Как промолчать о Катане? и как позабыть Сиракузы?[162] Первая смертью славна двух сынов, за отца пепелимых, Четверочастный же град чудесен ключом и рекою, 95 Под ионийской соленой волной пронесшими воды, Чтобы, беспримесно слившись вдвоем в облюбованном месте, Сладкой струе со сладкой струей совпасть в поцелуе. 18. ТОЛОЗА Не пропущу и тебя, кормилица наша Толоза,[163] — Ты обнеслась широкой стеной, кирпичной оградой, 100 А под стеною течет прозрачным потоком Гарумна, Много вокруг тебя племен раскинуло пашни Между сосновых Севенн и снежных высот Пиренейских, Где аквитанский народ с иберийским сомкнулся народом; Ты из себя начало дала четырем поселеньям,[164] 105 Но ни единым в тебе насельником меньше не стало — Все, кто рожден от тебя, при твоем и питаются лоне. 19. НАРБОН[165] Марсов Нарбон, твоя череда! Не ты ли названье Дал провинции римской, по стольким простершейся царствам, Соединив под собой поселян в столь многих поселках? 110 Где чередою долины лежат аллоброгов и граев, Где италийскую грань отмечают альпийские кручи, Где Пиренеи снегами легли меж ибером и галлом, Где от Леманской волны рождается быстрая Рона, Где под севеннской простерты грядой аквитанские пашни, 115 Где тектосаги живут, по-старинному званные «вольки», — Все это было — Нарбон. Ты первый в Галлии принял Тогу носящий народ и фаски проконсульской власти. Что мне сказать о твоих берегах? о горах? о лагунах? Что о народах твоих, столь разных и платьем, и видом? 120 Храм в стенах у тебя из паросского мрамора строен: Так он велик и хорош, что его ни Тарквиний, ни Катул С римских высот презирать не могли бы, ни Цезарь, который Капитолийские кровли одел в золотое убранство. Ты изобилуешь всем, что плывет от восточного моря, 125 От иберийских зыбей, от ливийских и сикульских хлябей,[166] Что по изгибам стремится речным, по морским перепутьям, — Целый мир для тебя в одну стекается гавань. 20. БУРДИГАЛА[167] Ах, как я долго молчал о тебе, мой собственный город, Славный вином, полноводной рекой, достойным народом, 130 Нравом и острым умом горожан, и чтимым сенатом! Можно подумать, что я оттого не назвал среди самых Первых тебя городов, что почел тебя слишком ничтожным? Нет! я недаром твой сын! я рожден не на варварском Рейне, Не был мне колыбелью утес ледовитого Гема: 135 Здесь — моя родная земля, под ласковым небом, Где орошенная почва свои расточает щедроты, Долго длится весна, и зима теплеет под солнцем, А полноводные реки у ног холмов виноградных Бурным кипеньем своим подобны морскому приливу. 140 По четырем сторонам возвышаются стены, крутые Башни возносятся ввысь, пронзая вершинами тучи; Встали меж стен рядами дома, пролегли между ними Улицы, дивные взору, и площади, подлинно плоски, А на скрещенья путей глядят городские ворота. 145 Город разрезан рекой, питаемой струйками речек, И наполняясь она приливной волной Океана, Прямо навстречу очам несет судоходное море. Хватит ли сил у меня описать знаменитый источник, В мраморных плитах своих бурлящий, подобно Еврипу? 150 Как он обилен! как он глубок! как рвется наружу В полном бассейне вода, подступая к двенадцати устьям И не скудея ничуть, хоть ее и без устали тратят! Вот у какого ключа пожелал бы раскинуть становье Царь мидийский, чья рать осушала целые реки; 155 Вот какую во все города провел бы он воду, Сам привыкший везде утоляться лишь влагой Хоаспа. Славься, таинственный ключ, благодатный и вечный поилец, Чистый, синий, глубокий, тенистый, прозрачный, журчащий! Славься, добрый наш гений, целебный целому граду; 160 Кельты тебя Дивоной зовут, и ты подлинно дивен. Не превосходит тебя ни Апон приятностью вкуса, Ни чистотою Немавс, ни Тимав полноводным теченьем. Пусть это слово положит предел моему описанью! Рим стоял во главе городов, — Бурдигала да будет Их замыкать череду на втором приметнейшем месте. Это — родина мне, а Рим — превыше всех родин. Риму — почет, Бурдигале — любовь; хоть консул в обоих, Здесь я — жилец; тут моя колыбель, там — курульное кресло. О разных предметах
[168]
АВСОНИЙ — ДРЕПАНИЮ, С ОТЕЧЕСКИМ ПРИВЕТОМПеревод Ю. Шульца
«Книжку гладкую подарю кому я?» — Так когда-то сказал поэт веронский,[169] И тотчас подарил ее Непоту. Ну, а эту неглаженую книжку, 5 Эти все пустяки, и вздор, и мусор, Я чьему попечению доверю? Я придумал! (дрожите, безделушки!) Он не меньше учен и больше кроток, Чем был тот, кто дан Галлией Катуллу. 10 Мне из близких моих он всех дороже, Девять Муз его выше почитают Всех других, исключая лишь Марона. «Ты, конечно, поэт, назвал Паката?» Это он! Вы, стихи, летите смело 15 И свивайте гнездо в надежном лоне. Он же будет вас чтить, хранить вас станет, Скроет слабое он, о дельном скажет, — Никакого суда за ним не бойтесь! О ДВЕНАДЦАТИ ЦЕЗАРЯХ ПО СВЕТОНИЮ[170]Перевод М. Гаспарова
Авсоний — сыну своему Гесперию
Вот двенадцать владык, которые правили Римом, Консулов после себя оставив вторыми по власти. Всех перечти: о каждом свое гласит одностишье. Полную их череду описал когда-то Светоний, 5 Всех имена перечислив, деяния, жизнь и кончину. ОБ ИХ ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНОСТИПеревод В. Брюсова *
Первый Юлий раскрыл чертоги царские Цезарь; Августу он передал и власть над градом и имя; Правил потом Тиберий, сын его сводный; за этим Гай, получивший прозванье Калигулы в лагере ратном; 5 Клавдий воспринял потом правленье; а после жестокий В роде Энея последний Нерон; за ним, не в три года, Трое: Гальба, старик, напрасно веривший в друга, Слабый Отон, по разврату позорный выродок жизни, И не достойный ни власти, ни смерти мужа Вителлий; 10 Веспасиан за ними, десятый, судьбой был поставлен; Далее Тит, счастливый краткостью власти; последний Брат его, тот, кого звали римляне Лысым Нероном. О ВРЕМЕНИ ИХ ПРАВЛЕНИЯПеревод М. Гаспарова
Только три года царил над Римом божественный Юлий; Август сверх десяти пятилетий шесть лет еще правил; Трижды семь и два года владел державой Тиберий; Третья зима положила предел кровавому Гаю; 5 Два семилетья даны были Клавдию, столько же мог бы Править жестокий Нерон, но правил он менее на год. Старый Гальба, распутный Отон, бесславный Вителлий, — Третье лето уже над Лацием вас не застало. Десять урочных лет досталось Веспасиану; 40 Тит лишь три января венчал новогодие лавром; Брат его, взявши бразды, свирепствовал впятеро дольше. О КОНЧИНЕ ИХПеревод М. Гаспарова
Юлий Цезарь погиб, убитый восставшим сенатом; Августа в сонм богов вознесла достославная старость; Старый Тиберий Нерон скончался в Капрейском изгнанье; Казнь над цезарем Гаем свершил развратный Херея; 5 Клавдию смерть прервала его дни двусмысленным ядом; Пал на собственный меч Нерон-матереубийца; Старый Гальба погиб, сокрушен беспощадным Отоном; Следом за ним погиб и Отон, но достойнейшей смертью; Долго не прожил за ним и Вителлий, казны расточитель; 10 Веспасиан со славой царил и скончался без муки; Тит в расцвете лет оплакан был любящим миром; Позднюю кару понес его брат, но правую кару. О ДВЕНАДЦАТИ МЕСЯЦАХ[171]Перевод М. Гаспарова
ОБ ИХ НАЗВАНИЯХ Янус двуликий, тобой открываются римские годы! Вслед очищенье несет в фебруях Нумы февраль; Старый Новый год припомнится в Марсовом марте; Волей Венеры благой явится щедрый апрель; Май, получивший названье свое от старцев, — majores; По juniores, юнцам, имя носящий июнь; Некогда пятый, июль, в честь Юлия Цезаря назван; Августу Цезарю в честь наименован шестой; После сентябрь, как седьмой, приходит с осенней Помоной, 10 А в октябре, восьмом, в нивы ложится зерно; Ты, непогожий ноябрь, в океан погружаешь созвездья; И в декабре настает праздник веселой зимы. ОБ ИХ СОЗВЕЗДИЯХ Янус выводит года под тропический знак Козерога; Месяц Нумы стоит под тяжелой звездой Водолея; Далее, в Марсовы дни, выплывают две парные Рыбы; И наступает апрель под Овном, спасителем Фрикса; 5 Несший Европу Телец рога простирает над маем; Видит июнь, как идут в небесах Близнецы-Диоскуры; Жаркий Рак горит над июльским солнцестояньем; В августе месяце Лев огнем опаляет природу; Дева, в знаке твоем сентябрь наливается Вакхом; 10 Месяц посевов, октябрь, блюдет на Весах равновесье, Зимний велит Скорпион ноябрю проходить торопливо; И завершает черед Стрелец в декабрьские иды. КОГДА В НИХ БЫВАЮТ НОНЫ И ИДЫ В месяце день шестой или день четвертый зовется Нонами. Днем шестым бывает он в марте и мае, И в октябре, и в июле, отмеченном солнцестояньем; Днем же четвертым — во все остальные урочные годы. 5 А на восьмой за нонами день отмечаются иды. О СЕМИ ДНЯХ НЕДЕЛИ[172]Перевод М. Гаспарова
ПОД КАКИМИ ОНИ ПЛАНЕТАМИ Одноименные семь за семью сменяют друг друга Дней в году, а названия им даны по планетам, Этим светилам, которым велит вращение неба Править движение вкось по расчерченным знакам созвездий, 5 В первый день и последний царит лучезарное Солнце; Следом за братом своим Луна принимает корону; В третий день зажигается Марс на смену Диане; Звезды четвертого дня блюдет, надзирая, Меркурий; Льет Юпитер свой свет золотой над пятою зоной; 10 Следом за ним чередой благая выходит Венера; В день седьмой выступает Сатурн, последний в светилах; И на восьмой начинает опять их движение Солнце. БЕЗЫМЯННЫЙ СТИХ, ЧТО В КАКОЙ ДЕНЬ СТРИЧЬ ЧЕЛОВЕКУ Ногти — в Меркуриев, бороду — в Зевсов, а кудри — в Кипридин. КАК ЭТО МОЖНО ОСПОРИТЬ Тем, кто живет воровством, потребны острые когти, Стало быть, стрижке ногтей хитрый Меркурий не рад. Зевс красив бородой, а Киприда — своими кудрями, И не к лицу им терять то, чем они хороши. 5 Марсу, однако же, мил безбородый, Луне — безволосый: В их посвященные дни темя и щеки стриги. Так же и стрижке ногтей ни Сатурн не перечит, ни Солнце; Выбрось же из головы стих, не угодный богам! О ЧЕТЫРЕХ ВСЕГРЕЧЕСКИХ ИГРАХ[173]Перевод М. Гаспарова
КОМУ ОНИ ПОСВЯЩЕНЫ Четверо игр в старинные дни справляла Эллада: Двое в честь смертных людей, двое в честь вышних божеств. Чтились на них Архемор, Палемон, и Феб, и Юпитер: Дар их — олива, сосна, яблоко и сельдерей. ГДЕ ОНИ СПРАВЛЯЛИСЬ В честь Юпитера Писа блюла Олимпийские игры; Правил Парнас Пифийскую честь кларосскому Фебу; Бога Портумна приморский Коринф Истмийскими славил; Фивы почтили Немейскими играми смерть Архемора. КТО ИХ УЧРЕДИЛ Первым, кто освятил венок состязательных празднеств На Олимпийских бегах, был сам небожитель Юпитер. После него Алкид утвердил Немейские игры; Истмии — дар Нептуна, а Пифии — дар Аполлона. КТО НА НИХ ПОМИНАЛСЯ Скорбную честь воздает Элида Танталову сыну; Фивы чтят Архемора, справляя Немейские игры; Истмии (молвит молва) — Палемону усопшему в память; Дельфы пифийский обряд убитому правят дракону. О ДВЕНАДЦАТИ ПОДВИГАХ ГЕРКУЛЕСА[174]Перевод М. Гаспарова
Первый принятый труд — убиенье Немейского зверя; Подвиг второй — с огнем и мечом над Лернейскою гидрой; Третий подвиг принес конец Эриманфскому вепрю; Быстрая лань, золотые рога, — добыча в четвертом; 5 Пятой победой избавлен Стимфал от птиц меднокрылых; Подвиг шестой приносит кушак амазонки фракийской; Был седьмой расточен на очистку элидских конюшен; Критский изгнанный бык — восьмая победа героя; Кони царя Диомеда зачлись девятою славой; 10 Казнь Гериона в иберской земле — десятая пальма; Сорванный плод Гесперид блеснул предпоследним триумфом; Цербер, смирясь, конец положил служенью героя. О СРОКЕ ЖИЗНИ ВСЕГО ЖИВОГО[175]Перевод М. Гаспарова
Из Гесиода Девять десятков лет и еще два полных трехлетья Должен прожить человек, чтобы жизни исполнились сроки, В девять раз долголетней его каркунья-ворона; Вчетверо больше олений век вороньего века; 5 Ворон втрое дольше живет, чем олень быстроногий; В девять раз превосходит его обновляемый феникс; Нам же, нимфам древес, в едином дарованы сроке Десять таких веков: мы всех долголетней живущих. О ПИФАГОРЕЙСКОМ «ДА» И «НЕТ»[176]Перевод М. Гаспарова
«Да» и «нет»: два у всех на устах односложные слова! Лишь отними их — и не о чем будет шуметь человеку. Все есть в них, и все через них, в безделье и в деле, Все, что людей полошит, и все, что приводит их к миру. 5 Часто две стороны говорят об одном, но нередко Друг на друга встают, если нрав их таков, если обе Слишком они легкомысленны или же слишком сварливы. Если о чем-то согласны — тотчас послышится: «Да, да!» Если согласия нет, то спор начинается с «нет, нет!» 10 Вот откуда на форуме крик, вот откуда мятежность В яростном цирке, и вот откуда в рядах театральных Распри встают, и в самом возникают раздоры сенате. Жены, мужья, отцы и дети в свои разговоры Эти вставляют слова, скрепляя семейные узы; 15 Мирная школа их держит в уме, когда поднимает Между одним и другим ученьем бескровные споры, И в диалектике борется мысль философского сонма; «Если светло — значит, день?» — «Да!» — «Нет! Недостаточен довод: Ибо ведь есть и факелов свет, и молнии вспышки, 20 С ними и ночь бывает светла, без дневного сиянья», Здесь перед нами и «да», и «нет»; что «светло», мы согласны, Но не согласны, что «стало быть, день». А сколько отсюда Прений, ропота, крика, и сколько мыслителей пылких Злобно молчат и губы грызут, пресеченные в споре! 25 О, людская жизнь! вся ты — два односложные слова! ДЕЙСТВО СЕМИ МУДРЕЦОВ[177]Перевод Ю. Шульца
АВСОНИЙ, КОНСУЛ, ЛАТИНУ ДРЕПАНИЮ ПАКАТУ, ПРОКОНСУЛУ Или нестоящим это, иль знанья достойным считаешь, — Но со вниманием ты это, Дрепаний, прочти. Пусть я тебя, судию, восприемлю спокойно: читать ли Наши стихи, или скрыть ты их достойным сочтешь. 5 Первое — то, что твое заслужил я, Пакат, одобренье: Чести защита моей будет заботой второй. Я в состоянье снести читателя строгого мненье, Также могу воспринять в меру себе похвалу. Конь научился любить звук ударов по собственной шее, 10 Он же без страха привык гибкую плеть выносить. Сколько почета принес меонийцу Гомеру суровый Критик его Аристарх[178] и Зенодота пример. Значит, используй пометки — поэтов сомнительных клейма: Буду считать не виной, — пальмой победною их. 15 Более стоящим, чем порицанья достойным, сочту я То, что отделка придаст мужа ученого мне. Я, между тем, восприму веский суд такого арбитра, Буду признанья желать; а не придет, так уйду. ПРОЛОГ Семь мудрецов, которым это званье дал Минувший век и новый в том последовал, Выходят на орхестру все в плащах сейчас. Никак, краснеешь, Ромул, тогоносец наш, 5 Что славные на сцену здесь идут мужи? Нам стыдно это, но не стыдно эллинам: У них театр ведь служит вместо курии, Делам же нашим место всем дано свое: Собраньям — поле, а сенату — курия; 10 А форум, ростры — лишь отдельным гражданам.[179] В Афинах же, как и повсюду в Греции, Для общего совета место есть одно: Его же поздно в Риме роскошь создала. Эдил когда-то сцену из досок давал, 15 Построенную быстро, без камней, и так Мурена делал, Галлий: это знают все. А после власти, не боясь потратиться, Свое прославить имя пожелав навек, На каменном фундаменте построили 20 Раз навсегда для зрелищ место вечное: Театра клин громадный тут воздвигнулся.[180] Помпей и Бальб с Октавианом Цезарем Там в тратах непомерных состязалися. Но что твержу об этом? Не за тем пришел, 25 Чтоб сообщить, — театр и форум кто воздвиг И кем отдельно части стен построены, Но чтоб достойных и богами признанных, Вперед идя, — представить, с чем придут, — сказать. Они привыкли мысли излагать свои, — 30 Пусть их предугадает проницательный. Вы знаете, конечно, каковы они, Но коль о древнем память захромает, пусть Не я, — актер, их толкователь, выступит. АКТЕР Молва идет, что в Дельфах написал Солон: «Gnothi seauton» — значит: «Ты познай себя». Но мненье многих: в Спарте так Хилон сказал. Хилон, твое ли это, сомневаются, 5 Что всем известно: «hora telos macrubiu», Велит кто: «Долгой жизни наблюдай конец». Но мненье многих, — Крезу так сказал Солон. И есть молва — Лесбосский так сказал Питтак; «Gignōsce kairon» время он велит познать; 10 Но это «kairos» — время подходящее. Сказал Биант Приенский: «hoi pleisthoi kakoi», — Что по-латыни значит: «большинство плохих». Но знай, что он плохими лишь невежд считал. Рек Периандр в Коринфе: «meletē to pān», 15 Считавший, что на свете размышленье — все. «Ariston metron», — Линдский Клеобул изрек, А это значит: «Мера выше всех вещей». «Engya, para d’ata», — утверждал Фалес: Велит он не ручаться: поручитель — зло. 20 То — нам урок, досада — всем ростовщикам. Я кончил. Удаляюсь: вот идет Солон. СОЛОН[181] На сцену, как у греков, я иду, Солон, Кто из семи мудрейших первым слыл всегда. Но все ж молва — не строгое суждение. Считаю, что ни первый, ни последний я, — 5 Ведь равенство не терпит очередности. Глупцу когда-то мудро в Дельфах бог велел, Спросившему, кто первый из мудрейших есть, Их имена на диске круглом вырезать, — Ни первый, ни последний ведь из них никто. 10 Из круга их средины я иду, Солон; Считают — то, что Крезу я сказал царю, Могли бы счесть все люди, — что сказал я им… По-гречески: «hora telos macru biu» — Длиннее, если скажешь по-латыни ты: 15 «Конец велю всем жизни наблюдать своей». Вот почему несчастными, счастливыми Звать избегай людей: судьба их шаткая. И это так. Коль можно, вкратце я скажу. Царь иль тиран Лидийский был на троне Крез, 20 Безумно был богат он, средь счастливцев был, Златые стены храмов воздвигал богам. Меня позвал он. Прибыл, повинуясь, я, Чтоб для лидийцев лучше сделать их царя. Счастливца тот, коль знаю, мне назвать велит. 25 Телана называю, кто известен всем: Он за отчизну в битве отдал жизнь свою. Презрел. Другого хочет. Я Аглая взял, Клочка земли родного кто не покидал. Но тот, смеясь: «Какое ж место мне даешь, 30 Кого весь мир счастливым одного зовет?» Я говорю, что надо до конца дожить, — Тогда судить, коль счастие останется. Крез с неприязнью принял эту речь, а я Царя покинул. Шел он в Персию войной. 35 Пошел, разбит, окован, приведен к царю. А плен такой для Креза все равно что смерть. ………………………………… И Крез себя решился ввергнуть пламени, Что вьется и восходит в клубах дыма ввысь: Пожалуй, поздно, все же громко Крез вскричал: 40 «О ты, пророк правдивый, о Солон, Солон!» Солона громким криком трижды он зовет. И, этим криком тронут, Кир велит везде Смирить огня пыланье, раскидать костер; И дождь, что кстати хлынул вдруг с небес, прибил 45 Огонь высокий. Крез же приведен к царю Тем, кто из приближенных выбран для того, И спрошен был, — какого он Солона звал И почему он имя называл его. Тот все и по порядку рассказал царю. 50 А царь, жалея Креза, видя мощь судьбы, Солона хвалит, Креза взяв в число друзей. Велит, чтоб побежденный в золотых цепях Своей остаток жизни вместе с ним провел. Я двух царей сужденьем обо мне одном 55 Был восхвален, одобрен ими был двумя. Что одному сказал я, — каждый счел — ему То сказано. Свершил я то, зачем пришел. Идет Хилон. А вы прощайте, хлопайте. ХИЛОН Заныла поясница от сиденья, боль В глазах, пока ухода я Солона ждал.[182] Ах! Малое так долго говорят всегда Афиняне; одно лишь изреченье он 5 В трехста стихах представил, предо мной уйдя. А я — Хилон, спартанец, выхожу теперь. И коротко, чем все лаконцы славятся, Скажу я: «Gnōthi seauton» — «ты познай себя», Что на колонне в Дельфах можно прочитать. 10 Труд это тяжкий, плод же — лучше всех его, — Что мог бы ты, чего познать не в силах был, И днем и ночью, — что свершил, что делаешь, — До мелочей ничтожных все исследовать. Обязанности, совесть, постоянство, честь — 15 Все в нем, и слава та, что нами презрена. Сказал. Прощайте, помня. А хлопки — пустяк. КЛЕОБУЛ Я — Клеобул, живу на малом острове,[183] Но мысли я великой автором слыву: «Ariston metron» — я, считают, высказал. Ты истолкуй, кто ближе всех к орхестре здесь, 5 На ближних креслах,[184] коих всех четырнадцать: «Ariston metron», — мера лучше всех вещей, Скажи. Ты согласился. Благодарен я. Скажу все по порядку. Здесь изрек поэт Ваш, слывший африканцем, «лишнего ни в чем», Наш также: «mēdεn agan».[185] Сходны мысли их, — Пусть италиец иль дориец высказал: В речах, молчанье, сне и бденье мера есть: В благодеяньях, милости, немилости, В трудах, занятьях — всём, что в жизни есть, И все стремится к мере, все венчающей, Я кончил. Меру знаю. Вот идет Фалес. ФАЛЕС Вот я, Фалес Милетский, кто сказал — вода, Свидетель Пиндар, раньше создана всего.[186] ……………………………………. Добычу посвятили морю рыбаки. И те, — велел Делиец, — избрали меня, 5 Ведь этот дар велел он мудрецу послать.[187] Я ж, отклонив, не принял, но вернул, — отдать Другим, кому я дал бы предпочтение. Затем сей дар был послан мудрецам семи, И был назад отослан он от них ко мне. 10 Я, взявши, Аполлону посвятил его. Ведь если воля Феба — мудреца избрать, То им не смертный должен быть сочтен, но бог. Так, значит, я — тот мудрый. Но пришел сюда На сцену я затем же, что и первых два, — 15 Чтоб слов своих я сам же объявитель стал. Они не из приятных; но разумные Одобрят их по знанию и опыту. Сказали мы: «engya, para d’ata», А по-латыни это: «Поручаться — вред». 20 На тысяче примеров доказать могу: Ручатели в ручательствах раскаются. Но никого не назову по имени. К себе пусть каждый это отнесет, сочтя, Каким вине и каре поручить себя. 25 Но пусть обоим милый долг достанется. Так, хлопайте одни, другие — шикайте. БИАНТ Биант Приенский, рек я: «hoi pleisthoi kakoi». Сказать же по-латыни: «Большинство — плохих». Сказал невольно: правда ненависть родит. Худыми же зову невежд и варваров,[188] 5 Святые нравы, право, правду кто презрел. Ведь тот народ, каким театр украсился, Весь из людей хороших. На земле врагов, Сказал я, вы мне верьте, большинство плохих. Но ни один таким плохим не сделался 10 Судьей, чтоб не к хорошим он отнес себя. Хорош ли он по правде, зваться ль хочет им, — Он избегает злого звания — плохой. Иду. Прощайте. Хлопайте, хорошие. ПИТТАК Питтак, — рожден я Митиленой, Лесбосом, «Gignosce kairon» — кто изрек сентенцию. «Kairos» напоминает, чтоб ты время знал, «Kairon» же это значит: время должное. «Ты вовремя приди» — реченье римское.[189] Теренций, славный комик, полагал у вас: Из всех вещей — лишь время дело первое; Когда Дромон явился к Антифиле, раб, Не занятой, то было время самое. Подумайте, какой урон получится, Кому не будет часа подходящего. Пора идти. Не надоесть бы. Хлопайте. ПЕРИАНДР Рожден Коринфом, Периандр, иду сюда. Сказал: «meletē to pān» — и вверяю вам: Во всем, что ни предпримешь, размышленье — все. Лишь тот успешен будет в совершенье дел, 5 Кто прежде над любым из них подумает. Теренций, славный комик, наперед велел О всем подумать в счастье иль в несчастии.[190] Жилье устроить, биться иль кончать войну: Кто дел великих, средних или малых труд 10 Начать желает, должен взвесить все всегда. Ведь все инертней будут в начинаньях всех, Коль о грядущем деле не подумали. Нигде так не желанно размышление, Как в деле предстоящем. Почему всегда 15 Бездумным правит случай, не благой совет. Но я кончаю. Хлопайте, подумавши, Чтоб мудро печься о делах общественных. Распятый Купидон
Перевод В. Брюсова *
Авсоний Григорию, сыну своему, привет.[191]
Видел ли ты когда-нибудь миф, написанный на стене?[192] Конечно, видел и помнишь. Такая картина нарисована в Треверах, в триклинии Эола:[193] там изображено, как женщины, жертвы любви, распинают на кресте Купидона. То женщины не нашего времени, когда грешат по доброй воле, но героических дней женщины, которые хотят себя оправдать и наказывают бога, те самые, часть которых перечисляет наш Марон,[194] описывая Поля Скорби. Эта картина своим замыслом и своим исполнением вызвала мой восторг. Но от оцепенения восторга перешел я к безумию стихослагательства. Мне самому в моей эклоге нравится только заглавие; все же вручаю тебе мой грех. Мы любим пятна на своем теле и свои шрамы и, не довольствуясь тем, что согрешили по своей слабости, стараемся, чтобы другие полюбили наши грехи. Впрочем, зачем я так старательно защищаю эту эклогу? Я уверен, что ты полюбишь все, о чем только узнаешь, что это — мое. На эту любовь я надеюсь более, чем на твои похвалы. Будь здрав и люби своего отца.
В тех воздушных полях, помянутых Музой Марона, Миртовый где отеняет лес влюбленных безумных, Преданы страсти своей героиды, и каждая явно Символ той смерти хранит, от которой когда-то погибла. 5 Бродят они по великому лесу, при свете неверном, Посреди тростниковых стволов, меж маков тяжелых, У безмолвных, недвижных озер и ручьев без журчанья. Никнут там на брегах цветы в туманном сиянье, Юношей и царей с именами, оплаканных древле: 10 Эбала сын Гиацинт, Нарцисс, в себя же влюбленный, Златоголовый Крок, разубранный в пурпур Адонис, Саламинский Аякс, на коем стон скорби написан.[195] Неутешные образы слез и любви злополучной, Давнюю скорбь приводя и после смерти на память, 15 Снова к годам, миновавшим давно, героид возвращают. Плачет, лишенная сына, Семела о молнийных родах И, колыбели спаленной тень в пустоте раздирая, Воображаемых молний зыблет бессильное пламя. Дар напрасный кляня, мужским счастливая видом, 20 Плачет Ценида, что вновь свой прежний лик восприяла. Рану сушит Прокрида, кровавую руку Цефала, Ей сражена, лаская. Дымную лампу из глины Дева несет, что с башни фракийской кинулась в море. И с туманной Левкаты готова низринуться Сапфо, 25 Дева-мужчина, кого погубили лесбийские стрелы.[196] С грустным лицом Эрифила Гармонии дар отвергает, Несчастливая мать, злополучная столь же супруга! Вся миносская басня воздушного Крита, подобно Некой картине, дрожит во образах легких и тонких: 30 За белоснежным быком идет по следам Пасифая; Милым покинута, держит клубок в руке Ариадна; Взор безнадежно склоняет к дощечкам отвергнутым Федра. Петлю несет одна; другая — подобье короны; Стыдно, что в недрах скрывалась коровы Дедала, третьей. 35 Сетует Лаодамия о двух ночах, что мелькнули, В радостях недовершенных, с живым и с мертвым супругом. Дики, с другой стороны, — в руке клинок обнаженный, — Канака нас ужасает, Элисса Сидонская, Фисба: Эта — с мечом отца, та — гостя и третья — супруга![197] 40 Здесь и сама, что когда-то хранила Эндимиона Сон на Латмийских утесах,[198] — с факелом и в звездоносной Диадеме своей, Луна двурогая бродит. Сотни других, лелея давнишних страстей своих раны, Муки свои оживляют в жалобах нежных и горьких. 45 Вдруг посредине них, крылами стуча,[199] рассекает Неосторожный Амур подземного сумрака тени. Мальчика все признали, воспоминаньем постигнув Общего в нем врага. Хоть влажные сумерки кроют Пояс его, на котором златые блистают застежки, 50 И колчан, и огни горящего факела, — все же Узнан он, и спешат обрушить бесплодную ярость Женщины. Враг одинок, в чужих застигнут владеньях, Утомленный полет сквозь сумрак плотный стремит он; Те же, как туча собравшись, теснят. Он тщетной защиты 55 Ищет, дрожа, но его в середину толпы увлекают. В скорбном лесу они выбирают мирт знаменитый, Ненавистный за мщенье богов (здесь когда-то Адонис, Верный Венере, был распят отвергнутой им Прозерпиной), И на высоком стволу они утверждают Амура, 60 Руки ему за спиною связав и ноги опутав Узами: как он ни плачет, нет облегчения пытке! Без преступленья Амур обвинен, осужден без суда он. Хочется каждой себя оправдать, чтоб было возможно Преступленья свои ей сделать виною другого. 65 Все, его укоряя, подъемлют изведанной смерти Символы; это — оружие их, это — сладкое мщенье: Тем за скорбь отомстить, от чего и сами погибли! Держит та петлю; клинка та призрачный облик возносит; Та указует пустой поток и обрывистый берег, 70 Ужас неистовых волн и волненью чуждое море; Пламенем те угрожают и яростно факелы зыблют, Что трещат без огня; разрывает Мирра утробу, Что переполнена блестками слез, и в дрожащего бога Мечет янтарь самоцветный слезоточивого древа. 75 Многие, в виде прощенья, хотят одного: насмеяться, И под концом острия их тонкой иглы выступает Нежная кровь, из которой выросла роза; другие Светочей дерзкое пламя к стыдливости бога подносят. Мать, благая Венера, сама повинная в тех же 80 Преступлениях, входит в это смятенье беспечно И, не спеша оказать поддержку теснимому сыну, Страх его удвояет, злыми наветами новых Подстрекая Эринний. Ставит в вину она сыну Собственный свой позор; что тайные сети супруга, 85 Поймана с Марсом, терпела она; что постыдные члены Форму смешную дают Геллеспонта сыну Приапу; Что безжалостен Эрикс; что Гермафродит — полудева.[200] Не довольствуясь речью, бьет золотая Венера Мальчика связкою роз, — тот, страшася горшего, плачет. 90 Бога избитое тело росой окропилось пурпурной От беспрерывных ударов связанных роз, что и прежде Алыми были, но ярче покрылись багровою краской. Тут остыл неистовый пыл, и, видя, что кара Больше вины, Венера себя считает виновной. 95 Героиды вступаются сами; теперь уж согласна Каждая гибель свою приписать судьбине жестокой. Благодарит их добрая мать за то, что забыли Скорби свои, отпустив ребенку прощенные вины. Образы ночи порой в таких виденьях тревожат 100 Ложными страхами сон беспокойный. От призраков этих Освобожден, изведавший ночью немало страданий, В час, когда сумраки сна редеют, Амур улетает И через дверь из слоновой кости возносится к вышним.[201] Гриф о числе три
[202]
Перевод М. Гаспарова
Авсоний — Симмаху.
Лежала среди моих безделок одна убогая вещица, там бы ей и лежать, и не мне бы ее ловить, как мышь в ловушку. Но я, как тот Евклионов петух, извлек ее из бумажного праха,[203] отряс, перечел и решил, как жадный ростовщик, даже и худую монету лучше в рост пустить, чем в горшке хранить. А потом, подумавши не по-катулловски —
Кому дать мою чистенькую книжку? — а по-другому, не красивее, но правдивее:
Кому дать недочищенную книжку? — долго думать мне не пришлось: тут и повстречал я тебя, которого и сам бы выбрал из всех, будь на то моя воля. Вот я и посылаю тебе этот пустяк, «сицилийской пустячнее кошелки»,[204] чтобы ты, когда нечего делать, прочитал его и от нечего делать оправдал его. Наконец-то эта вздорная, мною хоть и таимая, но по рукам ходившая книжка достигнет и до тебя; а уж ты или, как Эскулап, возродишь ее к жизни, или, как Платон с помощью Вулкана, избавишь ее от бесславия, коли не дано ей славы.[205]
Повод у безделушки этой был таков. В походе — а в походе, ты знаешь, и воину бывает передышка, — было у меня застолье, и было на нем предложено пить не на греческий лад, как у Рубрия, а так, как описано Флакком в стихах, где он говорит и о полуночи, и о новой луне, и о Мурене-хозяине, и о трижды трех чашах для поэта.[206] Вот на этом месте о числе три и почувствовал я знакомый стихотворный зуд, а так как он заразителен, то хорошо бы, кабы он и на тебя перекинулся, чтобы краски твоих исправлений вписались в картину моих стихов, как та губка, которая для художника довершила недовершенное изображение взмыленного коня.[207] Я и еще похвастаюсь: начал я эти стихи за полдником, а кончил перед ужином, то есть писал их от питья и до питья; сообразуй же свой суд и с предметом, и с обстановкою. Читай их, когда сам будешь благодушен и навеселе: а то ведь нехорошо о нетрезвом поэте судить трезвому читателю.
Я не удивлюсь, если найдется у нашей шутки и такой читатель, въедливый и хмурый, который будет недоволен, что сказал я далеко не все, что можно было сказать о девятках и тройках. Я согласен, что это истина, но не согласен, что это правда. Если он хороший критик, то сам поймет: все, чего здесь нет, я не забыл, а опустил; а если нет — то пусть подумает, сколько бы на моем месте он сам растерял, отыскивая. Пусть он знает, что я нарочно иногда мало брал неизвестного и слишком много брал известного. Ах, сколько троек, отлично мне знакомых, оставил я в стороне! три времени и три лица, три рода и три степени сравнения, девять стихотворных стоп и триметрический стих, всю грамматику и музыку, все медицинские книги, Трижды Величайшего Гермеса, первого на свете любомудра, Варроновы «Числа» и все, чего не знает пошлый люд.[208] А когда мой критик соберет все, что знает, пусть сравнит (невелик труд!) себя со мной, деловитого с досужим, трезвого с хмельным, шутки и забавы мои со своим зловредным усердием. Ясно, один соберет больше, другой меньше, а всего не соберет никто!
