Помоги проекту - поделись книгой:
Было суматошно, но не весело. Совсем не так, как бывает дома, в предновогодней Москве.
Одно только радовало: хоть я и на двух колесах, но с утра можно отправляться в путь, можно заниматься делами.
Однажды, путешествуя по Барбадосу, я обратил внимание на серый обелиск при выезде из городка Хоултаун. Высокий четырехгранный столб без единого слова на нем ни о чем не говорил. Достав подробную карту острова, я стал искать место своего нахождения. И среди десятков достопримечательностей, обозначенных на карте цифрами, которые чуть ниже расшифровывались, вдруг обнаружил, что стою на том самом месте, где высадились… английские пилигримы. Они назвали его Джеймстауном — в честь короля Джеймса I, но позже поселение переименовали в Хоултаун — по названию небольшой речушки Хоул, впадающей здесь в море.
Трудно сказать, почему на девяносто лет все, в том числе и испанцы, забыли об этом коралловом клочке суши. Видно, было не до него. И лишь в начале XVII века вспомнили. Но не испанцы, а англичане. Британия, «владычица морей», решила прибрать его к рукам, отправив экспедицию во главе с капитаном Джоном Пауэллом.
Вряд ли британская корона рассчитывала украсить им свое и без того богатое ожерелье — ничем особым Барбадос не был знаменит. Скорее всего, в ней говорил нездоровый колониалистский аппетит. Тем не менее Пауэлл в 1625 году по пути в Англию из бразильского порта Пернамбуку, не встретив никакого сопротивления, причалил свою шхуну «Олива» у берегов Барбадоса. Ровно два года спустя, 20 февраля 1627 года, он же на судне «Вильям и Джон» привез сюда первых восемьдесят англичан-колонистов.
Оставшиеся на острове араваки научили их сажать и выращивать овощи в условиях тропиков, помогали промышлять в море. Хроники утверждают, что жили они в мире и что между аборигенами и пришельцами было даже заключено устное соглашение сроком на два года. По истечении его индейцам обещали возвращение на землю их предков — в Британскую Гвиану (ныне Республика Гайана) с подарками — с топорами, мотыгами, ножами, зеркалами и бусами, что было для них редкостью по тем временам. Как и следовало ожидать, слова своего англичане не сдержали, а превратили араваков в своих рабов.
Барбадос очень быстро становился процветающей колонией, а табак и хлопок, завезенные колонистами, требовали рабочих рук. В еще большей степени их требовал сахарный тростник. На свою голову, можно сказать, привезли его с собой индейцы. Первые же посадки дали прекрасный урожай. Из сока тростника англичане стали вырабатывать напиток, известный сегодня как ром. Отсюда он распространился во все страны Карибского моря.
Но росли плантации тростника — росла и потребность в рабах. И тогда белые плантаторы обратили свой взор на Африку: вот откуда их можно было заполучить почти в неограниченном количестве! Так на Барбадосе появились черные невольники, привезенные в трюмах кораблей. К 1666 году здесь на 8 тысяч белых уже приходилось 50 тысяч негров.
На много километров тянутся посадки сахарного тростника и поныне. Отъехав от обелиска первым колонистам, притормаживаю свой мотоцикл у группы людей, сидящих на кучках срубленных стеблей. Судя по всему, они обедают. Рядом лежат мачете — широкие и острые, как бритва, ножи для рубки сахарного тростника. Подхожу поближе и становлюсь невольным свидетелем разговора.
Речь идет о… независимости Барбадоса. Минуту-другую на меня никто не обращает внимания — продолжают спорить. Спорщиков в основном трое.
— Вот когда мы сами будем вольны решать все свои дела, тогда и начнется наша независимость, — говорит не молодой уже сухощавый негр.
— Э-э, нет, — перебивает его другой, тоже немолодой негр. — Она начнется, когда мы не будем ни от кого зависеть экономически.
— А по-моему, вы оба несете какую-то чушь: Барбадос уже давно независимый, — с видом знатока кричит им молодой белозубый парень. — Сэр, как вы считаете, я прав?
Это он обращается уже ко мне, заметив незнакомого человека. Но, не желая вступать в их спор, да еще на правах судьи, я, будто не расслышав, спрашиваю, как проехать в Королевский парк. Мне подробно объясняют дорогу, пристально разглядывая, а я невольно начинаю думать над заданным вопросом.
— Барбадос — одна из самых маленьких независимых стран в мире, — говорил мне один из барбадосских министров. — Получили мы свою самостоятельность недавно, в 1966 году, оставшись членом Британского содружества наций. Английская королева по-прежнему глава нашего государства, а интересы ее представляет генерал-губернатор.
Позволю себе небольшое отступление. Очевидно, мой собеседник оговорился, произнеся слово «получили». Нет, вовсе не подарена Барбадосу «доброй» Англией самостоятельность. Да к тому же она пока весьма относительна. Но сейчас речь о другом: о том, каков был путь страны на протяжении нескольких веков к своей нынешней самостоятельности.
К чести барбадосцев, им есть чем гордиться. Спустя лишь четырнадцать лет после прибытия на остров первых колонистов, в 1639 году, здесь был создан парламент — Дом Ассамблей. И хотя он был как две капли воды похож на английский (из истории мы знаем, что это была за «демократия»…), факт остается фактом: второй после метрополии парламент появился на Барбодосе. А затем последовали события, совсем уж из ряда вон выходящие по тем временам…
В 1651 году остров был не просто охвачен волнениями черных рабов (к тому времени абсолютное большинство его населения составляли негры), доведенных до отчаяния белыми плантаторами, но и потребовал независимости. Казалось, быть войне: Англия направила в далекое Карибское море свой флот, Барбадос приготовился к обороне. Двадцать шесть фортов, опоясавших остров, — почти на каждую милю его длины приходился один укрепленный форт — ощетинились.
Однако все решилось отнюдь не военными средствами. Командующий мятежниками полковник Модифорд, подкупленный и запуганный англичанами, ночью увел к королевским войскам всю свою армию — несколько тысяч солдат. С непокорными жестоко расправились, а вознаграждением за предательство был пост наместника британской короны на соседней Ямайке.
Не раз еще переживал Барбадос бурные дни. Познал он и борьбу европейских колонизаторов за право владеть им. Одна только Голландия дважды — в 1651 и 1655 годах — посылала к его берегам свои вооруженные эскадры, но англичане сумели отразить нападения и удержать остров. А еще были испанцы и французы, были бесчисленные пиратские налеты, терзавшие не только Барбадос, но и все остальные острова этого района. Словом, есть что вспомнить…
— История нашей страны, — продолжал министр, — во многом необычна. Скажем, еще в 1838 году у нас было отменено рабство, а через некоторое время создан Административный комитет, означавший первый шаг к министерскому правительству. Мы добились от Англии права иметь собственные политические партии и осуществлять во многих случаях внутреннее самоуправление.
Да, барбадосцы давно зарекомендовали себя в глазах Лондона строптивой нацией. И уступки, сделанные им, были вынужденными — «спускались пары» народного гнева. Для того, чтобы все оставалось, в общем-то, по-прежнему: Англия цепко держала в руках свою колонию, ставшую к концу прошлого века ее основной «сахарницей». Лишь начало крушения мировой системы империализма в послевоенные годы и усилившееся на Барбадосе и в других странах бассейна Карибского моря движение за освобождение от векового гнета заставили Англию сдаться. В ноябре 1966 года пришла победа: фиолетово-желтый флаг с черным трезубцем посередине — флаг независимого Барбадоса — в первый раз был поднят над зданием парламента в самом центре столицы.
— Мы — развивающаяся страна, почти без каких бы то ни было природных ресурсов, — сказал министр. — Это значит, что наше экономическое развитие во многом зависит от других государств, — мы почти всё вынуждены ввозить. Пока у нас по-прежнему главной отраслью остается сельское хозяйство, а в нем — сахарный тростник. Но кое-что уже делается и для промышленного развития. Во всяком случае, мы сами теперь хозяева в собственном доме, и это вселяет в нас уверенность и надежду. Мы начинаем забывать о прошлом и думаем о будущем.
Объехать и осмотреть Бриджтаун — «город-мост» — несложно, за час можно вполне управиться. Особых достопримечательностей в нем нет, разве что Трафальгарская площадь с бронзовой скульптурой небезызвестного адмирала Нельсона на высоком постаменте и укрывшееся неподалеку в тени деревьев старинное здание парламента с традиционным для бывших английских колоний микролондонским «Биг Беном». Вот, пожалуй, и все. На этой же стороне залива, разрезающего город пополам, — многочисленные магазины, иностранные банки и конторы различных компаний, прочно обосновавшиеся на центральной Роуд-стрит.
На другой стороне — таможня, портовые склады, узкие улицы, старые одноэтажные дома. Когда-то обе части города соединял легкий бамбуковый мостик, построенный еще индейцами-араваками и давший название городу. Но сейчас его нет, а по современным мостам Чемберлена и Виктории сплошным потоком идут автомобили. Нередко прямо у городских зданий, выходящих на залив, можно увидеть швартующийся бриг «Веселый Роджер» с непременным черным пиратским флагом. Страха он ни у кого не вызывает — туристская приманка, не более…
В тот день, вдоволь побродив по городу, я направлялся в парламент, где условился о встрече с давним знакомым. По раскаленным от полуденного солнца улицам неслись открытые, продуваемые насквозь городские автобусы, обвешанные пассажирами, и машины самых последних марок. Полицейский, чем-то похожий в своей форме на опереточного актера, усиленно жестикулировал, разводя потоки автомобилей на Трафальгарской площади. А совсем рядом, громко и весело переговариваясь, докеры разгружали только что пришедшую откуда-то шхуну. Казалось, она сошла с рисунков из книг о пиратах. Но это уже было не для туристов — шла обычная работа, обычная жизнь порта.
— Вы ждете мистера Адамса? — обратился ко мне полицейский, дежуривший у входа в парламент. — Поднимитесь по лестнице и наверху подождите его. Он к вам сейчас выйдет.
Потертые деревянные ступени были диссонансом внешнему виду этого старинного, добротной каменной кладки здания. Похоже, что все триста лет существования парламента так и пролежали эти пальмовые доски, думал я, поднимаясь. В небольшом холле было шумно и накурено, пререкались какие-то солидные, одетые в строгие костюмы и при галстуках (это в такую-то жару!) люди, сновали официанты с холодной водой и кофе, стучали машинки журналистов, спешивших передать последние новости с сегодняшних прений в парламенте.
Мой знакомый — Том Адамс, тогда еще лидер оппозиционной лейбористской партии, популярный в стране политический деятель, а ныне премьер-министр страны — появился тут же и, протягивая руку, потащил меня за собой:
— Пойдемте в зал. Я договорился со спикером — вам разрешено присутствовать. Сядете на скамьях для прессы и послушаете, а потом поговорим.
Я разглядывал зал заседаний, куда так неожиданно попал, и вслушивался в ход прений. Стены, украшенные портретами английских королей, великолепный резной потолок из дерева, старинные, но ничуть не поблекшие витражи, большой герб Барбадоса, под которым восседает в своем кресле, как на троне, спикер парламента. Он уже без традиционного английского парика и мантии, а в обычной одежде. Иногда раздается звон его колокольчика — призыв к спорящим сторонам соблюдать спокойствие. Справа от него — депутаты правившей тогда демократической партии, слева— оппозиционной лейбористской. Обсуждаются, как можно понять, проблемы образования.
Вот встает мистер Хайндс из лейбористской партии и задает министру образования Э. Сандифорду сразу десять вопросов. Тот уверенным голосом отвечает. Раздаются реплики — министр парирует. Еще реплики. И еще. Да, кажется, его «загоняют в угол». Во всяком случае, он начинает заикаться, судорожно что-то ищет в своих бумагах, но не находит. Со стороны оппозиции раздается громкий смех. Хайндс вскакивает с места и, ни слова не говоря, с видом победителя многозначительно разводит руками. Что-то кричат с другой стороны, но в поднявшемся общем гвалте трудно понять, что именно. Спикер — уже через микрофон — восстанавливает тишину.
Слово получает Том Адамс. Он средних лет, высокий, в простой синей рубашке навыпуск (для контраста?), в темных очках. Юрист, окончивший Оксфорд, Адамс ставит вопросы сухо, но точно. Почему не хватает учителей для школ второй ступени? Почему их зарплата намного ниже, чем у рядовых правительственных чиновников? Когда будет введено в стране музыкальное образование? И еще целый ряд других. Министр отвечает на них, но повторяется недавняя ситуация. Словесная перепалка, кажется, вот-вот перерастет в рукопашную схватку — южноамериканский темперамент дает себя знать. Но вновь звучит колокольчик спикера, на этот раз более решительно. Трехчасовые дебаты прекращаются. Объявляется перерыв. Для разрядки обстановки.
Все выходят из зала. Мистер Адамс приглашает меня в парламентский буфет. Депутаты уже тут. Невольно замечаю, что все, как по команде, садятся за давно обжитые ими столики — демократы за свои, лейбористы, а их всего двое, — за столик в углу. И никаких компромиссов. Хайндс все еще возбужден. Адамс, улыбаясь, советует ему сберечь запал до возобновления дебатов, и он, выпив кофе, быстро уходит.
А я задаю мистеру Адамсу, благо мы остались одни, мучающий меня вопрос: может ли его партия противопоставить программе правительства в области образования свою реальную программу? Или это просто парламентская привычка вести столь горячие споры?
— Начну не с прямого ответа, — говорит он, — а с того, что сфера образования — выигрышное поле для дискуссий: это интересует всех. Дело в том, что в начальных школах занимаются почти все дети страны. У нас самая высокая грамотность населения в районе Вест-Индии. Но не хватает специалистов со средним и высшим образованием, да и обычные школы испытывают трудности. О них мы и говорили сегодня в парламенте. А теперь о том, есть ли у нас своя программа.
Он потянулся к чашечке с кофе и надолго замолчал, но лицо его улыбалось. Потом резко поднял голову и, продолжая улыбаться, сказал:
— Конечно, есть. А вот реальна ли она, выполнима ли сейчас, не уверен. Скорее, нет. Слабые мы еще, денег в казне не хватает, а получить их не так-то просто. Что же касается нашего поведения в парламенте, так не удивляйтесь — мы боремся за власть. А в этом деле, как известно, все средства хороши…
— А на кого вы опираетесь?
— На средние слои — мелких собственников и торговцев, на наемных рабочих и городские слои. Правда, иногда нас поддерживают и весьма состоятельные люди.
— А демократы?
— Конечно, на крупную городскую буржуазию и на владельцев земли. Им легче…
— Есть ли в предвыборных программах разница между вами?
— Честно признаться, большой разницы нет. Одни и те же фразы о развитии национальной экономики, улучшении жизни народа, повышении занятости. А вот каким путем добиться этого, ни они, ни мы тут ничего конкретного предложить не можем. В том лишь разница, что мы ориентируемся на Англию, а они — на США.
Откровенность — редкое качество у политиков. Тем более вот такая, почти обезоруживающая. Я хотел было поблагодарить за нее мистера Адамса, но тут раздался звонок колокольчика — спикер приглашал всех в зал. С портретами английских королей, со старинным резным потолком из дерева и с яркими цветными витражами. Для продолжения дебатов.
Мы попрощались с мистером Адамсом, договорившись еще раз встретиться.
— Я покажу вам остров, — сказал он, — и расскажу еще кое-что.
Полицейский у входа приветствовал меня, как старого знакомого. Мне же все увиденное и услышанное здесь было в диковинку. И, желая подробно записать свои сегодняшние впечатления в блокнот, я отправился в отель.
— Разрешите?
— Да, пожалуйста, стул свободен.
Он сел, закурил, потеребил свою небольшую бородку и долгим взглядом уставился на море. Был вечер, обычный теплый вечер, когда разомлевшие за день туристы, вволю нажарившись под солнцем, выходят на веранды отелей, обращенные к морю, и молча созерцают закат.
Мой неожиданный сосед, худощавый парень в видавшем виды джинсовом костюме, скинув с плеча серую, из мешковины, раздутую суму, достает из нее бутерброд и заказывает у подошедшего официанта бутылку воды. Вокруг нас — говорливое племя туристов, в основном американцев и канадцев, сидящих тут же, на открытой веранде отеля «Карибы». Легкий бриз приносит вечернюю прохладу, а ромовый пунш со льдом, который без устали разносят официанты, остужает, если так можно выразиться, и изнутри — полный отдых после напряженного, солнцепоклоннического дня, за которым, собственно, эти люди и приехали на Барбадос.
Так было вчера, так сегодня, так будет завтра. Я знаю это и, не в первый раз за время поездок по Антильским островам наблюдая одну и ту же картину, спокойно коротаю вечер.
Как всегда, играет музыка, громкая и визгливая. И, как всегда, никого не стесняясь и чувствуя себя всюду как дома, танцуют у своих столиков, выделывая немыслимые «па», толстые пожилые американцы в пестрых клетчатых шортах и в ярких рубахах навыпуск и такие же американки. У них довольный и сытый вид людей, сполна оплативших и этот вечер, и море, и музыку. И даже смотрят они добродушно-снисходительно. Имеем, мол, право делать, что хотим…
Танцы прекращаются, когда на эстраду выходит певец — молодой стройный негр. Взглянув на оркестр, он подает ему какой-то знак, и веранду заполняет чарующая мелодия популярной песни. Я слышал ее уже много раз, она напевна, лирична и даже по-своему патриотична. С одной только поправкой: не будь она обращена к туристам, все воспринималось бы по-другому. В самом деле, ведь хорошие слова повторяются в рефрене:
Смолкла музыка, ушел оркестр, и мой сосед, извинившись, подхватил свою суму и поспешил к пианино. Он подошел к нему уверенно, как к рабочему месту, положил у ног нехитрое свое имущество, придвинул поближе и поудобнее стул и стал играть. Руки летали, касаясь клавиш, и лицо его стало совсем другим. Не задумчивым и мрачным, каким оно было еще минуту назад, а живым и улыбающимся.
Он играл Бриттена и Гершвина. Играл тонко и почти прозрачно. Без нот, по памяти. И доносившийся сюда легкий шелест моря, набегавшего на прибрежные камни, словно подчеркивал глубину и естественность лившейся потоком музыки. Правда, изредка в нее диссонансом врывались вдруг какие-то неестественно игривые звуки, после которых раздавались редкие ленивые аплодисменты. А затем вновь звучала великая музыка. Звучала вдохновенно и… кощунственно. Под пунш. Под полутрезвый разговор о прелестях барбадосской кухни.
Он кончил играть и вернулся на свое место. Как и вначале, нервно закурил, теребя свою бородку.
— Это ваша работа? — нарушил я молчание.
— К счастью, да. К несчастью — только на рождественские праздники.
— А потом?
— Потом снова сяду за руль такси.
— Такси?
— Да. Вам это странно?
Так началась наша беседа. Его зовут Рич Силвер, ему двадцать шесть лет, здесь, в Бриджтауне, он окончил коммерческий колледж, но неожиданно его потянуло к музыке. Нет, он и раньше немного играл, занимаясь в церкви святого Андреса, где было пианино, но с годами музыка упорно брала в нем верх над всем остальным. Отец, купивший незадолго до этого в кредит несколько такси и создавший свою «флотилию», как говорят барбадосцы, внял его просьбам. И хотя сам он был весь в долгах, как в шелках, отправил все-таки сына учиться в Лондон.
— Великим музыкантом, как видите, я не стал, но кое-чему выучился. В консерватории меня даже хвалили и прочили неплохое будущее. Но в Лондоне я не остался, тянуло домой, на родину. И вот я здесь. А что получил? Устроиться работать по специальности негде — филармонического оркестра нет в стране, а в джаз-бандах играть не хочу: это значило бы не уважать самого себя…
Долго без дела он быть не мог и, научившись водить машину, сел в одно из отцовских такси. То самое, за которое до сих пор не выплачен кредит. Каждый день Рич за рулем — с утра и до позднего вечера, пока не уснет беспокойный Бриджтаун, пока не угомонятся туристы.
— Но раз в году на несколько дней я бросаю свое такси— накануне и в рождественские вечера все-таки находится в каком-нибудь отеле местечко для меня и для моей музыки, — говорит он. — Честно признаться, дело даже не в заработке— он грошовый. И не в аплодисментах — я знаю им цену. Просто удается поиграть для души. Да, я играю больше для себя, чем для них. Подвыпившим туристам все равно, что слушать.
Оркестр, сменивший на эстраде моего собеседника, опять ушел отдыхать. И тут же Рич поднялся с места и направился к пианино. Снова придвинул стул, и снова руки его взлетели над клавиатурой. Звучал Чайковский. Официанты разносили пунш.
Рич Силвер этого не видел — он играл. Для себя. Не для тех, кто платит и заказывает музыку.
«Мы начинаем забывать о прошлом и думаем о будущем», — говорил мне, как вы помните, барбадосский министр.
Будущее Барбадоса. Каким оно видится тем, кто стоит у руля государства? Какой курс они ему прокладывают, как ведут? Ответить на главный вопрос непросто хотя бы уж потому, что экономическое развитие страны моделируется по капиталистическим образцам. Молодое государство, формально вырвавшись из колониальной петли, осталось по-прежнему крепко привязанным к иностранному, прежде всего к английскому, капиталу. Правда, в последние годы его активно вытесняют американские монополии, чувствующие себя на Барбадосе весьма уютно, но от этого не становится лучше.
Конечно, всему есть объективное объяснение — колониализм действительно оставил независимому Барбадосу тяжелое наследие. И в первую очередь — монокультурное сельское хозяйство, сведенное к выращиванию одного сахарного тростника. О том, что в стране не было собственной промышленности, очевидно, и говорить нет надобности. Именно поэтому ввозится буквально все, что требуется для существования людей. Причем не только станки, машины и оборудование, но и предметы обихода и даже питания. В результате затраты на импорт в два-три раза превышают поступления от экспорта, а это значит, что у страны нет средств на создание новых предприятий, на решение других неотложных задач.
Замкнутый круг, не правда ли? Разорвать его, прямо скажем, непросто такой бедной стране, как Барбадос. Но усилия предпринимаются. Власти намерены оживить экономическую жизнь не только путем привлечения иностранного капитала для строительства заводов и фабрик, но и путем активизации местного, барбадосского. С этой целью несколько лет назад правительство разработало специальную программу, которая активно претворяется в жизнь. Смысл ее таков: больше своих предприятий — больше поступлений в государственный бюджет.
Министр информации и туризма Барбадоса Питер Морган (к слову, сам он владелец нескольких десятков отелей и пансионатов) подробно рассказывает мне об осуществлении этой программы. Государство выделяет или строит помещение и передает его будущему владельцу. Безусловно, это состоятельный человек, обязательно барбадосец, который в строго определенные сроки уже на свои средства налаживает производство — приобретает оборудование и сырье, нанимает рабочих, инженеров и техников. За оказанную услугу владелец такого предприятия полностью выплачивает государству компенсацию, а готовую продукцию реализует по своему усмотрению.
Такова общая схема. Ну, а частности? Их немало.
Понятно, что условия капиталистического предпринимательства в любом случае вынуждают хозяина предприятия изо всех сил бороться за то, чтобы выжить. Отсюда — сокращение рабочих, интенсификация труда, повышение цен на готовую продукцию, различные злоупотребления.
Мне разрешили побывать на нескольких таких предприятиях.
Швейная фабрика, принадлежащая Ульрику Маппу, выпускает мужскую одежду и считается довольно крупной — 150 рабочих. Ткани закупает в Японии, США, Англии, ФРГ и Гонконге. Занимает она небольшое двухэтажное здание в создаваемой правительством так называемой индустриальной зоне. Ежемесячно отчисляет государству за аренду помещения 1400 долларов США.
— Судя по всему, дела ваши идут хорошо, — говорю я хозяину фабрики.
— Да, я не в проигрыше, — улыбается он. — Наши костюмы пользуются спросом.
— А каков средний заработок рабочих?
— Двадцать два с половиной доллара в неделю. Это не так уж плохо…
— Но и не так уж хорошо…
— Конечно, может быть лучше, но больше я платить не могу — все в мире дорожает. Кстати, сам я начинал когда-то с семи одолженных долларов и с двух метров ткани…
И, довольный собой, начинает рассказывать. Было это шестнадцать лет назад, когда он бросил школу и работал где попало. Отец, портной, не видя другого выхода, стал учить сына своему ремеслу. А когда выучил, отдал ему старую швейную машину и кусок ткани. Из нее он сшил брюки и продал их. Потом одолжил у приятеля еще семь долларов и купил материала на несколько пар брюк. Сшил, продал и так далее. Через несколько лет у него уже было трое наемных рабочих и четыре швейные машины. Да и здесь он начинал всего лишь с десяти машин.
— Я каждый пенни своим горбом зарабатывал, — говорит он. — По восемнадцать часов в день шил, голова кружилась, но, вот видите, выкарабкался…
Передо мной стоял преуспевающий и изворотливый бизнесмен, у которого в нужный момент оказались деньги. Теперь их у него наверняка больше. Государство помогло.
И еще одна встреча. На мебельной фабрике, расположенной по соседству и принадлежащей Франку Ротайну. Здесь делают столы, стулья и кушетки, обтянутые пластиком, решетки на окна и прочие поделки из дерева. Обычно на фабрике занято сто двадцать рабочих, но недавно половину из них хозяин сократил — задержались поставки сырья из Канады. Начинал он тоже с небольшой мастерской, в которой ремонтировал мебель. Постепенно сколотил кое-какой капитал и решил взяться за эту фабрику, когда появилась такая возможность. Теперь ворочает крупными суммами.
— Скоро мы переедем в более просторное помещение, — говорит он, — и намерены купить новое оборудование на пятьсот тысяч долларов.
— Сколько будет рабочих?
— Человек триста, не меньше.
— А если вдруг опять придется увольнять?
— Если бы правительство мне помогало, я никого бы и сейчас не увольнял. Откровенно говоря, мне их искренне жаль. Но что я могу поделать? Не вылетать же в трубу оттого, что им негде устроиться, а государство не платит пособий по безработице. Пусть оно об этом думает…
Поделиться книгой: