ты в суде обвиненным защитой, хозяином в поле, Долго, достойный, добром ты заслужил обладать. Предупредительный, добрый, воздержный, веселый, готов был 10 Дать ты совет, а его давши, о том не кричать: Честь для своих и столь скорая скорбь, ты теперь оставляешь, Смертью безжалостной взят, все это здесь, Глабрион. Здесь и жену и детей, и отца ты и мать покидаешь; Горе! Для стольких людей ныне потерян навек! 15 Долго оплаканный мною, и все ж не довольно, со скорбью, В памяти вечен, прими это «прости», Глабрион. 25. ПОСЛЕДНИЙ РОСЧЕРКПеревод Ю. Шульца
Те, о ком ты читаешь от самого книги начала,[95] Ведай, в отчизне моей преподавали они, Ритором кто, иль грамматиком был, иль обоими сразу, — Ныне достаточно мне памятью мертвых почтить. 5 Тех, кто живет, соблазняет хвала, но для мертвых довольно, Словом встревожив, назвать только лишь их имена. Значит, читающий эти печальные наши досуги, Не красноречие в них, — долг лишь единый ищи; В нем от заботы благой приношенье ученым и славным, 10 Тем, кто отчизны родной славою истинной был. ЗАКЛЮЧЕНИЕПеревод М. Гаспарова
Прощайте же, о тени славных риторов, Прощайте же, ученые, История ли вас или поэзия, Дела ли шумных форумов, 5 Платонова ли мудрость, врачеванье ли Вовеки вас прославили. И если мертвым от живущих радостно Внимание и почести, Мою примите эту песню скорбную, 10 Из слез и жалоб тканную. Покоясь мирно под плитой могильною, В людской живите памяти, Доколе не наступит, богу ведомый, День, в коем все мы встретимся. О Биссуле[96]
Авсоний — другу своему Павлу.
Ты наконец победил: непосвященный, ты все же ворвался, дорогой мой Павел, в тот дальний приют моих Муз, который был скрыт потемками таинств. О нет, ты не из той, конечно, черни, которая противна была Горацию,[97] но ведь и святыни бывают у каждого свои, да и у одних и тех же чтителей иное довлеет Церере, а иное Либеру. Так вот и эти стишки о моей питомице, небрежно набросанные мною когда-то, чтобы напевать их себе под нос, до сих пор служили мне тайно и безопасно, а теперь ты заставил их вынести из потемок на свет. Не иначе как ты хочешь справить триумф над моею скромностью или показать неволею, сколь велика твоя власть надо мной; ибо упорством превзошел ты самого Александра,[98] который разрубил роковую упряжь, не умея ее развязать, и вошел в пифийскую пещеру в день, когда на ней лежал запрет. Что ж! владей этими стихами, как своими, с тем же правом, но не с тою же уверенностью, — ведь твоим писаниям людей бояться нечего, а моих я и сам перед собой стыжусь. Будь же здоров!
ПРЕДИСЛОВИЕПеревод М. Гаспарова
Вот тебе, мой милый Павел, все стихи о Биссуле, Сочиненные в потеху девушке из Свевии, Не для славы — для забавы времяпровождения. Докучал ты мне немало — сам побудь с докукою: 5 Ведь недаром говорится:[99] что сварил — расхлебывай; Кто ковал кому оковы, сам пройдись окованным. К ЧИТАТЕЛЮПеревод М. Гаспарова
Если ты в руки возьмешь небрежную книжечку эту — Брови, читатель, расхмурь. Прибереги наморщенный лоб для ученого чтенья, А на меня улыбнись. 5 Биссулу здесь я пою, по стопам выступая Фимелы;[100] Выпей, а после суди. Я не пишу, чтоб читать натощак: в застолье, над чашей Ты меня лучше поймешь. Ну, а еще того лучше, засни и подумай, что это — 10 Лишь проносящийся сон. ОТКУДА И КАК ПОПАЛА БИССУЛА К ХОЗЯИНУПеревод М. Гаспарова
Сев ее сеян и взрос далеко за окраинным Рейном, Там, где в холодной земле тайно родится Дунай. Пленницей стала она и вольноотпущенной стала: Чьею добычей была, стала тому госпожа. 5 Матери нет, и кормилицы нет…………………… ………………………………………….. Нет ей укора ни в том, что германка, ни в том, что рабыня: Рабства познать не успев, стала свободной она. А что германкой она и в латинской земле остается Синим взглядом очей, русым потоком кудрей, — 10 То ведь язык ее уст совсем не согласен с обличьем: Рейнские видя черты, слышишь латинянку ты. О ЕЕ ИМЕНИПеревод М. Гаспарова
Радость моя, сладость моя, нега, любовь и ласка, Свевский дичок, в римской земле римлянок переросший, Имя твое, скажет иной, грубо для нежной девы? Грубо тому, кто не привык, а господину мило. О ЕЕ ПОРТРЕТЕПеревод Ф. Петровского *
Биссулы не передашь ни воском, ни краской поддельной; Не поддается ее природная прелесть искусству. Изображайте других красавиц, белила и сурик! Облика тонкость руке недоступна ничьей. О художник, Алые розы смешай, раствори их в лилиях белых: Цвет их воздушный и есть лица ее цвет настоящий. К ЖИВОПИСЦУПеревод М. Гаспарова
Если ты хочешь писать, живописец, питомицу нашу, — Будь в искусстве своем сходен с гиметтской пчелой…[101] Мозелла[102]
Перевод А. Артюшкова с дополнениями М. Гаспарова
Быструю я перешел с туманным течением Наву И, подивившись стенам обновленным у старого Винка,[103] Где в отдаленные дни уподобилась Галлия Каннам И по равнине лежат, не оплаканы, бедные толпы, — 5 Дальше пустынным путем иду по лесным бездорожьям, Где никакого следа не видно труда человека, Через сухой прохожу, окруженный жаждущим полем Думнис, Таверны, омытые вечным потоком, и земли, Что поселенцам сарматским[104] отмерены были недавно, 10 И, наконец, Нойомаг на границе белгов я вижу, Где Константином божественным славный был выстроен лагерь. Чище тут воздух в полях, и Феб лучезарным сияньем В ясном небе уже распростер олимпийский багрянец. Ты понапрасну сквозь свод перепутанных веток древесных 15 В сумраке зелени ищешь глазами сокрытое небо; Здесь же солнечный блеск и свет золотистый эфира В вольном дыхании дня очам предстает без помехи. Ласковых этих картин созерцанье напомнило живо Мне Бурдигалу родную с ее изысканной жизнью: 20 Крыши домов, вознесенных над кручей прибрежных обрывов, И виноград на зеленых холмах, и приятные воды С тихим журчаньем внизу под ногами текущей Мозеллы. Здравствуй, река, что отрадна полям, поселянам отрадна! Городом, власти достойным,[105] тебе обязаны белги; 25 Ты по окрестным холмам виноград возрастила душистый, А берега повсюду травой покрыла зеленой. Ты, словно море, несешь корабли, покато струишься, Словно поток, и озерам подобна зеркальною глубью; Трепетом струй на ходу могла бы с ручьем ты равняться, 30 Влагой своей питьевой побеждаешь холодный источник. Всем ты владеешь одна, что в ключе есть, в реке и в потоке, В озере, в море с двойным приливом его и отливом. Плавно ты воды несешь, не смущаясь ни шелестом ветра, Не разбивая струи у преграды подводного камня; 35 Не заставляют тебя ускорять до стремнины теченье Мели, и нет посреди на тебе преграждающей путь твой Суши нигде: справедливо рекой настоящей зовешься, — Так не бывает, когда рассекает течение остров. Два есть пути по тебе: когда попутным теченьем 40 Лодку несет по взбиваемым быстрыми веслами струям Или когда с прибрежной тропы в неослабном напоре Тянут плечи гребцов канат, привязанный к мачтам. Сколько ты раз удивлялась сама, как извилисто русло, И упрекала себя за то, что течешь непоспешно! Берег не кроешь ты свой тростником, порождением тины, Не заливаешь, ленясь, берега безобразною грязью: Посуху можно вплотную к воде подойти человеку. Лейся, река, рассевай по песку фригийские зерна,[106] Свой устилая просторный чертог пестромраморным полом: 50 Я ни во что не ценю людские доход и богатство, Но неустанно дивлюсь роскошным твореньям природы, Чья не грозит нищетою потомкам веселая щедрость. Твердые здесь покрывают пески увлажненную землю, Не сохраняют следы шагов отпечаток обычный. 55 Глазу до самого дна доступна стеклянная влага: Тайн никаких не хранишь ты, река, — как воздух живящий, Если открыт кругозор, раскрывается ясному взгляду, И не мешает смотреть в пространство ласкающий ветер, — Так, устремивши глаза в подводную глубь, далеко мы 60 Видим, и тайны глубин сокровенные все нам открыты Там, где медлителен ток и течение влаги прозрачной Образы видеть дает, что рассеяны в свете небесном: Как бороздится песок от медлительных струек теченья, Как по зеленому дну, наклонившись, трепещут травинки 65 Возле бьющих ключей, потревожены влагой дрожащей; Мечутся стебли травы; то мелькнет, то закроется снова Камешек; зеленью мха оттеняется гравий подводный. Схожий вид берегов знаком каледонским британцам[107] В час, как отлив обнажит зеленые травы морские, 70 Алый коралл и белеющий перл, порожденье моллюска, Людям столь дорогой, и когда из богатой пучины, Кажется, бусы блестят, подобные нашим уборам. Именно так под приветливой влагою мирной Мозеллы Сквозь пестроту травы мерцает круглая галька. 75 Глаз, без того напряженный, томят все время мельканьем Рыбки: играя, они проносятся стаей проворной; Но перечислить, какие они, как плавают косо, Как теснятся толпой навстречу речному теченью, По именам их назвать, перебрав неисчетное племя, — 80 Этого мне не дано, и сам не допустит великий Бог,[108] трезубцем своим блюдущий вторую стихию. Ты, на речных берегах живущая, ты мне, Наяда, Порасскажи о стадах чешуйчатых и перечисли Стаи пловцов в прозрачной струе реки темно-синей. 85 Между травой над песком голован чешуею сверкает — Тот, чья нежная плоть, вся в косточках тонких и колких, Шесть часов пролежав, уже для стола не годится; Тут же видна и форель со спинкою в крапинках красных, Тут и голец, никому чешуей не опасный, и умбра, 90 В быстром движенье своем от людского скользящая глаза; И бородатый карась, по извилистым руслам Сарава Выплывший мимо шести раздробляющих устье утесов В ширь именитой реки, где, усталому после теснины, Плавать привольно ему, наслаждаясь размашистым бегом, — 95 Он, который на вкус бывает чем старше, тем лучше, В позднюю пору хвалимый живей, чем в цветущую пору. Не обойду и тебя, лосось красноватый с блестящим Телом! широким хвостом вразброд рассыпая удары, Ты из пучины речной поднимаешь высокие волны, 100 Скрытым вздымая толчком поверхность спокойную влаги. В панцирь ты грудь облачил чешуйчатый, спереди гладок, Вкусное блюдо всегда обещаешь роскошному пиру, Можно тебя сохранять очень долгое время без порчи; Пятнами лоб твой пестрит, изгибается длинное тело, 105 Нижняя часть живота содрогается складками жира. Здесь же, минога, и ты, дитя двуименного Истра,[109] Где иллирийцы тебя уловляют по пенному следу: В заводи к нам ты плывешь, чтоб широким потокам Мозеллы Не привелось потерять столь известных повсюду питомцев. 110 В сколько цветов расписала тебя природа! Вся сверху В черных точках спина, окруженных желтой каймою, Гладкий хребет обведен темно-синею краской повсюду; Ты непомерно толста до средины тела, но дальше Вплоть до хвоста на тебе лишь сухая шершавая кожа. 115 Окунь, услада стола, и тебя пропустить не могу я: Ты между рыбой речной достоин с морскою сравниться, Можешь поспорить один ты с пурпурною даже барвеной; Вкус у тебя неплохой, и в теле мясистые части Пласт к пласту прилегли, разделяемы острою костью. 120 Здесь же гнездится и та, у которой, как на смех, людское Имя, — Луция-щука, гроза плаксивых лягушек, Прячась в тени камышей, в темнеющих илом затонах: Вот кто избранником знатных пиров никогда не бывает, А наполняет, варясь, кабаки своей дымною вонью! 125 Кто здесь не видел зеленых линей, утеху народа, Или не знает уклейку, для удочек детских добычу, Или плотву, что шипит на огне, угощенье для черни, Или тебя, наконец, сарион, межеумок по виду, Уж не форель, но еще не лосось, меж обоими средний, 130 На полпути своей жизни подхваченный снастью рыбацкой? Да и тебя среди стай речных неизбежно, конечно, Надо, гольчак, помянуть: ты двух пядей без дюйма, не больше, Толстый, округлый, тугой, с икрою наполненным брюхом, Длинную бороду ты распустил, усачу подражая. 135 Дальше твоя череда, сом огромный, скотина морская, Весь словно маслом актейским[110] покрыт: тебя за дельфина Счесть я морского готов — точно так ты, громадный, ныряешь В заводях, еле свое распрямляя длинное тело, Тесно которому в узком русле меж подводной травою. 140 Если ж ты движешься вверх по реке величаво, дивятся Все на тебя берега зеленые, синяя стая Рыб и прозрачные воды: волна рассекается грудью, И, разделившись, бегут до самого берега струйки. Так иногда в пучине Атлантики пригнанный ветром 145 Или же сам по себе приплывший к окраинам суши Кит вздымает прибрежный прилив, поднимаются волны Кверху, и горы вокруг боятся понизиться ростом. Этот, однако же, кит нашей тихой Мозеллы, далекий От бушеванья, великий почет реке доставляет.[111] 150 Впрочем, довольно следить водяные пути и проворных Полчища рыб: я уже перечислил их множество видов. Пышность иную пускай нам покажет осмотр винограда, Вакха подарки пускай наш блуждающий взор потревожат. Длинный подъем до вершины горы над самою кручей, 155 Скалы и солнечный склон горы, кривизны и извивы — Все виноградник сплошной, выходящий природным театром. Так-то Гавранский хребет благодатным покрыт виноградом Или Родопа, таким Пангеи блистают Лиэем, Так зеленеет и холм Исмарский над морем фракийцев, 160 Бледную так и мои виноградники красят Гарумну.[112] Сплошь вся покатость холмов до самой последней вершины — По берегам реки зеленеет посевом Лиэя.[113] Бодрый в трудах селянин, хлопотливый в заботах издольщик То взбегают на холм, то вновь сбегают по склону, 165 Перекликаясь вразброд. А снизу и путник, шагая Пешей своею тропой, и лодочник, в лодке скользящий, Песни срамные поют запоздалым работникам; эхо Им отдается от гор, и от рощ, и от глуби долинной. Да и не только людей восхищают такие картины! 170 Я и в сатиров готов полевых и в наяд сероглазых Верить, что к этим они берегам сбегаются часто; А козлоногие паны, пылая веселым задором, Скачут по мелям и робких сестер под водою пугают И по текучей воде неумелым колотят ударом. 175 Часто, награбив с холмов виноградных кистей, Панопея[114] В этой реке с толпой ореад,[115] постоянных подружек, От деревенских божков убегает, распущенных фавнов. В час же, когда среди неба стоит золотистое солнце, В заводи общей сатиры и сестры речные, собравшись 180 Вместе, ведут, говорят, хороводы свои: в это время Зной им палящий дает от очей человека укрыться. Тут на родимой воде, играя, прыгают нимфы, Тащат сатиров на дно, и от этих пловцов неумелых Вдруг убегают из рук, а те понапрасну хватают 185 Скользкие члены, и влагу одну вместо тела лелеют. Этому, впрочем, свидетелей нет, и мне да простится, Что говорю, не видав: пусть тайной останется тайна, И божествам берега за доверье отплатят молчаньем. Вот чем, однако же, все насладиться свободны: тенистый 190 В светлой реке отражается холм; зеленеет теченье Влаги речной, и поток, сдается, порос виноградом. Что за оттенок воде придает вечернею тенью Геспер, когда опрокинет в Мозеллу зеленую гору! Плавают все, качаясь, холмы; дрожит виноградник 195 Мнимый; в прозрачных волнах отражаются кисти, разбухнув. Путник, поддавшись обману, считает лозу за лозою — Путник, в долбленом челне скользящий по самой средине Глади речной, где с потоком слилось отраженье прибрежной Кручи и в лоне реки сочетаются с берегом берег. 200 А какова красота и веселость праздничных зрелищ! Выйдя на стрежень реки, состязаются верткие лодки, Движутся взад и вперед и, скользя вдоль зеленых прибрежий, Скошенных трав луговых молодые срезают побеги. Как врассыпную гребут по реке безусые парни, 205 Попеременно то правым, то левым веслом загребая, Любит смотреть селянин, забывая, что день на исходе: Труд уступает игре, разгоняет веселье заботу. В Кумах[116] над ширью морской на такую же смотрит потеху Вакх, миновав свои севы по скатам сернистого Гавра 210 И виноградом поросший Везувий под шапкою дыма. Августа здесь актийский триумф торжествуя,[117] Венера Грозный бой разыграть приказала резвым амурам: Бой, в котором канопский корабль с латинской триремой В схватке сошлись под Левкадской скалой с Аполлоновым храмом; 215 Или, быть может, гроза сраженья с Помпеем при Милах[118] В кликах эвбейских гребцов повторилась над гулким Аверном[119] — Натиск безвредных судов и морская потешная битва, Как в сицилийских зыбях, на виду у мыса Пелора Их изумрудной волной отразило лазурное море. 220 Облик точно такой придают задорным эфебам Юность, река и с расписанным носом проворные челны. Гиперион[120] в полдневном пути заливает их зноем, И под лучами его в стекле отражаются водном Тел, опрокинутых вниз головой, искривленные тени. 225 Юноши, ловко гребя и правой рукою и левой, Попеременно на то и на это весло налегая, Видят других подобья гребцов в расплывчатых волнах И, молодого веселья полны, двойников наблюдают, Рады дивиться своим искаженным течением лицам. 230 Как, пожелав посмотреть на свои заплетенные косы В зеркале, чей проницательный блеск в широкой оправе Добрая няня впервые дала питомице милой, Девочка, увлечена незнакомой доселе забавой, Мнит, что она пред собой увидала родную сестрицу, 235 И безответный металл[121] в поцелуе к устам прижимает, Или заколку воткнуть в прическу пытается, или Пальцем над самым лбом расправляет волнистые кудри, — Тешатся так молодые гребцы игрой отражений, Зыбко ласкающих взгляд то верным, то ложным обличьем. 240 Вот на местах, где река образует подступ нетрудный, Шарит по всей глубине толпа добычников жадных. Ах, как ничтожна защита для рыб в речной даже глуби! Тот, посредине реки волоча свои мокрые сети, Рыбок обманутый рой в узловатые ловит тенета; 245 Этот в местах, где река струится спокойным потоком, Невод на дно опустил, приспособивши плавать на пробках; Третий на камнях сидит, наклонившись к воде, и, к согнутой Гибкой лозе на конец привязав крючок смертоносный, В воду забросил уду, съедобной снабдивши приманкой. 250 Стая блуждающих рыб, не предвидя коварства, разинув Пасть, налетает, глотнув широко раскрытою глоткой, И лишь потом ощущает укол сокрытой иголки. Чуть затрепещется, знак подает, дрожанию лески Тотчас ответит конец уды дрожаньем заметным; 255 Миг — а свистящий удар подсекает добычу, и мальчик Вкось из воды уже тащит ее, и под бьющимся телом, Словно пред взмахом бича, пустоту рассекающим гибко, Воздух шумит и ветер свистит, отвечая ударам. Бьется на камнях сухих привычная к влаге добыча 260 И светозарного дня трепещет лучей смертоносных. В речке родной у нее осталась вся бодрость; слабея, Воздухом нашим дыша, она прощается с жизнью. Вялым ударом уж бьет по земле бессильное тело, И цепенеющий хвост дрожит последнею дрожью; 265 Не закрывается рот, и зеваньем зачерпнутый воздух Жабры назад отдают настоящим дыханием смерти. Именно так на кузнечных мехах, раздувающих пламя, Воздух вбирая и воздух сжимая то справа, то слева, Кожаный бьется покров над отверстьями буковых стенок. 270 Сам я видал, как иные, дрожа предсмертною дрожью, С духом собравшися вдруг, высоко подскочивши на воздух, Вниз головой кувырком стремительно падали в реку, Сверх ожиданья свою обретая стихию обратно. Видя убыток себе, безрассудно бросается сверху 275 Мальчик за ними и вплавь старается глупо поймать их: Как анфедонянин Главк, рыболов беотийских прибрежий, После того как на вкус отведал Цирцеины травы Смертные те, на которых паслись умиравшие рыбы Бросился в воду и жителем стал Карпафийского моря,[122] — 280 Так и этот рыбак, и удою и неводом сильный, Зоркий досмотрщик Нереевых недр, бороздитель Тефии,[123] Плещется в той же струе, где улов, от ловца ускользнувший. Вот какие в речной синеве открываются виды Виллам, чьи с каменных круч глядят нависшие кровли 285 И меж которыми вьется поток, змеясь прихотливо, А на обоих его берегах красуются замки. Кто же теперь за диво почтет Сестийское море, Геллины волны,[124] пролив, абидосским пловцом знаменитый? Кто подивится зыбям, чрез которые лег халкедонский 290 Мост, творенье царя, в том месте, где водной тесниной Разделены и не могут сойтись Восток и Европа?[125] Здесь не бушует пучина, здесь нет простора кипенью Северо-западных бурь, здесь язык языку не противник, И переменным стежком плетут они вязь разговора. 295 Миролюбивые здесь берега привечают друг друга, Тянутся руки вослед речам, и с обоего края Звук голосов над рекой разносит звонкое эхо. Разве под силу кому описать несчетные виды Зодчих красот, что виднеются здесь из каждой усадьбы? 300 Не погнушался бы ими ни сам гортинский летатель, Кумского храма творец, которому отчее сердце Изобразить не дало на золоте участь Икара, Ни кекропийский Филон, ни тот, кто у стен сиракузских Длил знаменитую брань, восхищенных врагов отражая. 305 Можно поверить, что здесь умы и труды приложила Та седмица мужей, которую в книге десятой Марк возвеличил в веках, что здесь Менекрат отличился И приложил свою руку эфесский творец, или даже Тот Иктин, в чей Минервин храм волшебные краски 310 К изображенью совы завлекают и губят пернатых; Или, может быть, сам основатель дворца Птолемея Здесь побывал, Динохар, у которого ввысь пирамида, Четырехгранно стремясь, сама свою тень пожирает, Тот, который в ответ на приказ нечестивой любови 315 В воздух вознес Арсиною под кровом фаросского храма, Где изогнувшийся свод магнитною силою дышит И привлекает к себе железные волосы девы.[126] Вот кто мог, или равный бы мог, воздвигнуть постройки Вилл, над этой белгийской землей возносящихся к небу, 320 Словно стена декораций, речную замкнувшая сцену. Этой природа дала подножьем вершину утеса, Эта на береговом стоит сбегающем склоне, Та в свой укромный приют излучину дальнюю тянет, Та взмостилась на холм, над окрестным возвышенный долом, 325 С видом вокруг на сады, и пашни, и праздные земли, Чтобы именьем своим любовался богатый владелец; Эта, хоть нижним жильем и спускается к влажному лугу, В склоне высокой горы обретает природное благо И до небес пронзает эфир вознесенною кровлей, 330 Словно мемфисский Фарос,[127] неоглядной гордящийся башней; Эта, огородив для себя проточную заводь, Ловит рыбу меж скал, как на солнечном пахотном поле; Та, отступивши к вершине горы, свысока озирает Дальней теченье реки, еле видное в смутном тумане. 335 Перечислять ли дома с лугами зелеными рядом, Пышные кровли которых на длинных стоят колоннадах? Или над самой водой на прибрежной вставшие кромке Бани, одетые в пар Вулканом, который из топки Огненным вздохом своим наполняет полые стены, 340 Дальше и дальше клубя волну раскаленного пара?[128] Сам я видел не раз, как, измаянный долгим потеньем, Пренебрегал купальщик прохладою банной купальни,[129] Прыгнув в живой текучий поток и в нем, освеженный, Плыл, плесканием рук полоща студеную воду. 345 Путник, пришедший сюда с берегов, где раскинулись Кумы, Мог бы сказать, что этим местам эвбейские Байи[130] В дар принесли подобье свое: так тонко и живо Всюду царит красота, не перерождаяся в роскошь. Как же мне не хвалить без конца твои синие волны, 350 Вновь и вновь называя тебя сравнимою с морем, Если несчетно в тебя, изливаясь от края до края, Реки влагу несут, продолжать свой бег не желая, А поспешая в потоке твоем растворить свое имя! Так устремляется в волны твои небезродная Сура, 355 Сура, принявши сама теченье Немесы и Промы, Но предпочтя принести тебе в дар обретенные воды, Ибо почетней смешаться с тобою и зваться тобою, Чем в праотеческий Понт излить безымянное устье. Быстрый Цельбис к тебе и мрамором славный Эрубрис 360 Рады льстиво прильнуть своею пособною влагой: Первый тем знаменит, что в нем наилучшая рыба, Тем отличен второй, что ворочает мощным напором Жерновы мельниц и в мрамор врезает свистящие пилы,[131] С двух берегов оглашая русло несмолкающим шумом. 365 Я умолчу про скудный Драгон, про струйку Лезуры, Нет нужды говорить про Сальмон, презираемый всеми, — Мне довольно того, что шумящий Сарав судоносный Всем покровом своим призывает меня к песнопенью, В долгом и трудном пути докатившись до стен августейших, 370 И Ализонция, равная с ним в счастливом уделе, Вдоль молчаливой волны протянувшая тучные нивы Сотни и сотни рек, по собственной каждая воле,[132] В подданство рвутся твое — такое тщеславие гонит Быстротекущую зыбь! О, если б священной Мозелле 375 Смирна певца своего или Мантуя в дар уступила, — То в илионских полях бы померк Симоис пресловутый[133] И не дерзнул бы сам Тибр притязать на большую почесть. Ах, прости меня, Рим, прости меня, мощный: да минет Эти слова Немезида с ее нелатинским прозваньем[134] — 380 Кануло время отцов, что из Рима правили миром. Славься, Мозелла, великая мать и нивам и людям! Славу приносит тебе молодежь, закаленная в битвах, И величавая знать, и витии, не худшие римских. Видно, Природа сама твоих одарила питомцев 385 Доблестью нрава, и ясным челом, и веселием в душах; Видно, Катоны даны не только старинному Риму, И не один Аристид блюстителем правды и меры Вправе слыть, украшая собой былые Афины! Но почему я сбился с пути, отпустивши поводья, 390 И от избытка любви забываю хвалебные речи? Муза! лиру настрой и ударь в последние струны! Близятся дни, когда суждено мне теплую старость Нежить в безвестном досуге своем достойным занятьем — Тут-то великий предмет мне и станет опорою, тут-то 395 Я воспою белгийских мужей и деянья и доблесть, И Пиериды соткут мне самые тонкие песни, Ловким снуя челноком по основе ласкающей ткани, И проскользнут по станку червленные пурпуром нити. Не умолчу ни о чем: назову и пахарей мирных, 400 И знатоков закона, чья речь в судилище служит Верной защитой для всех, кто гоним; и первых в совете Граждан, которых народ своим почитает сенатом; И из ораторских школ питомцев, которых искусство С детской скамьи довело до Квинтилиановой славы; 405 И управителей всех городов, под властью которых Трон судьи и секира вождя не запятнаны кровью; И попечителей стран[135] италийских и дальних британских, Здешнему только префекту своим уступающих званьем; И, наконец, того, кто в Риме,[136] верховной столице, 410 Блюл сенат и народ, не первый, но с первыми равный, — Пусть же богиня Судьбы поправит свое упущенье, Полною мерою даст, что дано было малою мерой, И увенчает награду трудов высочайшею честью, Для родовитых мужей хранимою. Полно! Пора уж 415 Кончить труд начатой, отложить славословье великим, Радостный путь доследить реки по зеленой долине И помянуть ее спуск в священные рейнские воды. Синий Рейн! разверни кристально-зеленые ткани Зыбких покровов твоих, отмерь простор для притока 420 Братских льющихся волн! Не простая в их влаге отрада: Льются они из-под стен августейшего града, в котором Видели общий триумф отца и державного сына В честь побед над врагом у Никкера и Луподуна[137] И у истоков Дуная, неведомых римским анналам. 425 Первый прими эту весть о лаврах, кончающих войны, — Весть, летящую вдаль. Продолжайте свой путь неразлучно И обоюдной струей тесните багровое море.[138] Не опасайся, блистательный Рейн, умалиться в славе: Гость твой тебе не враг, ты навеки останешься Рейном, 430 Будь же уверен в судьбе и прими к себе брата как брата. Льешь ты многие воды, живут в тебе многие нимфы, Ложе твое, разомкнув берега, обоймет вас обоих И подведет совместный ваш путь к раздельному устью.[139] Силы прибудут в тебе, и от них содрогнутся германцы — 435 Франк и хамав:[140] настоящим ты станешь оплотом границе. Имя двойное носить ты будешь от мощной подмоги — Новый исток получив, назовешься по праву «двурогим».[141] Я, ведущий свой род от корня далеких вивисков,[142] Но и с белгийской страной старинною связанный дружбой, 440 Я, Авсоний, в чьем имени — Рим,[143] чья родина — между Галльских окрайных земель и высокого кряжа Пирены, Где Аквитания нравы сынов умягчает весельем, — Дерзкий, на скромной струне сложил эту песню, безгрешно С током священным смешав возлияние скудное Музе. 445 Не о хвале — о прощенье молю. Немало поэтов Пьют из священных ключей Аонид, и были бы рады Всю осушить Аганиппу[144] во славу реки благодатной, — Все же и я, как ни мало во мне божественной влаги, После того, как меня отрешат от почетной науки 450 Август-отец и сыны, о которых пекусь неустанно, И, удостоен авсонских фаск и курульного кресла, Буду в родном я гнезде доживать преклонные годы, — Громче тогда возвещу я хвалу ее северным струям, О городах расскажу, омываемых тихим потоком, 455 О крепостях, над рекой возвышающих древние стены; Об укрепленьях скажу, воздвигнутых в смутную пору, — Ныне же в них не войска, а житницы мирного белга; И расскажу, как богат селянин на твоих прибережьях, Как, оглашаясь с обеих сторон полевою работой, 460 Ты, размывая брега, рассекаешь тучные пашни. Не превосходят тебя ни Лигер, ни быстрая в беге Матрона, ни Карантон, теснимый сантонским приливом, Льющий с холодных вершин тебе уступит Дураний, Галлия меньше горда златоносным течением Тарна; 465 Как ни безумствует в горном пути по скалистым раскатам, — Только сначала почтив божество державной Мозеллы, К темному морю Атурр донесет тарбелльские воды.[145] Пусть и чужие края твои токи прославят, Мозелла, А не одни лишь места, где в верховьях свои рукава ты, 470 Словно бычачьи рога позлащенные, пышно являешь, Или где тихие воды струишь по извилинам пашен, Или где рядом с германскою пристанью[146] близишься к устью! Если почет захотят оказать моей легкой Камене, Если потратить досуг на мои стихи удостоят, 475 Ты на людские уста перейдешь в песнопенье приятном, Станешь известна ключам, и живым водоемам, и темным Речкам, и с древнею славою рощам. Почтит тебя Друна Вместе с неверной Друэнцей, свои берега разбросавшей, Реки из Альпов почтут и Родан, через град раздвоенный 480 Воды несущий и правому берегу давший названье, Слух о тебе передам я темным озерам и шумным Рекам, прославлю тебя пред широкой, как море, Гарумной.[147] О знаменитых городах
Перевод М. Гаспарова
1. РИМ Рим золотой, обитель богов, меж градами первый.[148] 2–3. КОНСТАНТИНОПОЛЬ И КАРФАГЕН Встав, Карфаген уступает черед Константинову граду. Но не на целый он шаг отступил от прежнего места — Хоть не дерзает назваться вторым, но гнушается третьим. Оба одну разделяют ступень: тот древним богатством, 5 Этот новой удачей силен; тот — был, этот — ныне Свежею славой заслуг затмевает старинную славу, Пред Константином своим заставляя склониться Элиссу.[149] И Карфаген укоряет богов, потому что позорно, Риму не уступив, уступить второму за Римом. 10 Полно! пусть древний удел утишит новые страсти! Будьте равны и помните впредь: не без божеской воли Стала иною у вас и доля и скромное имя — Ты ведь Византием звался, а ты — пунийскою Бирсой.[150] 4–5. АНТИОХИЯ И АЛЕКСАНДРИЯ 15 Фебовой Дафны[151] приют, стояла на третьем бы месте Антиохия, но ей Александров препятствует город. Обе стоят наравне, в обеих бушует тщеславье И соревнует порок; в обеих безумствуют толпы И восстает нездоровый мятеж в отчаянной черни. 20 Эта гордится, что Нил ей оплот, и в прикрытой долине Расположила она свои плодородные нивы; Та — оттого, что дала отпор вероломному персу. Будьте и вы друг другу равны, македонские севы! Ибо одну Александр Великий поставил у Нила, 25 А для другой основателем был Селевк,[152] на котором Было в бедро вожжено клеймо, очертанием — якорь, Знак родовой, от отцов к сыновьям идущий в потомстве. 6. ТРЕВЕРЫ Громкой ждет похвалы и Галлия, мощная в бранях, И у пределов ее — престольный город Треверов, 30 Даже у рейнских границ безопасный в покое и мире, Римским давая войскам и одежду, и корм, и оружье. Вширь раскинулся храм, опоясался быстрой стеною; Льется внизу нескудный поток спокойной Мозеллы, И ото всех окрайных земель приносит товары. 7. МЕДИОЛАН[153] 35 Дивен Медиолан и многого полон богатства: Неисчислимы и пышны стоят в нем дома, даровиты Люди и веселы нравы; двойною стеной окруженный, Там раскинулся цирк, краса городу, люду услада, И за такой же стеной сходят скатом ступени театра. 40 Пышные храмы, высоты дворцов, казны изобилье И Геркулесова сень[154] над прославленной в людях купальней, Всюду дворы и сады в изваяниях мрамором блещут, И огибают валы укрепленные город стеною. Все здесь величием спорит и все превышает друг друга, 45 Не затмеваясь ничем, даже близостью вечного Рима. 8. КАПУЯ[155] Не обойду и тебя молчанием славящей песни, Капуя, город полей, богатств, услад и роскошеств, При переменах судьбы хранить не умевшая меру, Слишком надеясь на счастье свое. Соперница Риму — 50 Ныне покорна, неверная — ныне верна; а когда-то Здесь не чтился сенат, здесь дерзкие зрели надежды Фаски кампанские взвить, капуанского видеть над Римом Консула, власть разделить над всем обладаемым миром. Да, — и встала она войной на латинскую матерь, 55 Знать не желая вождей, облаченных в римские тоги, — И присягнула мечам Ганнибала, и в мнимом величье Стала рабыней врага, обманувшись в безумной попытке. Вскоре же после того, под бременем рухнув пороков (Роскошь сломила пунийцев, гордыня сломила кампанцев, — 60 О, никогда не прочен престол у царицы Гордыни!), Капуя, некогда Рим затмевавшая блеском и силой, С ним наравне вздымая чело возвышенных кровель, Ныне среди городов с трудом себя числит восьмою. 9. АКВИЛЕЯ[156] Раньше ты меньше была; но недавней своею заслугой 65 Ты, Аквилея, свое заняла девятое место, Город, лицом к иллирийским горам от Италии ставший, Людный пристанью, крепкий стеной, но особенно славный Тем, что в эти недавние дни тебя для расплаты Выбрал после пяти своих лет, преступленьями полный, 70 Максим, прорвавшийся в воинский сан полевой щепетильник. Счастлива ты, которой дана была первая радость Видеть, как пал британский злодей от авсонского Марса! 10. АРЕЛАТА Добрую гавань свою распахни, Арелата двойная,[157] Галльский маленький Рим, которому дружно соседят 75 Марсов Нарбон и альпийских селян кормилица Вьенна! Ты пополам рассеклась потоком стремительным Роны, Главную улицу ты протянула мостом корабельным И по нему принимаешь добро всего римского мира — Не для себя, а для всех населений и всех поселений, 80 Что в плодоносном лежат аквитанском и галльском просторе. 11–14. ГИСПАЛ, КОРДУБА, ТАРРАКОН, БРАКА[158] Следом тебя назову, иберийское имя носящий Милый Гиспал, омываемый Бетисом, мощным, как море, Город, к которому вся склоняет Испания фаски. Кордуба служит тебе, Тарракон со своею твердыней 85 И над заливом морским богатствами гордая Брака. 15. АФИНЫ Время пришло помянуть и Афины, удел земнородных,[159] Город, когда-то явивший раздор меж Палладой и Консом[160] И приобретший оттоль первый сев миротворной оливы. Здесь блистала чистейшая слава аттической речи, 90 И не отсюда ли встарь с дружиною вышедших греков Вдаль по ста городам разлилось ионийское племя?[161] 16–17. КАТАНА, СИРАКУЗЫ
