Помоги проекту - поделись книгой:
Стало ясно, что это был только сон. Теперь можно было перестать бояться, но она не могла перестать, не могла! Бросилась к кивоту[29], висевшему в углу, рухнула на колени и принялась молиться. Сестре сказала только, что приснилось страшное, а что – не помнит. И упросила не говорить никому об этом случае, чтобы родителей не волновать.
Спустя четыре дня Петр Аркадьевич Столыпин умер. Девочка тогда убедила себя, что сон этот снился к его смерти. Но шесть лет спустя, в марте 1917-го, запертая вместе с семьей в Царском Селе, увидела в газете (вообще-то газеты сестрам не давали, однако ей случайно попался этот выпуск) портрет человека, который приехал из Германии в пломбированном вагоне и грозит России еще одной революцией. И узнала того, кто в ее сне звал людей к кровопролитию. А потом, уже в Тобольске, услышала, что штабом этих страшных людей под названием «большевики» стал Смольный! И с тех пор она постоянно готовила себя к смерти.
Но случилось так, что она осталась жива, а другие-то?! А ее семья?!.
«Выписка из протокола № 1 заседания Президиума ВЦИК по поводу расстрела Николая II
18 июля 1918 г.
Дунаев взял коробочку со стола, рассмотрел. Это были памятные карты, выпущенные Александровской мануфактурой в 1913 году к трехсотлетию дома Романовых.
На коробочке и на карточных «рубашках» был изображен пеликан, кормящий птенцов. Надпись гласила: «Себя не жалея, питает птенцов».
Павлик Подгорский пояснил, что кормит пеликан их мясом своего сердца.
– Подразумевалось, что доход от продажи этих карт будет обращен в доход Воспитательного дома – на пользу сирот и подкидышей, – уточнил он. – Ну как тут не вспомнить Николая Семеновича Лескова! Читал рассказ «Интересный мужчина»?
Дунаев с досадой качнул головой, и Павлик насмешливо процитировал:
– «Сели под вечерний звон «резаться», или, как тогда говорилось, «трудиться для пользы Императорского Воспитательного дома». Потом сочли, что рисунок слишком уж фарисейский, и заменили в других выпусках на картинки смыслом попроще, хотя цветом поярче: воинские доспехи, охотничье снаряжение, ну и знаки всех четырех мастей.
Дунаев знал, что в честь празднования юбилея императорского дома был устроен грандиозный бал-маскарад, на который собралось 390 человек. Об этом в свое время без умолку трещали все газеты. Гости были наряжены в костюмы царей и цариц, князей и княгинь, бояр и боярынь, стрельцов, воевод и крестьянок допетровской Руси. Знаменитейший Сергей Соломко нарисовал эскизы костюмов, а сшили их лучшие портные империи. Некоторых знатных гостей бала позднее изобразили в виде карточных персонажей.
Коробочка выглядела как новая, однако видно было, что ее все же открывали и колоду перебирали. Именно перебирали, а не тасовали. После перетасовки все карты лежат как попало, ну а здесь был определенный порядок.
Открыв коробочку, Дунаев спросил Подгорского, рассматривали они с Людмилой Феликсовной карты или нет, однако оба решительно возразили:
– Разумеется, нет. Нам и в голову не пришло!
И когда Дунаев вытащил карты из коробочки, а потом развернул папиросную бумагу, которой они были окутаны, Павлик и Людмила Феликсовна уставились на них с великим любопытством.
– Вот это покойный император, – сразу сказал Павлик, увидев карту, которая лежала первой.
Это был червонный король.
– Его императорское величество? – удивился Дунаев. – Не очень-то похож.
– И тем не менее, – возразил Павлик. – Это именно его маскарадный костюм – одеяние царя Алексея Михайловича. А что лицо не слишком похоже, так ведь это могло посчитаться оскорблением, если бы божиею поспешествующею милостию Николай Вторый, император и самодержец Всероссийский[31], оказался изображенным в виде карточного короля.
В голосе его отчетливо прозвучала насмешка.
Дунаев слегка повел бровями и глянул Павлику прямо в глаза. Ничего не сказал, только посмотрел пристально. Павлик не отвел взгляда, но удовлетворенно кивнул:
– Я нарочно. Хотел проверить, не изменился ли ты.
– Нет, – слегка качнул головой Дунаев, – я не изменился.
– И ты по-прежнему считаешь, что Россия, лишившись государя, осталась обезглавленной?
– Да, я считаю именно так, – подтвердил Дунаев, не понимая, с чего вдруг Павлику взбрело в голову устраивать ему эту проверку.
– Самое ужасное, что он сам обезглавил свою страну, – вздохнул Подгорский.
– Он за это поплатился, – пробормотал Дунаев, стараясь, чтобы голос его не дрогнул. Ужасное убийство бывшего императора и его семьи: жены, сына и этих бедных девочек, с которыми некогда дружила Вера и которые теперь стали близки Дунаеву, как родные сестры, не забывалось, и любой разговор на эту тему вызывал нервную дрожь, справиться с которой удавалось не сразу.
– Эта смерть всегда будет лежать страшным, черным клеймом на большевиках, – взволнованно воскликнул Павлик, но тут же опасливо оглянулся, хотя в квартире были только они трое, а толстые стены не выпускали наружу ни звука.
– На их гнусной своре! – пафосно добавила Людмила Феликсовна, хищно присвистывая при этом на всех «с», но тут же уютно зевнула: – Пойду спать. Очень устала! Вы, Володенька, устраивайтесь здесь, в столовой, на этом диване. Можете считать себя в своей родной famille[32] и располагать нашим домом как своим. Сожалею, но колонку для вас в ванной истопить нечем – Павлик так и не принес дров. Придется холодной водой умыться. Bonne nuit, mes enfants[33].
– Да уж, мне было не до дров, – согласился Павлик. – Bonne nuit, maman[34].
Хоть Дунаев и чувствовал себя у Подгорских неуютно и неловко, все же он решил воспользовался приглашением: идти все равно было некуда.
Он снова взялся за карты. Вслед за червонным королем в колоде лежала червонная дама – красавица в нарядном кокошнике.
– А вот это – великая княгиня Ксения Александровна, – пояснил Павлик. – Трефовой дамой стала великая княгиня Елизавета Алексеевна, трефовым валетом – великий князь Михаил Александрович. Царство этим двум небесное, а Ксения Александровна, говорят, жива: она вместе с мужем и вдовствующей императрицей Марией Александровной успела уехать в Крым. Там же и Юсуповы… Повезло им! Наверняка удастся уйти за границу!
Павлик не без зависти вздохнул и продолжил:
– Бубновый валет – великий князь Андрей Владимирович, кузен государя: в костюме сокольничего.
– Откуда ты все эти подробности знаешь, кто именно изображен? – удивился Дунаев. – Лица все-таки не слишком похожи. Некоторые вообще не похожи!
– У нас была великолепная книга, выпущенная к трехсотлетию дома Романовых, – пояснил Павлик. – Фотографии, цветные иллюстрации… не оторвешься рассматривать! У Инзаевых такая тоже была. Странно, что ты ее не видел. Потом, когда начался этот сумасшедший дом, когда по квартирам пошли с обысками, мы с Кирой наши библиотеки перешерстили и все опасное вынесли в дровяники, зарыли там в укромных углах и заложили полешками. Надеялись, что когда-нибудь достанем.
Он тяжело вздохнул и вдруг спросил:
– А ты, Володя? Как ты думаешь, достанем мы эти книги?
– Так ведь Кира убит, – пробурчал Дунаев.
– Но я еще жив! – с нажимом проговорил Павлик. – И ты жив. Как думаешь – достанем?
Дунаев помолчал. Потом выдавил:
– Думаю, нет.
– Та-ак… – протянул Павлик. – Что, тоже скажешь – погибла Россия?
– Погибла, – угрюмо кивнул Дунаев. – И некому ее воскрешать. Неужели ты не замечаешь, что нашему народу уже все равно, в какой стране жить? Будет им править монарх, Учредительное собрание, Советы – да все едино, лишь бы кормили досыта. Я сегодня проходил мимо столовой для советских служащих на Невском. Заглянул в дверь из любопытства. Там подавалась какая-то темная бурда с нечищеной гнилой картофелью[35], сухая как камень вобла, хлеб из опилок… И люди это ели. Ели, сидя за липкими от грязи столами, все ели эту тошнотворную отраву из оловянных чашек оловянными ложками. Потому что больше нечего есть! Негде взять другое! Знаешь, кого я там видел, в этой столовой? Баронессу Врангель! Марью Дмитриевну Врангель! Мать главнокомандующего Белой армией!
– Да, я слышал, что ее чудом не уничтожили. Муж в Ревеле, а она на советской службе, – пробормотал Павлик.
– Она все это ела, ты понимаешь? – подался Дунаев вперед. – Ела! Брала талоны у власти на право питаться этими отбросами. И это – белая кость, голубая кровь!
– Так что же, старухе с голоду подохнуть? – зло спросил Павлик. – Если белые, которых возглавляет Врангель, не могут взять власть, его матери что делать?! Надо как-то выживать.
– Вот и я о том же, – вздохнул Дунаев. – И весь народ о том же. Большевики хоть как-то кормят. И с ними сживутся! Не сразу, но постепенно. Еще и благодарить будут за то, что хоть какие-то куски швыряют, за то, что
– Ты прав в одном, – резко ответил Павлик. – В том, что у народа приутихла ненависть к этим тварям, которые ввергли Россию в бездну, которые убили их государя и его семью. Притупилась. А если бы она горела, если бы была по-прежнему востра… и если бы еще не ходили разные нелепые слухи…
– Какие слухи? – спросил Дунаев вяло, чувствуя, что у него начинают слипаться глаза.
– Да всякая ерунда о том, что большевики кого-то из государевой семьи помиловали, что кому-то удалось скрыться. Ходят слухи об удачном побеге из плена кого-то из великих княжон. Но ведь это полная чушь! Я доподлинно знаю, что все трупы были обезглавлены, головы заспиртованы и доставлены в Кремль. Вот о чем надо постоянно напоминать народу! О том, что перед смертью несчастные девушки и сама государыня были изнасилованы, и один из негодяев даже похвалялся, что теперь может умереть спокойно, потому что имел саму императрицу. Вот что должно постоянно звучать по всем городам и весям, чтобы пробудить ненависть народа!
– Не может быть, – пробормотал Дунаев недоверчиво. – Не может быть, чтобы большевики дошли до такой гнусности!
Павлик резко встал:
– В наше время все может быть. Я читал сообщение Дитерихса[36] об этом. Я ему верю! Но сейчас и в самом деле пора спать. Сегодня мы уже больше никому и ничем не поможем. Ни Верочке бедной, ни России. Подушку и одеяло я тебе дам.
Подушка была тощая, одеяло колючее, но больше всего мучили воспоминания о Вере и о том, что рассказал Павлик об участи императорской семьи. Это звучало чудовищно, однако Дунаев понимал, что Павлик прав и большевики впрямь способны на все.
Он заснул нескоро, однако спал как убитый, без сновидений, никаких неудобств не замечая, только изредка сползая со скользкого дивана и, не пробуждаясь, машинально возвращал тело на место.
Проснулся Дунаев ни свет ни заря и не сразу сообразил, где он находится и на чем таком скользком и холодном лежит. Ах да, заночевал у Подгорских…
Итак, уход за границу откладывался до тех пор, пока Дунаев не исполнит того, в чем поклялся себе. А поклялся он найти убийцу Веры – найти во что бы то ни стало! У него был только один след: карточная колода, найденная Подгорскими в кармане серого пальтишки, которое они продолжали называть с застарелой высокопарностью манто. Мать и сын в один голос уверяли, что по карманам они не лазили – колода торчала из одного из них. Впрочем, даже если и лазили, Дунаеву это было бы только на руку: ведь они могли найти что-то еще, что навело бы на убийцу. Но там не оказалось ничего, или Подгорские ничего не заметили, а теперь время было упущено.
Дунаеву приходилось слышать, что милиция в Петрограде практически бессильна справиться с разгулом преступности, ее сотрудники, в большинстве своем, относятся к делу совершенно наплевательски, но вот ведь злобная ирония судьбы: по соседству с домом случайно оказались какие-то дотошные и отнюдь не мешкотные милиционеры, которые и труп увезли быстро, и квартиру заперли и опечатали. Дунаева эта бумажка с размазанной печатью Петроградского Совета не остановила бы, однако дверь пришлось бы ломать. Ее ведь не только заперли и опечатали, но и заколотили двумя плашками крест-накрест.
Дунаев удивился, что милиция, оказывается, так печется о сохранности следов преступления, однако не начинает следствия немедленно. Подгорские пояснили, что следствия может вообще не быть, а печать и доски охраняют имущество в опустевшей квартире. Оно будет или реквизировано, а потом выморочное жилье превратят в так называемую коммуну и заселят многочисленными пролетариями, или все вещи останутся на месте: новым хозяином и их, и самой квартиры окажется какой-нибудь комиссар с семьей. О таких случаях в Петербурге ходили многочисленные слухи, и, в общем, всем уже было понятно, что всеобщее равенство (égalité, как выразилась бы любительница французского языка Людмила Феликсовна Подгорская) – не более чем пропагандистский миф большевиков.
Поразмыслив, Дунаев решил дверь не ломать. Это не обойдется без шума, его увидят другие соседи, а не только Подгорские, и это может оказаться опасным и для них, а не только для самого Дунаева, который совершенно не хотел попадать в руки чекистов. Так что пока в его распоряжении оставалась только карточная колода, и это был единственный след, который мог навести на убийцу.
Он потянулся к кухонному табурету, поставленному у изголовья вместо ночного столика, и опять чуть не свалился с дивана, набитого конским волосом и именно потому ужасно скользкого. Нашарил спички и зажег оставленный ему хозяевами огарок. Посмотрел на часы. Оказывается, уже почти семь. В былые времена город в это время полнился звуками, среди которых отчетливее всех звучало шарканье по мостовой и тротуарам дворницких метел. Теперь дворники, очевидно, были ликвидированы как класс. Дунаев с тоской вспомнил, каким невыразимо заброшенным и опустевшим выглядел Петроград вчера днем. Особенно ужасное впечатление производили улицы, идущие от вокзала, – с этими грязными, покрытыми облупленной штукатуркой домами. Полтора года назад здесь все было другим. Но если большевики умудрились так изгадить Петроград за столь малое время, что же станется с ним лет через пять? И что станется со всей страной?
Дунаев вздохнул, мысленно перефразируя Некрасова: «
«Тебе» – это значило, Верочке, ну а «мне» значило – ему, Дунаеву.
Он уже не в первый раз спокойно подумал о смерти. Странные были у него предчувствия насчет того, что не заживется он на этом свете! Впрочем, это его не слишком волновало, и если он просил у Бога отсрочки, то лишь для того, чтобы успеть увезти любимую женщину из России. Однако теперь суть его молитвы изменилась: он просил дать ему время найти убийцу Веры и отомстить.
Огарочек затрещал, прервал его задумчивость, и Дунаев невесть в который раз принялся рассматривать карточную колоду, которая была выпущена в честь трехсотлетия дома Романовых.
Дунаев не сомневался, что карты принадлежали Верочке. Наверняка она купила колоду у букиниста (несколько лотков со старыми книгами Дунаев успел заметить во время своих блужданий по Петрограду) или сохранила с прежних времен. Скорее всего, обменявшись с этой «лучшей подругой» одеждой, она переложила карты из кармана «малахая» в карман пальто.
А впрочем, с таким же успехом эта колода могла принадлежать и убийце, которая не успела или забыла ее забрать.
Лучшая подруга… и Людмила Феликсовна видела ее раньше… Что же за подруга такая? Дунаев попытался вспомнить прежних Верочкиных подруг, но, как ни странно, никто не приходил на ум, кроме бывшей фрейлины императрицы Риты Хитрово и бывшей великой княжны Ольги Николаевны. Однако Рита – тонкая, высокая, гораздо выше, чем Верочка и «убивца», которые были маленького роста. Ольга Николаевна тоже была довольно высокой, в мать пошла, в Александру Федоровну, да и нет ее больше на свете, бедняжки Ольги: застрелена в Екатеринбурге, в доме Ипатьева, вместе со всей семьей.
И Дунаев в очередной раз с тоской и ожесточением подумал, что если бы у Временного правительства хватило сил удержать «русский бунт, бессмысленный и беспощадный», остановить большевиков, если бы Россия стала пусть не монархией, а хотя бы мирной республикой, то отрекшегося императора Николая Романова все равно следовало бы поставить к стенке, причем публично, на Дворцовой площади или даже на Красной, на Лобном месте! – за предательство собственного государства и собственного народа. Но семья его не должна была пострадать, ибо жена, сын, дочери – такие же несчастные жертвы его безволия, как и сама Россия!
Нет, не о том он думает сейчас. Россию он спасти уже не в силах. Но отомстить за Верочку – очень, может быть, сумеет.
Подруга, лучшая подруга…
Интересно, кто еще из жильцов видел Верочку в компании с маленькой девушкой в сером пальто? Может быть, ее кто-нибудь знает? Кому-нибудь известно, где она живет?
Дунаев вспомнил, как мчался за ней. Человек в случае опасности бежит в сторону дома. Девушка исчезла из глаз где-то неподалеку от Гороховой. Когда рассветет, надо обойти там все проходные дворы. Вдруг найдется какой-то след?
Вчера Дунаев проклинал себя за то, что инстинкт гончего пса не дал ему вовремя прийти на помощь Вере. Теперь он проклинал себя за то, что подавил этот инстинкт, не дал гончему псу пуститься по кровавому следу, пока тот был еще горячим. Да еще Сафронов путался под ногами…
Сафронов! Надо расспросить его. Вдруг он видел некую особу в сером, приметил, откуда она приходила.
Да нет, если бы видел, сказал бы об этом еще вчера. Однако ведь вчера эта тварь была одета в черный «малахай», Сафронов же не знал, что она оставила в Верочкиной квартире свое серое пальто.
А ведь должен был видеть! Он же видел раненую Веру с ножом в груди.
Дунаев резко сел, стиснув в руке карты.
Как же так? Вот Сафронов идет к Вере, дверь распахивается, «убивца» выбегает, Сафронов заглядывает в прихожую, видит Веру с ножом в груди, тут выскакивает «убивца», пробегает мимо него, Сафронов приходит в себя и бросается в погоню.
А кстати, как он мог разглядеть нож? В прихожей Инзаевых что, горела свеча? Ведь на лестничной площадке темно: все окна в парадном заколочены. У Подгорских была лампа – Павлик сказал, что чуть не выронил ее от потрясения. Или Сафронов чиркнул спичкой? Ну, видимо, так.
Итак, нож торчит в груди Веры.
На крик Сафронова выбегают Павлик и его маман, практически сразу заглядывают в квартиру Инзаевых и видят рваную рану в груди Веры, а ножа не видят.
Значит, его кто-то вытащил в этот коротенький промежуток времени.
Кто? Павлик и Людмила Феликсовна? Но зачем им уверять, что они не видели ножа? Или Сафронову только показалось, что нож был? Или… или в квартире кто-то оставался? Кто-то другой, кто и вытащил нож, когда Сафронов уже бросился вслед за «лучшей подругой», а Подгорские еще не вошли?
Зачем вытащил? Да затем, что он мог привести к убийце.
Ах, до чего жаль, невыносимо жаль, что Дунаев не поднялся тогда в квартиру! Вера была уже мертва, это понятно, но он хотя бы увидел, как она лежала, по ее позе он определил бы, откуда и с какой силой был нанесен удар.
Дунаев вдруг отшвырнул колоду, закрыл лицо руками.
Тебе жаль, что ты не поднялся в квартиру? Что ты не увидел мертвую Верочку? Что не определил, как был нанесен удар? Тебе жаль? Да ты человек или в самом деле проклятый сыскной пес?!
Слезы начали жечь глаза, но Дунаев понимал, что воли им давать нельзя. Если хлынут – не остановишь, не соберешься с силами, а ему нужны, нужны силы!
– Да, я в самом деле проклятый сыскной пес, – пробормотал Дунаев. – И если завтра найду след и встану на него, то с этого следа я уже не сойду, пока не доберусь до этой твари и не перегрызу ей горло. Богом клянусь! Верочка, слышишь? Не сойду со следа, пока не отомщу за тебя!
Дунаев аккуратно собрал рассыпавшиеся карты в коробочку, поднялся с дивана, свернул одеяло и положил его на подушку. Сейчас он умоется и потихоньку уйдет… вернее, выскочит, стараясь не глядеть на Верину дверь.
Может быть, вернется к Подгорским на ночь, а может быть, и нет. Он не загадывал вперед, но точно знал, что намерен делать. Сначала надо отыскать в дворницкой Сафронова и как следует его расспросить. Потом пойти туда, где вчера исчезла девушка, и облазить там все дворы. Но прежде всего Сафронов, к которому надо спешить. Дунаев вспомнил, как тот говорил начальнику караула: «Завтра опять пойду горбатиться в пользу мировой революции».
Возможно, он уже ушел. Но все-таки есть надежда, что нет. Надо торопиться!
Убийство Столыпина – это был только первый признак надвигающегося кошмара. Вторым стала война.
Поделиться книгой: