Помоги проекту - поделись книгой:
– Язви тя в душу! – проворчал Файка. – Прям ухайдакать меня готов ни за что ни про что! Пошутить нельзя! Угомонись, видал я эту серую пальтушку. Жаль, не знал загодя, что чрез нее погибнет Вера Николаевна.
Дунаев так и вцепился в плечо Файки:
– Где видел? Когда?
– Отпусти! – взвизгнул Файка с искаженным лицом. – Клешня железная! Больно!
Дунаев с трудом разжал пальцы:
– Ладно, извини. Рассказывай. Но будешь солому жевать – пеняй на себя!
Файка посторонился, старательно потирая плечо, однако, похоже, смекнул, что дальше придуриваться не удастся, и заговорил:
– Знаешь тех малахольных, которые на углу Литейного и Невского стоят и раскладывают на всякие одеяла или вытертые ковры старые книжки?
– Букинисты, что ли? – насторожился Дунаев.
– Во-во, – кивнул Файка. – Букинисты, ага! Продают, значит, этот пыльный мусор. Ну, дурь необоримая! Кому все это нужно?! Хотя находятся болваны, которые эти книжки покупают. По рожам видно – голодают-холодают да нищенствуют, шоша да ероша… – Покосился на Дунаева и уточнил: – Бедней бедного, по-вашему ежли сказать, а все же выкладывают последние деньги за бумажное барахло! Я знавал в Питере людей, которые этой дрянью печки топили, да и правильно: что с ними больше делать, с книжками, коли пальцы от холода сводит? Честно скажу тебе, Леонтий Петрович: мне было тошно даже глядеть и на тех дурней, что продавали, и на тех, что покупали, оттого мимо этаких заплесневелых ошметков старого мира я завсегда на рысях пробегал, а тут увидел Веру Николаевну и приостановился. Хотел поздравствоваться, да она была не одна. Рядом топталась девка в серой пальтушке и черном платке – такая же маленькая росточком, как и Вера Николаевна, – и еще какой-то буржуй лет сорока. Крепкий такой, в плечах широкий. Глаза узкие, словно у вогула[40]… ну, у нас на Северном Урале они живут, – пояснил Файка, – только у вогулов глаза темные, а у этого буржуя они светлые были, вострые такие: словно бритвой резали всякого, на кого ни взглянут. Любопытно мне стало – кто такой? Не из нашего он дома.
Дунаев чуть не поперхнулся: для этого «пролетария» дом на набережной Фонтанки, значит, уже свой?! – но ничего не сказал, только кивнул, побуждая Файку к дальнейшему рассказу. Тот, впрочем, уже вполне разошелся:
– Там народу немало было – на Невском да Литейном его всегда побольше, чем на других улицах: тут не только малахольные книжники свой мусор норовили продать, но и другой народ торговал у кого что было. При этом все опасливо косились по сторонам: не налетят ли милиционеры, а то, храни бог, чекисты? Мало того, что лапы свои загребущие на товар наложат, да еще и самого торговца как спекулянта к стенке швырнут, не разбираясь, в самом ли деле он чужим с выгодой для себя торгует, или свое, последнее, вытащил на продажу!
– Ближе к делу, – буркнул Дунаев. – Чекисты и спекулянты меня сейчас не интересуют.
– Не погоняй, коли не запряг! – обидчиво бросил Файка. – Я почему про народ заговорил? Потому что смог за спинами к Вере Николаевне и к этим, что с ней были, поближе подойти.
– А зачем? – удивился Дунаев.
– Да они не просто так книжки смотрели, а покупали что-то. Меня так и разобрало посмотреть, что. Ну я и подкрался.
– И что же они покупали? – спросил Дунаев, уже предчувствуя, каким будет ответ.
– Картишки, – ухмыльнулся Файка. – Колоду карточную. Небось решили вечерком от нечего делать в «дурака» перекинуться или в «пьяницу». А может быть, барышни на суженых вздумали погадали, а то и пасьянсы разложить, как это у бывших раньше водилось.
– Та-ак… – выдохнул Дунаев.
– Этот, как его, букинист заломил, видать, цену непомерную, а буржуй начал торговаться. Букинист аж руками всплеснул: мол, чего сбивать цену? Этакого, гырт, товара нынче днем с огнем не найдешь! Это ж первый выпуск! С великаном!
– С каким еще великаном? – озадачился Дунаев.
– Вот и я недокумекал, с каким, – развел руками Файка. – Я издаля только загогулину какую-то серую разглядел на коробочке.
– Не с великаном, а с пеликаном! – наконец сообразил Дунаев. – Это птица такая. Ладно, не в том суть, дальше рассказывай.
Карты те самые, которые были найдены Подгорскими, размышлял он. Значит, Файка видел, как «убивца» их покупала… Интересно, помнит ли он, у какого именно букиниста? Может быть, тот знает спутников Веры? Случайные люди – особенно в это лихое время! – такой товар не покупают. Обычно это постоянные клиенты. И если отыскать букиниста, возможно, удастся выйти на след!
А Файка между тем продолжал:
– Тут слышу, Вера Николаевна гырт: «Не торгуйтесь, Петр Константиныч! Это для Наты память, да какая!» Тогда буржуй пачку денег и выложил. Малахольный букинист ему колоду подал, а тот ее девке в серой пальтушке передал. Она его в щеку чмок да в другую чмок: спасибочки, мол!
Так…
Дунаева от волнения бросило в жар, он расстегнул свою потертую бекешу, размотал шарф. Вот это добыча! Появилось два имени: Петр Константинович и Ната. Значит, убийцу зовут Натальей! Он попытался припомнить, была ли среди Верочкиных подруг девушка с таким именем, но не смог. Впрочем, это ничего не значило: отнюдь не со всеми ее подругами был Дунаев знаком.
– Может быть, ты запомнил букиниста? – спросил он с надеждой, но Файка уныло вздохнул:
– Запомнить-то запомнил, да много ль в том проку? Убили его, бедолажного.
– Кто? – изумился Дунаев.
– Да кто больше, как не дед Пихто? – зло оскалился Файка. – Вот только что все было тихо-спокойно, вдруг бах-бабах – налетели чекисты с облавой. Народ врассыпную бросился, те ну стрелять, вот букиниста и сшибло одной пулею.
– А те люди? А они? – выдохнул Дунаев.
– Чо так переживашь? – ухмыльнулся Файка. – Знамо дело, убежали живые и невредимые, коли потом убивца, Ната эта, Вере нашей Николаевне нож под сердце всадила!
– Куда убежали? Не заметил? – подался вперед Дунаев, и Файка обеспокоенно попятился:
– Да не наскокивай ты на меня, что кочет на хохлатку! Мне там не до заметок было, когда пуляли со всех сторон! Они в какой-то проулок – шмыг, не приметил, в какой, а я со страху одурел и понесся вдаль по Литейной. Навовсе голову потерял, чесал так, будто пятки скипидарьей смазал. Вдруг споткнулся, упал – с перепугу аж-даж решил, что догнала меня таки пуля, хотя уже удрал так далеко, что навряд ли такое могло случиться. Знать, просто споткнулся. А как поднялся – глядь, те трое впереди идут, отпыхиваются! И Вера наша Николаевна, и Петр энтот Константиныч, ну и Ната. Барышни впереди, а он заследом – прикрывает, значит, отход по всем правилам. Они идут, поспешают, не оглядываются, а он взглядом то и дело – зырк да зырк! Квартал еще прошли до Кирочной, там и свернули.
– Квартал еще прошли? До Кирочной? И ты целый квартал за ними, что ли, шел? – удивился Дунаев. – Но зачем? Почему?
– Никуда я не шел, – обидчиво поджал губы Файка. – Что я, пес охотничий, выслеживать их?
Дунаев не сомневался, что Файка врет. Конечно, потащился вслед за Верой – скорее всего, из праздного любопытства. Но сейчас это было не важно. Главное – узнал он, где живет «убивца» по имени Ната.
– Ты видел, в какой дом они вошли? – спросил он, затаив дыхание, однако Файка качнул головой:
– Нет. Покуда я до угла доплелся, они как в воду канули.
– А, черт… – просвистел сквозь зубы Дунаев. – Ладно, и на том спасибо. Ну, я пошел.
– Далеко? – насторожился Файка. – Уж не на Кирочную ли?
– А ты что за спрос? – съехидничал Дунаев.
– Дык как же?! – развел тот руками. – Разве ж я не человек? Разве ж мне неохота тебе подсобить убивцу изловить?! Как ты их искать будешь, Нату с ее буржуем, если ты их видеть не видывал? Они мимо пройдут – ты и не чихнешь! А я их лица рассмотрел! У меня глаз вострый!
– Ну да, буржуя ты описал очень выразительно, – вынужден был согласиться Дунаев. – А девушка? Какая она из себя? Что маленькая, я и сам знаю, а лицо? Лицо у нее какое?
Файка отвел глаза:
– Лицо да лицо. Какие у девок лица? Глаза… светлые такие. Волос русый. Да ладно, пошли! Коли увижу, сразу знак подам.
И он метнулся к выходу из Казачьего переулка.
Дунаев поспешил следом.
Верховцев начал работу со «второй Семьей» почти сразу после вступления Столыпина в должность министра внутренних дел. Тогда у них состоялась приватная беседа – и Верховцев приступил к делу.
Очень немногие знали, что спокойный и сдержанный присяжный поверенный[43] Петр Константинович Бойцов (это была его настоящая фамилия, а документы Верховцева он раздобыл себе только после Февральской революции) на самом деле состоит секретным сотрудником при Отдельном корпусе жандармов. Формально он подчинялся генерал-лейтенанту Курлову, фактически – премьеру Столыпину.
Для этого имелись свои причины. С Петром Аркадьевичем они были троюродными братьями по материнской линии, и после смерти родителей Петр Бойцов воспитывался в семье Столыпиных. Он был на десять лет младше своего тезки (отчего в семье их называли Петька-меньшой и Петька-старшой), однако Петр Столыпин относился к нему не свысока, а как к равному. Во многом Петька-меньшой был Петьке-старшому даже ближе, чем родные братья – Михаил и Александр.
После гибели на дуэли Михаила Столыпина, который на смертном одре завещал Петру жениться на его невесте, Ольге Борисовне Нейдгард, тот никак не мог решиться сделать ей предложение. Почти в отчаянии он спросил тезку, как ему быть и что делать. Петька-меньшой с наивностью, свойственной двенадцатилетнему мальчику, ляпнул: «Женись! Ольга Борисовна – фрейлина ее величества Марии Федоровны! Ты всегда будешь рядом с императором!»
Слова эти оказались пророческими, хотя «рядом» Петр Столыпин оказался не с царствующим в то время Александром III, а с его сыном – Николаем II.
В 1906 году Петр Аркадьевич Столыпин, тогда саратовский генерал-губернатор, был вызван в Царское Село телеграммой за подписью императора. Николай II сказал, что пристально следил за его действиями в Саратове и, считая их исключительно выдающимися, назначает его министром внутренних дел.
К тому времени на жизнь Столыпина покушались уже четырежды. Он не мог не понимать, что новая должность связана с огромным риском для жизни. Особенно если учесть, что двое из его предшественников на этом посту – Сипягин и Плеве – были убиты революционерами. Многие чиновники отказывались занимать ответственные посты, боясь покушений, поэтому понятно, почему Столыпин отказался.
– Тогда я вам приказываю принять этот пост! – заявил император, и Петру Аркадьевичу ничего не оставалось, как склониться перед волей государя.
Что входило теперь в его обязанности? Он ведал управлением делами почты и телеграфа, губернскими и уездными администрациями, пожарными частями, страхованием, медициной, местными судами… в числе прочего отвечал за работу тюрем и мест ссылок, а также за работу государственной полиции. Таким образом, в его ведении – хоть и не в прямом подчинении – находился и Отдельный корпус жандармов.
В то время непосредственно корпусом командовал барон Таубе. Именно с ним Столыпин начал разговор о том, что необходимо воскресить традицию по обеспечению безопасности императорской семьи, возникшую еще во времена Александра II. Именно тогда появились так называемые поезда-близнецы, которые обеспечивали «прикрытие» царя, постоянно меняясь местами на железной дороге с подлинным царским поездом. Но создать дублирующий поезд – это было еще полдела! Туда назначался специальный персонал из числа комнатной челяди, которой следовало постоянно мелькать в окнах вагонов, придавая им вид вполне обжитых и наполненных людьми. Конечно, внутреннее убранство поезда-дублера было гораздо скромнее подлинного императорского, однако внешне они выглядели практически одинаково.
Вообще-то второй императорский поезд был построен уже в 1905 году, еще до вступления в должность Столыпина, однако выходил он на линию лишь от случая к случаю. Петр Аркадьевич потребовал ввести его использование в обычай. И выдвинул еще одно категорическое требование: найти – или создать! – двойников императорской семьи.
Столыпин предвидел, что террористические акты будут совершаться все чаще. Он трезво оценивал возможности Отдельного корпуса жандармов, и не слишком высоко – способности его руководства. Барон Таубе назвал эту инициативу безумием, несмотря на то, что произошло в 1907 году.
Тогда был открыт эсеровский заговор против императора и великого князя Николая Николаевича. Преступники сначала искали возможность проникнуть во дворец, а когда это не удалось, принялись собирать сведения о маршрутах следования императора и готовить боевиков, способных метнуть в царский поезд бомбу или напасть на Николая II и его дядю с кинжалами и пистолетами. Наконец некто Наумов решился исполнить теракт. Он намеревался поступить в придворную капеллу, чтобы выстрелить в государя во время церковной службы, а два его сообщника, Никитенко и Синявский, планировали заложить бомбы под царским кабинетом. Заговор был открыт буквально в последние минуты, и никогда еще жизнь императора не находилась в такой опасности.
Несмотря на это, Таубе отверг идею Столыпина, возразив, что надо просто-напросто усилить охрану царя и его семьи, а также тщательней проводить предварительный обыск всех тех мест, где может оказаться император.
Столыпин не стал его переубеждать – он просто принял на службу Петра Бойцова и наделил его особыми полномочиями секретного сотрудника, который был занят почти исключительно одним делом – созданием семьи-дублера.
Уже в сентябре 1906 года Столыпин получил пост премьер-министра, однако он не оставлял своим вниманием работу Отдельного жандармского корпуса, хотя генерал-лейтенант Курлов, пришедший на смену барону Таубе, относился к деятельности Бойцова с таким же скепсисом, как и его предшественник. Курлов свято верил в систему агентов-провокаторов, и его гордостью был агент Аленский (настоящее имя Дмитрий Богров), который выдал охранке немало анархистов и эсеров, получая в месяц до 150 рублей – немалые деньги в ту пору! Однако именно Дмитрий Богров, этот проверенный, хваленый агент, стрелял 18 сентября 1911 года в премьер-министра Столыпина и смертельно его ранил. Курлов был немедленно отправлен в отставку, но вернуть Петра Аркадьевича это не помогло.
Его гибель потрясла Бойцова.
То, что в тот вечер в киевском театре оказалась семья государя, которая тоже могла погибнуть, стало для него последним, самым веским доводом: он должен, обязан продолжать делать то, что ему завещал брат.
Ему благоприятствовало то, что сменявшие один другого командующие Отдельного корпуса – генерал-лейтенант Толмачев, генерал-майор Джунковский и генерал-лейтенант граф Татищев – понимали всю ее важность и если не помогали, то и не мешали Бойцову.
Эта кропотливая работа заняла четыре года. Бойцов тщательно подыскивал людей, имевших максимальное портретное сходство с членами императорской семьи, детей и взрослых, заменяя их по ходу дела другими – прежде всего потому, что дети, которые в пять лет казались совершенными близнецами маленьких великих княжон или наследника, через два-три года неузнаваемо менялись. Постоянными членами этого семейства оставались только Федор Степанович Филатов и его жена Надежда Юрьевна, внешне необычайно похожие на императора и императрицу. Их познакомил Бойцов, за что они были ему благодарны всю жизнь, ибо получилась счастливая пара, воодушевленная идеей служения государству вообще и императорской семье в частности. Они были ярыми монархистами, не зараженными никаким фрондерством или так называемыми свободолюбивыми идеями. Правда, брак этот оставался бездетным, однако в разное время – благодаря усилиям Бойцова – их семья пополнялась разными детьми, которые должны были исполнять роль царских детей. Их брали в приютах, а в случае изменения внешности, которое могло наступить с возрастом, передавали в другие бездетные семьи, хорошо обеспечив их будущее.
В 1914 году семья Филатовых сформировалась полностью, и можно было надеяться, что внешность двойников Ольги, Татьяны, Марии, Анастасии и Алексея не слишком изменится с годами – в крайнем случае, поможет грим.
То, что Алексей страдал редкой «викторианской болезнью» – гемофилией, а двойника с таким недугом отыскать не удалось, особого значения не имело. Главным была общая – очень тщательная! – подготовка детей и воспитание их для того, чтобы они смогли как можно правдивей сыграть свои роли.
И они их играли! В ситуациях, когда невозможно было избежать присутствия императорской семьи на публике, но при этом реально существовала опасность террористического акта, на сцену выходили Филатовы. После начала войны в Ставке появлялись то подлинная царская семья, то двойники, и подмены пока никто не замечал.
Однако, на счастье, ни одного покушения больше не произошло. Возможно, на убийц отрезвляюще действовала царская охрана. Однако у Бойцова не раз появлялись подозрения, что заговорщиков кто-то информирует о том, что подлинные члены императорской семьи могут быть заменены дублерами. С ним работали всего трое: Подгорский, Гадлевский, Бородаев, – и это были полностью проверенные люди, он не мог не доверять им. Его беспокойство было основано большей частью на интуиции, а не на фактах, и все же он не мог избавиться от тревоги.
Кирочная была пуста, словно вымерла. Только напротив длинного дома с табличкой «22» маячил какой-то мальчишка в пыльном тряпье и калошах на босу ногу.
Дунаев с тоской смотрел на дом. Он звался раньше доходным и принадлежал знаменитому промышленнику Алексею Мещерскому, которого кто-то называл самым честным и прогрессивным промышленником России, а кто-то презрительно честил «этим дельцом». Вера дружила с его младшими дочерьми, Ниной и Таней, которые между собой как раз были не слишком дружны, а потому с Верой встречались поодиночке. Кажется, еще зимой 17-го года Мещерский развелся, женился снова и переехал в Москву, оставив дом первой жене и девочкам. Кому он теперь принадлежал, что сталось с Ниной и Таней, Дунаев не представлял, однако подумал, что они, если все еще живут здесь, могли видеть человека, напоминающего по описанию «буржуя», и девушку, похожую на Нату. Он напряг было память, пытаясь вспомнить, где именно располагалась квартира Мещерских, как вдруг мальчишка в калошах, который только что позевывал и бестолково переминался с ноги на ногу, заметно оживился и споро двинул к Дунаеву и Файке.
Ноги у него были сине-красные, руки в цыпках, из носу текло, голова замотана женским платком, из-под которого торчали серые от грязи патлы. Такая ребятня, на которую Дунаев смотреть не мог без горькой тоски, называлась нынче беспризорниками и обитала где попало: в подвалах, в разрушенных домах, в мусорных ящиках, в асфальтовых котлах, которые торчали кое-где по улицам, оставшись с былых времен. И не по-детски беспомощны были они, а не по-детски опасны! Тиранили город так же, как взрослые преступники, частенько работая вместе с ними. По характеру они были циничными и порою беспощадными, в душе – уже стариками, но выглядели как дети и очень ловко цепляли на наживку жалости добросердечных ротозеев. Дунаев наслушался историй о них в поезде – опытный попутчик предостерегал его от этих малолеток, которые могли быть чудовищно жестокими, словно бы мстили всем взрослым подряд: и красным, и белым, и пролетариям, и бывшим господам – за то, что они сделали с прежней жизнью, с Россией, а возможно, и с семьями этих осиротевших малолеток.
– Эй, господа-товарищи, не надо ль вам сыпнотифозных вшей? – крикнул беспризорник. – Червонец штука.
– Очумел? – пробормотал Дунаев изумленно.
Поделиться книгой: