Помоги проекту - поделись книгой:
Младшая дочь горько рыдала в день ее объявления.
Мама сразу же отдала под госпитальные помещения много комнат. Она патронировала санитарные отряды, учреждала и опекала лазареты, а потом она и две старшие дочери – Ольга и Татьяна – окончили фельдшерские курсы и стали работать в госпитале. Они обмывали раны, делали перевязки, ассистировали при операциях. Однако «лазаретная служба» осуждалась в аристократических салонах: там считали, что их работа сестрами милосердия умаляет престиж высшей власти, а то, что девушки ухаживают за обнаженными мужчинами, вызывало гнусные слухи.
Зато очень даже приветствовалась работа в «Складах». Так называли помещения, где девицы из высшего света добровольно изготовляли пакеты с перевязочным материалом или подарками для действующей армии – для «наших «серых героев»», как это называлось. Во главе «Склада», открытого в Екатерининском дворце, стояла княгиня Путятина, она и пригласила всех сестер, и старших, и младших, работать ежедневно с пяти до шести вечера. Утром они были в госпиталях, а после вечернего чая приезжали в «Склад» и, надев хорошенькие белые халатики из тонкого батиста, усаживались рядом с другими девушками за длинные столы, на которых были разложены марля в больших картонных коробках, ножницы, нитки… После первых минут, когда все должны были встать и сделать вновь прибывшим реверанс, остальные девушки некоторое время держались скованно и украдкой стреляли глазами в сестер, но вскоре вновь углублялись в работу. Чувствовалось, что они не прочь бы поболтать, только и ждут, когда разговор начнут гостьи.
Но говорить о чем бы то ни было с другими девушками тем было строго запрещено. Ловили недовольные взгляды – понятно, что сестер считали заносчивыми, нелюдимыми и дурно воспитанными! – однако мама страшно боялась, что дочери услышат какие-нибудь разговоры, которые в то время ходили везде: про
Разве могли люди знать, как ненавидят Григория сестры? А что касается
Ослушаться родителей они не смели, потому молчали, втихомолку переживая из-за стены отчужденности, которая постепенно росла между ними и другими девушками, работающими в «Складах».
Конечно, младшая сестра отлично понимала, насколько важно обеспечить госпитали перевязочным материалом, только не понимала, почему это надо делать вручную. Так корпию в Турецкую войну щипали! Ведь существовали отличные ручные машины для резки бинтов, их надо было завести две-три, не больше, и за два часа несколько человек могли нарезать и скатать бесконечное количество бинтов. В другом «Складе», в Мраморном дворце, где всем заведовала Наталия Ивановна Сергеева, жена русского посла в Швеции, потом в Сербии, бинты не катали руками – все делалось специальной машинкой; а за другим столом упаковывали пакеты-подарки.
Но, конечно, девочка помалкивала. Не тот случай был, чтобы характер выказывать или критиковать кого-то. Надо было поддержать маму.
Однако в «Складе» ей было страшно утомительно. Нет, работа не казалась тяжелой. Дело было в другом – в ее непоседливом, живом характере. Не зря же дома ее часто называли Шбивз или Швыбзик, вспоминая при этом ее давно умершего шпица, который вечно носился по комнатам, оглашая их лаем: маленький, кругленький, проказливый, очаровательный, ласковый… Она ужасно рыдала, когда песик умер, и радостно откликалась на это прозвище, которое напоминало о нем. Сначала говорили: «Малявочка, кубышечка, ты в точности как Швибз!» – потом прозвище к ней прилипло.
Она терпеть не могла долго сидеть почти неподвижно – ведь двигались только руки! – поэтому то и дело принималась возить по полу затекшими ногами – и нечаянно задевала сидевшую рядом с ней хорошенькую Ниночку Мещерскую – дочь знаменитого промышленника.
Затем следовал короткий диалог:
– Oh! je vous en prie, excusez-moi!
– Oh! mais ce n’est vraiment rien…[37] – И обе, украдкой обменявшись торопливыми улыбками, возвращались к своей работе.
И больше ни слова ни с кем, хотя остальные девушки постоянно болтали между собой. Кстати, сестер очень удивляло, почему русской речи здесь почти не было слышно: говорили по-французски, по-английски и, что казалось уж совсем удивительным, по-немецки! Дома мама и отец в это время велели девочкам говорить по-русски как можно больше!
Хорошо, хоть в госпитале можно было и по-русски говорить, и сидеть неподвижно там не приходилось!
Когда война началась, младшей дочери едва исполнилось тринадцать. И она, и Маша, бывшая всего лишь двумя годами старше, не могли работать сестрами милосердия, но они отдавали собственные деньги на закупку лекарств, а главное, старались хоть чем-то помочь в госпиталях. Девочек и Алешу довольно часто возили в Могилев, в Ставку, показывали им окопы, знакомили с солдатами, готовыми идти в бой, чтобы защитить Россию от врага. Девочки видели, как трудно им, видели страшные изобретения войны, которые должны были уничтожить как можно больше людей, убить их или изранить. Сестры понимали, какое страдание, какую муку несет война. Вернувшись в Петроград, почти каждый день по два или три часа проводили с ранеными в госпитале – и им не приходилось себя заставлять, делать это по обязанности. Это стало потребностью, необходимостью.
Сестры читали раненым вслух, дарили им вещи, связанные и сшитые своими руками, играли в карты и в шашки, писали под их диктовку письма домой…
Один солдат – по фамилии Луканов – младшей сестре очень нравился. Он лишился обеих ног, но вел себя так, словно никакая беда его не коснулась. Жалко его было просто до слез, но если он мог сдерживать свою боль, свое горе, то и она изо всех сил старалась не рыдать при виде его, не выказывать жалости, которая могла бы его обидеть.
Однажды Луканов попросил написать письмо его тетушке, которая жила в Москве, и сообщить, что он ранен и лежит в госпитале. А потом пожалел, что не умеет ни читать, ни писать.
– Да я вас научу! – воскликнула девочка, очень обрадовавшись, что может ему хоть чем-то помочь.
И уроки начались. Луканов все очень быстро схватывал. Глядя в книгу и старательно складывая слоги в слова, он иногда, конечно, запинался, и тогда устремлял напряженный взгляд на браслет, обхватывающий запястье младшей сестры. Им всем были подарены такие браслеты с серо-синими уральскими сапфирами, и девочки их никогда не снимали. Такие золотые вещи тогда стали очень в моде и были весьма декоративны; носить настоящие бриллианты в их возрасте не полагалось, а полудрагоценные камни дозволялось.
– Как погляжу на этот камень, – объяснял Луканов, – так в голове проясняется.
Потом, дома, младшая сестра спросила у старшей, Ольги, которая вечно что-нибудь читала и, кажется, знала все на свете, может ли сапфир воздействовать на память.
– Конечно, – кивнула Ольга. – Он пробуждает жажду знаний, способствует умудрению человека. Так что твой Луканов прав.
На другой день девочка рассказала об этом раненому. Он встрепенулся:
– Матушка-покойница моя, царство ей небесное, очень любила всякие такие сказки сказывать. Про камни, про цветы, про деревья. Мол, каждый камень или цветок способен чудеса творить. Звезды на небесах различала, знала, как они на людей действуют. Понимала, что какая линия на человеческой руке означает. Я от нее тоже одну штуку узнал. Покажите-ка левую ручку! По ней можно угадать, что человеку на роду написано.
Девочка протянула ему ладонь. Конечно, Луканов дотронуться до нее не решился, но всмотрелся и воскликнул радостно:
– Экая же у вас жизненная линия длинная да глубокая! Как ножом прорезана! Многие годы проживете, до самой старости! Наверное, до восьмидесяти лет. А то и до ста!
– А еще что-нибудь расскажи, голубчик, Луканов! – взмолилась любопытная девочка. – Другие линии что говорят?
– Да я не знаю, – развел он руками. – Я только про жизнь запомнил! – И вдруг он опечалился: – А может, все это и ерунда. Мне матушка предсказывала, что я красавицу-царевну от смерти спасу. Да где же мне теперь?..
Что ответить на это, девушка не знала. Наверное, и впрямь лживым оказалось предсказание! Но все же, вернувшись домой, она решила блеснуть новыми знаниями. Взяла Машу за руку и заявила, что сейчас все ей предскажет и расскажет. Всмотрелась в ее линию жизни – и чуть не ахнула. Линия была такая короткая и едва различимая…
– Ну? – нетерпеливо спросила Маша. – Гадай же!
– Да я позабыла, как это делается, – соврала сестра.
Ей стало не по себе.
Дома она под тем или иным предлогом рассмотрела ладони других двух сестер и брата – и ужаснулась: у них у всех были схожие линии жизни: очень короткие и слабо прорезанные!
«Что ж это – они все умрут, а я одна буду жить? – испугалась Ната. – Нет, я так не хочу!»
И выбросила из головы эти неприятные мысли. Она очень хорошо умела забывать то, о чем не хотелось вспоминать!
…Но потом, спустя два года, когда все сестры разом слегли с тяжелой корью, она в бреду вспоминала эти их короткие линии жизни и плакала от страха. Впрочем, тогда все выздоровели, никто не умер, и она успокоилась.
Вскоре начальнику госпиталя пришло письмо от тетушки Луканова с просьбой отправить к ней племянника, ибо кроме нее позаботиться о бедняге некому. И вот однажды Луканова погрузили в санитарный поезд, идущий в Москву.
– Никогда вас не забуду! Даже с закрытыми глазами из тысяч узнаю! – сказал он на прощанье своей юной учительнице и попросил разрешения поцеловать ей руку.
Она протянула руку, а потом и сама чмокнула Луканова в лоб. Она скучала по своему ученику несколько дней и даже всплакнула, увидев на его кровати другого раненого.
Но время шло, и приносило оно такие события, что и о Луканове, и о госпитале вскоре пришлось забыть.
«Из протокола № 159 заседания Совета Народных Комиссаров о расстреле царской семьи
18 июля 1918 г.
Дворницкая оказалась заперта. Дунаев довольно долго стучал, пока не смирился с тем, что Сафронов уже ушел «горбатиться на мировую революцию». Ладно, отыщет его вечером, если, конечно, тот не «горбатится» сутками. Ну что ж, когда-нибудь же он появится!
Дунаев пошел по набережной по направлению к Гороховой улице. Уже рассвело, однако многолюдья, как и вчера, никакого не наблюдалось. Он шел, присматриваясь к домам и восстанавливая в памяти события вчерашнего преследования. Вот и Гороховая. Здесь, немного не доходя, на него налетел Сафронов – и девушка исчезла. Поблизости парадное, но дверь плотно закрыта – возможно, заколочена изнутри. Так, а вот эту низкую и узкую арку за выступом стены Дунаев вчера в пылу погони не заметил! Почему не обратил на нее внимания на обратном пути? Наверное, здесь он уже бежал, проклиная себя за то, что бросил Верочку, не пришел ей на помощь сразу. Бежал, надеясь на то, на что не было надежды, бежал, смахивая слезы и ничего толком не видя.
Дунаев заглянул в арку, потом прошел через нее и оказался в обычном петроградском дворе-колодце с тремя выходившими в него дверьми черных лестниц. Здесь еще копился утренний серый сумрак.
Так, а это что? След по грязи! Кто-то поскользнулся. Возможно, она, потому и расшиблась так сильно. В грязи остался довольно четкий отпечаток маленького правого женского башмака с узким носом и круглым каблучком, слегка вдавленный влево, как если бы его обладательница чуть косолапила.
Переведя взгляд выше, Дунаев заметил кровавые брызги на облупленной стене.
Посмотрел на них задумчиво.
Они находились на уровне его груди – как раз там, где в него уткнулась «убивца». Вообще-то она вполне могла – если, конечно, заскочила именно в эту подворотню! – поскользнуться и удариться о стену лицом. С Дунаевым однажды произошел похожий случай: правда, он тогда гнался за убегавшим вором, настиг его, швырнул его к стене, но поскользнулся и сам в эту же стену влетел, так что в полицейский участок оба явились с расквашенными носами – и преступник, и преследователь.
Ну, предположим, «убивца» здесь была. Предположим, дождалась, пока потерявшие ее след Дунаев и Сафронов ушли, и снова выбралась на набережную.
Нет, это было бы рискованно. Не встреться Дунаеву и Сафронову патруль и не приди Дунаеву в голову, что Вера может быть еще жива, он бы не оставил без внимания эту подворотню. Девушка не могла не опасаться, что преследователи могут сюда заглянуть. Вряд ли она здесь задержалась. Значит, убежала через одну из дверей. И если парадные не заперты, она могла выйти в ближайшие проулки.
Не исключено, впрочем, что она никуда не выходила, поскольку живет в этом доме…
Дунаев закинул голову и повел взглядом по окнам, выходившим во двор. Ему не впервой обходить квартиры и опрашивать свидетелей – все-таки послужил в свое время полицейским дознавателем! – однако кто откроет ему дверь в это опасное время? Ему приходилось слышать, что под видом милиционеров (у них не было формы, так что, строго говоря, милиционером мог назваться любой и каждый, предъявивший бумажку с только что нарисованной печатью, но ведь вопрос в том, подлинная это была печать или нет!), к людям врывались грабители, убивали хозяев и обчищали их жилье. На тот случай, если открывать отказывались, у «милиционеров» имелись целые коллекции сложнейших инструментов, которыми перекусывают дверные цепочки, бесшумно выпиливают замки и разрезают железные болты.
С Дунаевым могут просто отказаться разговаривать, если он будет изображать представителя власти, и это вполне понятно. Он бы и сам так же поступил.
Если бы у него были помощники, он бы обязательно оставил парочку около дома, чтобы последили за входящими и выходящими. Если девушка живет здесь, она рано или поздно появится.
Беда только в том, что помощников у Дунаева не было, а сам он не мог позволить себе торчать здесь и терять время.
И все же придется дождаться, чтобы вышел кто-нибудь из жильцов, и расспросить про девушку в сером манто. Придумать какой-нибудь трогательный предлог, чтобы вызвать на откровенность. В былые времена фантазия Дунаева в этом направлении работала отменно! Может быть, и сейчас не подведет. А пока двор пуст, надо исследовать все три черных хода и выяснить, какие парадные открыты.
Два из них оказались заперты изнутри, однако через третье Дунаев прошел в Казачий переулок. Он внимательно смотрел под ноги и разглядел в пыли несколько кровавых капель. Они уже подсохли, но не могли быть оставлены раньше чем за день.
Неужели она так сильно разбила лицо? И остался ли еще кровавый след?
Но сколько Дунаев ни метался по проулку, чуть ли не утыкаясь носом в землю, ничего не находил.
Наконец приостановился, размышляя, в каком направлении идти теперь, как вдруг раздался знакомый голос:
– Вот ты где! Ну что, нарыл чего-нибудь?
– Сафронов! – воскликнул Дунаев, обернувшись с невольной улыбкой. – Откуда ты взялся? А как же смена?
– Да кой-чего понаделал с набегу, уморился, да и плюнул на всю эту маяту. Провались оно все пропадом, ни денег, ни пайки, как таскал ремки, так и таскаю. Ничего, я не привык шлындить без дела, найду, чем промышлять! – заявил Сафронов, и Дунаев озадаченно покачал головой:
– До чего же странно ты говоришь!
– У нас так все грят, – огрызнулся Сафронов.
– Да откуда ты родом? Где так «грят все»? – передразнил Дунаев.
– Да с-под Екатеринбурга, откуда ж еще? – дернул плечом Сафронов, глядя на Дунаева, как на малоумного. – И чего ты странного выискал?
– Да то, что половины не понял, – усмехнулся Дунаев. – Ты бы учился говорить так, как в Петрограде говорят.
– Как баре недобитые, что ль? – хмыкнул Сафронов. – Все, кончилась ваша власть! Теперь вам надо учиться грить так, как грят пролетарии, понял?
– А на каком языке они грят, пролетарии эти, тебе известно? – с издевкой спросил Дунаев, который не выносил политической демагогии, тем паче настолько бездарной.
– Известно, на каком! – запальчиво воскликнул Сафронов. – На своем. Пролетарском! Сказано же: пролетарии всех стран, соединяйтесь!
– Должен тебя огорчить, – усмехнулся Дунаев. – Каждый пролетарий го-во-рит, но не грит, на своем языке. Англичанин – на английском, француз – на французском, русский – на русском. А на «сподекатеринбургском» – только ты. К тому же какой ты пролетарий, если, сам же сказал, что «плюнул на всю эту маяту»? Впрочем, по большому счету, мне тоже на нее плевать, как и на то, соединяются пролетарии всех стран или бьют друг другу морды. Ты лучше вот что скажи, причем по возможно по-человечески: видел когда-нибудь рядом с Верой Николаевной девушку маленького роста в сером ман… – Он запнулся, но вовремя поправился: – В сером пальто?
– А ты что за спрос? – с хитрецой прищурился Сафронов. – Может, я и видал чего, да почему это говорить тебе должен за так, за этак, запростяк?
Дунаев впервые глянул внимательней на своего нового знакомца.
Сафронову на вид было лет двадцать, не больше. Невысокий, узкие плечи сутулятся под «теплушкой»[39], пегие волосы торчат из-под куцего треуха. Невыразительное испитое лицо: нос смешным башмачком, редкая, словно бы небрежно выщипанная бороденка вокруг вялого рта со щербатыми зубами, однако в небольших рыжеватых глазах сверкает та самая хитрость, которая, согласно пословице, дороже ума. Да и за словом Сафронов в карман не лезет, цену себе знает.
– Как тебя зовут? – спросил Дунаев.
– Дык говорено уже, – удивился Сафронов. – Вениамин, а по батюшке – Ильич. Почти что как Ленина!
Дунаев сдержал судорогу ненависти, которая так и прошла по нему при звуке этой ненавистной клички.
– Скажи, Вениамин Ильич, – начал было он, но Сафронов визгливо захохотал, ежась, словно его щекотали:
– Да брось ты! Какой я Вениамин Ильич? Меня так отродясь не называли. Непривычно!
– Как же тебя называть? – спросил Дунаев.
– Да хочь горшком, только не по батюшке, – ухмыльнулся Сафронов. – Зови Файкой. А тебя как честить прикажешь: Леонтий Петрович али этот, Виктор Ульяныч? – И лукаво сверкнул глазами.
Значит, он смекнул, что Павлик Подгорский вчера вовсе не обознался…
– Во-первых, не Виктор Ульяныч, а Виктор Юлианович, – сухо поправил Дунаев. – Во-вторых, документы мои ты видел. Там написано, что я Леонтий Петрович. Вот так и зови. Но не пойму, с чего ты Файка, если Вениамин? Ну, Венькой тебя назвать еще можно, а Файка откуда взялся?
– Да с сызмальства повелось, – развел руками Сафронов. – Я-то, промеж нас сказать, безотцовщина: энтого, который Илья, папашу, стало быть, своего в жизни не видал. А маманьку мою Фаиной звали, Файкой. Ну, в народе так говорили: Файкин сын да Файкин сын. Потом она преставилась, а меня так Файкиным сыном и звали по-прежнему, потом просто Файкой. Так и прилипло. Понял таперча?
– Понял, – кивнул Дунаев. – Хотя и с трудом. Ну, Файка так Файка.
– А с чего ты меня про имя начал пытать? – спросил Файка.
– Так разговаривать проще, – пояснил Дунаев. – А то «гражданин Сафронов» в зубах вязнет, а «товарищем Сафроновым» вообще подавиться можно.
– Это да, – кивнул Файка. – Это верно… Ну, коли заново познакомились, давай, сказывай, об чем хотел со мной грить?
– Слушай, Файка, ты вчера почему кинулся вместе со мной убийцу Веры Николаевны ловить? – хмуро спросил Дунаев. – Тебе не все равно было, живая она или мертвая? Она ведь вам, пролетариям, чуждый элемент, вы таких норовите к ногтю… вернее, к стенке…
– Как это? – удивился Файка. – Я же тебе сказал: добрая была барышня Вера Николаевна, с каждым по-человечески, без издевок, не то что некоторые, – многозначительный взгляд, – а ее тут взяли да на ножи поставили. Справедливо? Нет. Надо убивцу наказать или нет?
– Надо, – кивнул Дунаев. – А ты… ты точно видел нож? Может быть, у Веры было пулевое ранение?
– Смеешься? – вытаращился Файка. – Какое тебе пулевое?! Нож из груди торчал, вот те крест святой, истинный! – Он взмахнул было перед лицом рукой, но тотчас опасливо огляделся и принялся поправлять свой неуклюжий треух, бормоча: – Кровищи море, аж вся рукоятка была в кровище.
Дунаев вспомнил окровавленные руки «убивцы» и, судорожно отгоняя подступившую тошноту, мысленно крикнул себе: «Забудь, что речь идет о Вере! Ты гончий пес. Это твоя работа, твоя жизнь. Ты должен выйти на след этой твари и отомстить!»
– Если ты понимаешь, что убийцу надо наказать, чего ж ломаешься? – прошипел он, сверля взглядом неказистую физиономию Файки. – Говори толком: видел девку в сером пальто?
Собственной яростью ему обожгло рот, а Сафронов даже отшатнулся, как будто и его опалило.
Поделиться книгой: