Помоги проекту - поделись книгой:
Вот такой состоялся у нас разговор. Позиция моего собеседника понятна. Понятно и желание властей любым путем создать свою национальную промышленность, чтобы хоть как-то снизить безработицу в стране. Сейчас она огромна — до двадцати процентов трудоспособного населения. Вместе с тем, создавая эти предприятия, государство вольно или невольно способствует нарождению национальной барбадосской буржуазии и еще большему классовому расслоению общества. Словом, повторяет уже известный путь.
Как и обещал, мистер Адамс позвонил мне через несколько дней и предложил совершить поездку по острову. Признаться, к тому времени я его уже объездил вдоль и поперек, но с удовольствием принял приглашение — с таким собеседником всегда интересно. Едва мы тронулись, мой добровольный гид стал неторопливо рассказывать, причем не только о том, что мелькало за окнами машины. Добродушная улыбка покинула его лицо, оно стало серьезным и озабоченным.
— Этот район в обиходе называют Нью-Орлеан, — говорит он. — По аналогии с трущобами американского города. Здесь живет беднота, временно работающие и безработные.
На фоне этих убогих, полуразвалившихся деревянных строений еще резче выделялись выросшие неподалеку новые корпуса одного из филиалов завода «Фиат», английских компаний по производству красок и комбикормов, англо-американской табачной компании, обувной компании США, сверкающие на солнце хранилища нефти небезызвестной «Эссо». Все они стыдливо огорожены высокой стеной, за которую весьма не просто проникнуть. Но об их деятельности нет-нет да и просачиваются сведения и в барбадосской и в европейской печати. Уже ни для кого не секрет, что иностранные предприятия получают здесь огромные прибыли на вложенный капитал благодаря очень дешевой рабочей силе и праву беспошлинного ввоза сырья и оборудования.
— Их становится все больше и больше, — кивком головы мистер Адамс указывает на корпуса, — а рабочих мест по-прежнему не хватает. Почему? Да потому, что предприятия эти современные, высокоавтоматизированные, они только наживаются на нашей бедности.
Брэнден — район городских рабочих, оплот лейбористской партии. Здесь картина более радостная: много новых домов, почти нет развалюх. Мы то и дело останавливаемся, и Адамс, которого все здесь хорошо знают, накоротке беседует с людьми — выслушивает их новости, что-то советует. А когда уже выезжаем на шоссе, он спрашивает:
— Вы слышали, о чем мы говорили? Жалуются на рост цен на землю. Еще бы: сам министр жилищного строительства занимается спекуляцией участками и стройматериалами. Я выступал по этому поводу в парламенте. Разразился скандал, но его быстро замяли. И все продолжается по-старому…
По сторонам дорогу то обступают плантации сахарного тростника, то неожиданно обрываются. И тогда становятся видны широкие долины, засаженные овощами — томатами, картофелем и его местными разновидностями — мьяме и едо, касава, похожей на маниоку. В барбадосской деревне, хотя понятие это весьма условно, традиционно существует фермерская система. Мне уже не раз доводилось читать, что в последние годы правительство старалось активизировать сельскохозяйственный сектор. Много земли выделено крестьянам — по восемь акров каждому желающему заняться выращиванием овощей или технических культур. Цель ясна: уйти от монокультуры, сократить импорт продуктов питания.
— Наша земля способна дать стране все необходимое, — говорит Том, — вот только используется она еще плохо: пустуют огромные площади.
— Но ведь у вас не так уж ее много, пригодной для земледелия…
— В том-то и парадокс: земли, занятой тростником, стало меньше, а переданная крестьянам используется по их усмотрению. У фермера порой просто силенок не хватает всю ее возделать — техника дорожает, гербициды и удобрения дорожают, а где взять денег?
Так разговаривая, мы и не заметили, как достигли восточного берега острова. Дорога стала петлять меж невысоких холмов, то взбираясь узкой лентой вверх, то стремительно падая в долину. Довольно однообразный пейзаж равнины уступил место пастельным цветам сопок с редкими вкраплениями зелени. Это была «барбадосская Шотландия» — гордость и горе страны. Спокойная красота природы, влекущая сонмы туристов, при внимательном знакомстве обнаженно демонстрировала свои раны — следы эрозии почвы.
Говорят, когда-то весь Барбадос был покрыт лесами. Со временем их не стало — вырубили под плантации сахарного тростника. И тогда морские ветры, насыщенные солью, стали «съедать» землю. Нет, пожалуй, ни одного склона, не израненного оврагами. Эрозия, по мнению специалистов, способна принести острову подлинную гибель: он со временем будет разделен на отдельные куски, а затем и размыт океанской стихией. Чтобы этого не случилось, правительство начало осуществлять целый комплекс защитных мероприятий, главное из которых — создание лестничных террас, засаженных деревьями.
Питер Вебстер, молодой, энергичный руководитель исследовательской станции в регионе Сан-Андрю, подробно рассказывает о своих делах. Он здесь уже восемь лет, и за это время кое-что удалось сделать. На восьми гектарах ведутся работы, цель которых — доказать, что лестничные террасы целесообразно укреплять цитрусовыми деревьями — апельсиновыми, грейпфрутовыми, банановыми, лимонными, авокадо. Выгода от этого получается двойная.
— Видите этот зеленый склон? — спрашивает он, показывая на невысокие деревца, взобравшиеся на гору. — Его не узнать: еще три года назад он был весь изрыт оврагами. Сейчас не только остановлена эрозия, но и зреет урожай.
— Но ведь требуется много саженцев, где вы их берете?
— Рассаду выращиваем сами на государственную субсидию. Шесть недель она прорастает на грядках, затем шесть месяцев — в специальных пластиковых мешочках с богато удобренной землей, и лишь после этого переносим ее в грунт. Часть саженцев продаем, чтобы иметь возможность расширять плантацию.
— Это самые обычные цитрусовые?
— Нет, не совсем. Здесь, на станции, ведутся и селекционные работы. Мы улучшаем сорта, создаем новые гибриды. Так, к примеру, мы успешно привили на основу грейпфрута лимон и апельсин, получился довольно необычный плод — крупный, сочный, богатый витаминами.
Питер приглашает в свой «лендровер» — он надежнее в поездке по полям. Плантации цитрусовых и земли, занятые травами и овощами, совсем молодые посадки тропических деревьев и кустарников тянутся вперемежку. Но вот машина начинает карабкаться в гору, и я замечаю, что весь склон — сплошные ступени-террасы, между которыми зреют арбузы и дыни. Вода стекает по специальным канавкам, больше не угрожая земле.
— Жаль, ананасы не растут на этой засоленной почве, — говорит Питер. — Их корневая система здорово бы нам помогла. Зато вот попробовали бахчевые, и они оказались менее капризными. На днях начинаем здесь посадку деревьев.
Эта станция — первая ласточка в осуществлении большого плана. И то, что государство при весьма слабых своих возможностях все же взялось за решение сложной проблемы восстановления земли, говорит о многом. Однако потребуются годы, прежде чем «барбадосская Шотландия» залечит раны, нанесенные ей теми, кто бездумно обращался с природой в угоду своей временной выгоде.
— Это тоже часть нашего колониального наследия, — замечает мистер Адамс, когда мы уже покидаем станцию. — На каждом шагу, за что ни возьмись, видишь его. Впрочем, сейчас мы увидим его в несколько ином варианте. Тоже не очень веселом, но более романтичном.
Вволю попетляв по горной дороге, мы вновь вырываемся на равнинный простор, перетянутый в разных направлениях лентами асфальта. Невесть каким образом находя всякий раз нужную нам дорогу, мой собеседник ведет машину на скорости, от которой начинает рябить в глазах. Я давно уже заметил, что все барбадосцы любят сверхбыструю езду — даже на узких улочках городов, где порой, кажется, не разминуться, то и дело слышишь свист шин и скрип тормозов. В крови, что ли, у них это чувство лихости и какого-то рискового азарта?
«Отель „Замок Сэма Лорда“», — извещает дорожный указатель. И тут же показывается обнесенное добротным забором двухэтажное белое-белое здание, своей архитектурой действительно напоминающее не то замок, не то крепость. Я уже не раз слышал на Барбадосе имя Сэма Лорда, жестокого пирата, орудовавшего со своей ватагой в конце прошлого — начале нынешнего века на обширных просторах Вест-Индии. Теперь предстояло увидеть его, так сказать, резиденцию.
— Интерьер сохранен с тех времен без изменений, — с гордостью объясняет любезный служащий отеля, обращая наше внимание на инкрустированные цветной мозаикой полы, старинную дорогую мебель, деревянные резные потолки, редкие картины известных английских художников, оригинальные хрустальные люстры. — Вы когда-нибудь были в Лондоне в Виндзорском дворце? — спрашивает он. И, получив отрицательный ответ, тут же с улыбкой продолжает: — Теперь считайте, что были — одни и те же мастера работали здесь и там. Оба здания очень похожи по своему оформлению.
Сэм Лорд… Да, он был не последней фигурой в иерархии карибских пиратов. Сызмальства примкнул он к «рыцарям удачи», прославившись даже среди них своей отчаянной дерзостью. В свое время английские власти сулили большие деньги за его голову, но вознаграждения так никто и не получил. Больше того, Сэм Лорд сумел каким-то образом добиться права жительства на Барбадосе, пообещав навсегда оставить свой промысел. К тому же он после смерти брата стал владельцем обширной плантации сахарного тростника (правда, для этого ему пришлось убить прямых наследников — детей покойного брата).
Новоявленный плантатор быстро оценил выгодное расположение своих владений — юго-восточное побережье, которое не могло миновать ни одно судно по пути в порт. Ему достаточно было только кликнуть своих бывших дружков, как план рождался сам собой. Ложные ночные огни увлекали суда, груженные ценностями и продуктами, на смертельные для них острые коралловые рифы, которых было предостаточно у берегов. Остальное, как говорится, было делом техники: люди Сэма на своих лодках налетали на терпящее бедствие судно и брали его приступом. Награбленное добро доставлялось на берег и тщательно укрывалось. Нередко его потом продавали тем, кому оно и предназначалось. Так продолжалось много лет. Казалось, богатств у пирата не счесть…
После смерти Сэма Лорда его наследники были немало удивлены, узнав, что бывший пират — банкрот, не оплативший многочисленные долги. Роскошная жизнь, которую он вел, стоила, очевидно, дороже награбленного. В итоге дворец-крепость купил на торгах один богатый англичанин, и со временем о мрачной славе этого места стали забывать. Но лет пятнадцать назад здание перекупила американская туристская компания и устроила в нем отель. Рядом выросли еще несколько вспомогательных корпусов, выдержанных уже в стиле двадцатого века. Вскоре на рекламных проспектах вновь замелькало имя Сэма Лорда, теперь уже как экзотическая приманка для очень богатых туристов. Наверное, для самых богатых, приезжающих на Барбадос.
— Видите, какие мы богатые? — с улыбкой говорит Том, когда мы садимся в машину. — Все у нас есть — и Шотландия и пираты…
Почти всю обратную дорогу мы молчали. Каждый думал о своем. И лишь у отеля мистер Адамс, словно продолжая начатую мысль, сказал на прощание:
— Но у нас есть и будущее. Простой народ хочет лучшей жизни. Наша политическая независимость — лишь первый шаг на этом нелегком пути.
В один из своих последних на Барбадосе вечеров, когда пойти было просто некуда, я решил, воспользовавшись рождественским приглашением, поужинать за счет управляющего отелем и заодно посмотреть наконец лимбо.
Лимбо…
Нет ни одного туристского проспекта без обязательного цветного фото, сопровождающего рассказ об этом национальном фольклорном танце. «Не увидеть лимбо — значит не увидеть Барбадос».
Что ж, надо «увидеть Барбадос» до конца. И вот — зал, заставленный столиками, и небольшая деревянная эстрада, на которой только что выступал какой-то оркестр. Музыканты убрали свои инструменты, пригасив свет, и гости ресторана тут же развернулись в сторону эстрады, дожевывая традиционный рождественский пирог с яблоками.
Появились двое стройных темнокожих юношей и такая же стройная, неестественно тонкая, словно манекен, темнокожая девушка. Юноши — в необычных костюмах, делающих их чем-то похожими на бабочек, девушка — затянутая тонкой блестящей тканью. Все трое — босые. Они устанавливают две стойки и планку между ними примерно на метровой высоте.
На сцене — новый оркестр, пять стальных барабанов. Зал заполняет оглушительная, в бешеном ритме музыка. Кажется, рушатся горы, извергаются вулканы, ревут перепуганные звери и на земле происходит что-то невообразимое. Артисты начинают свой не похожий ни на один известный в мире танец. Они то прыгают перед планкой, то приседают, почти касаясь своими телами пола. Затем, как подброшенные пружиной, снова взвиваются, примериваясь к высоте планки. Глаза горят, руки выделывают замысловатые пассажи, ноги плетут немыслимую вязь, а гибкие тела, кажется, вот-вот переломятся пополам.
Зал аплодирует. Что-то шаманское есть в этом танце, освещаемом разноцветными огнями. Утверждают, что лимбо восходит к ритуальным танцам любви древних африканских племен, но что он вобрал в себя со временем и латиноамериканские и местные, барбадосские, мотивы. И все же кто они, эти трое? Артисты или спортсмены? Трудно сказать. Скорее, и то и другое. Но безусловно одно: это искусство, высшее мастерство, которое невозможно постигнуть умом, а надо, наверное, родиться на этой земле, быть барбадосцем, чтобы суметь так самозабвенно и неповторимо выразить себя в танце.
Но вот почти смолкает музыка, прекращается игра света, и один из парней, уже спокойный, сосредоточенный и весь мокрый, подходит к планке и поворачивается к ней спиной. Откинувшись туловищем назад почти параллельно полу и выставив вперед колени, он, пританцовывая, легко проходит под ней. Планку опускают ниже, и то же самое проделывает второй юноша.
Планка опущена еще ниже. Наступает очередь девушки. Она стоит лицом к ней. Под планку уходят сначала ноги, а затем и туловище. Ритм движения нетороплив, ступни широко расставленных ног повернуты ребром, и тело, подчиняясь ритму, медленно, сантиметр за сантиметром, оказывается по другую сторону. Снова аплодирует зал, а рейку тем временем опускают еще ниже — сантиметров на сорок от пола, не больше.
Один из юношей и девушка по очереди проносят себя под ней. Невероятно! Некоторые из сидящих в ресторане, не веря собственным глазам, вскакивают из-за столиков и, присев у самой эстрады на корточки, смотрят, не касаются ли артисты пола. Нет, не касаются — ни руками, ни коленями, ни телом. И, покачав в удивлении головой, возвращаются на свои места.
Но что это? Планку устанавливают еще ниже? Да, сантиметрах в тридцати от пола. Теперь уже человек десять бегут к эстраде и почти ложатся возле нее, чтобы лучше видеть. А юноша, улыбаясь, начинает медленно, буквально по миллиметру, продвигаться под планкой, не касаясь ни ее, ни пола. И в доказательство еще покачивает своим телом из стороны в сторону. Что тут творилось! Но никто не знал, что самое главное еще впереди.
Принесли новую планку, установив ее сантиметрах в сорока от пола, и в зале погас свет, смолкла музыка. Планку зажгли, она запылала, как факел, а под ней по очереди прошли все трое, не обжегшись, не коснувшись огня, лишь слегка отдувая его от лица. Но и это еще было не все. Под ту же пылающую рейку поставили три высокие, ярко горящие свечи, и юноши повторили свой невообразимый номер. Аплодисменты, крики и возгласы, взорвавшаяся с грохотом музыка, яркий свет — и три усталых, раскланивающихся человека на эстраде.
Это — лимбо. Барбадосское лимбо. Фольклорное действо и… шоу для туристов. Луис, Руби и Одетта — известные в стране артисты, и потому, безусловно, исполняют они его блестяще. Хотя, если верить все тем же рекламным проспектам, лимбо можно увидеть в любом дорогом ресторане острова почти каждый вечер. Вопрос, очевидно, лишь в действующих лицах. Я же уверен в одном: второго такого лимбо больше не увижу никогда. И проведенные на Барбадосе скучные предновогодние вечера, называемые там рождественскими, запомню на всю жизнь благодаря этому огненному танцу.
И еще несколько слов о том вечере. Когда с эстрады ушли артисты, местный массовик-затейник предложил желающим исполнить танец. Вызвались две девушки и немолодой уже американец с просвечивающей лысиной и в очках, но худощавый, по-спортивному подтянутый. Первую — метровую — высоту одолели все трое. Опущенную чуть ниже планку — двое, в том числе американец. На высоте примерно шестьдесят сантиметров все падали, едва придав своему телу горизонтальное положение. Зал гоготал…
Попробуйте! И тогда, я уверен, поймете, что такое барбадосское лимбо…
…Дорога в аэропорт. Несмотря на ранний час, на узких улицах уже полно людей. Я узнаю и не узнаю город — идут те, кого ни разу не видел днем. Скромно одетые, озабоченные, торопящиеся, идут труженики, нелегко зарабатывающие свой хлеб насущный. Но именно они и творят каждый день праздник для тех, кто еще спит и кто считает Барбадос «смеющимся островом». Но почему-то не видно улыбок на лицах моих встречных.
КЮРАСАО: РОЗА ВЕТРОВ
Говорят, первое впечатление — самое верное. Вот я и решил рассказ о Кюрасао начать со своего самого первого приезда на остров.
А было это, помнится, вот как. Я летел из Лимы в Тринидад и Тобаго и в Виллемстаде, столице Кюрасао, должен был сделать пересадку с одного самолета на другой. По расписанию на эту «стыковку» полагалось три часа. Но неожиданно они растянулись до трех суток: над океаном бушевал циклон.
Еще из окна самолета была отлично видна лазурь воды и узкая береговая кромка, сплошь усеянная людьми и разноцветными зонтиками. Сам остров казался крошечным, был похож на лодчонку среди океанской стихии. А через каких-нибудь полчаса мы уже неслись в автобусе по отличному шоссе в центр города, к отелю «Сан-Марко», где голландская авиакомпания КЛМ, выполнявшая рейс, предложила нам переждать непогоду. Что ж, нет худа без добра — посмотрим город.
Сюда пока еще не дошел циклон — каприз природы, очень частый в этих краях, и воздух, душный и плотный, несмотря на освежающий бриз с океана, кажется, можно пощупать. По узким округлым улочками, словно на треке, мчатся машины всех существующих марок, пугая визгом своих тормозов распаренных пешеходов в купальных костюмах. Слышна английская, голландская и испанская речь, изредка перемежаемая гортанными звуками папиаменто — диалекта, на котором говорят местные жители. Куда ни посмотришь — лавки, машины, кафе. И люди, люди, люди…
Впрочем, чему удивляться? Кюрасао — туристская Мекка, как и другие острова Вест-Индии, хоть и не близкий свет. В любое время года, прельщенные нежным солнцем, морем, белоснежными песчаными пляжами и возможностью вседозволенного времяпрепровождения, катят сюда толпы американцев, англичан, западных немцев, голландцев и жителей стран Латинской Америки. Катят — и ничуть не смущают их не только расстояния, но и суммы, которые предстоит им оставить на Кюрасао.
Помню, еще в детстве, впервые услыхав название острова в связи с проходившим там международным шахматным турниром, я был немало удивлен: откуда такое имя у страны бассейна Карибского моря? Потом я надолго забыл об этом. И вот теперь мне представлялась возможность выяснить наконец, откуда оно «пошло есть» это название. Но ни в одной книге, ни в одном справочнике, как назло, ничего об этом не говорилось. Решение пришло неожиданно: обратиться к одному из многочисленных туристских гидов, коротавших время в ожидании работы у здания своей конторы, — уж он-то должен знать либо истину, либо легенду.
Оказалось, до истины еще никто не докопался, зато легенда, конечно же, есть. Так вот, как говорится, по неподтвержденным данным, первый европейский миссионер, испанец, появившийся на острове, был весьма неласково встречен аборигенами — индейцами: его… поджарили на костре.
На языке индейцев-араваков, обитавших здесь с незапамятных времен, «сао» означает «жарить, поджаривать», а «кюра» — это кюре, священник. И когда на поиски пропавшего миссионера прибыли солдаты его величества испанского короля, местные жители кричали: «Кюра сао!», «Кюра сао!»
Так говорит легенда, довольно незамысловатая по своему содержанию.
Как бы там ни было, с 1449 года, когда один из сподвижников Христофора Колумба, Алонсо де Охеда, ступил на остров со своими людьми, провозгласив его «землей испанской короны», за этим клочком суши в бирюзовом Карибском море закрепилось столь странное название. И ни разу потом, когда здесь хозяйничали голландцы, англичане и французы, не менялось оно, хотя колонизаторы и имели привычку давать своим владениям новые имена.
Кюрасао невелик — всего 443 квадратных километра. Однако всегда эта «изюминка» Вест-Индии была лакомым куском.
Испанцы владели им 135 лет — срок довольно большой в те бурные времена, когда европейские морские державы делили и перекраивали по своему усмотрению вновь открытые земли в Южной Америке. Находясь на скрещении важных морских дорог, Кюрасао в начале XVII века притягивал к себе жадные взоры многих стран. В 1634 году голландцы все-таки вытеснили отсюда соперников, решив закрепиться навсегда; началось бурное строительство военных фортов, был заново отстроен Виллемстад. И поныне в городе преобладают массивные, как маленькие крепости, дома в средневековом нидерландском стиле.
Но это было лишь началом схватки, продолжавшейся почти два столетия. Наверное, трудно найти в этих краях другую страну, так часто переходившую из рук в руки. Голландцев в 1800 году заставили уйти с острова англичане — свое слово сказал флот, но через два года голландцы вернулись. В 1807 году здесь вновь стали хозяйничать англичане, которых вскоре сменили французы. Однако «владычица морей» не смирилась с поражением — она вновь отвоевала Кюрасао для себя. А в 1815 году по Парижскому договору Кюрасао вновь стал владением Нидерландов. С тех самых пор голландские купцы прочно обосновались на острове, ставшем их аванпостом в торговом наступлении на Латинскую Америку.
Случались на Кюрасао и бурные дни, когда служил он пристанищем пиратов и флибустьеров. Английские, французские и голландские «рыцари удачи» подкарауливали испанские галеоны и флипперы, возившие награбленное у индейцев Южной и Центральной Америки золото, серебро, украшения из драгоценных камней и другие сокровища, и, взяв их на абордаж, завладевали богатствами. Нередко целые флотилии испанцев не достигали заветных пиренейских берегов, зато богатели королевские дома, откуда были родом иные пираты, — благословение, позволявшее морской разбой, сполна оплачивалось. А Кюрасао был не только «перевалочной базой» для пиратов, но и удобным наблюдательным пунктом и местом, куда все суда заходили на отдых и за пресной водой.
Особенно прославился здесь французский корсар Жак Сорэ.
Друг короля Генриха II, он бороздил в середине XVI века океанские воды с официального разрешения своего владыки на пиратство. Отчаянно храбрый и столь же жестокий, Сорэ не только грабил корабли, но и ходил за сокровищами в города. Его жертвой стали Маргарита в Венесуэле, Сантьяго и Гавана на Кубе, а затем очередь дошла и до Виллемстада.
Голландцы, владевшие тогда островом, были несметно богаты. Сорэ знал это и потому направил однажды свою эскадру прямо на город. Не встретив практически никакого сопротивления — несколько выстрелов с фортов мало его напугали, — он со своей ватагой в течение недели так обобрал местную знать, что корабли, по свидетельству хроник, были загружены по самую ватерлинию.
Позже, вплоть до середины прошлого века, Кюрасао прочно удерживал за собой мрачную славу крупнейшего центра работорговли. Соединенные друг с другом цепями, обручами или оковами, крепившимися вокруг шеи, африканские невольники грузились на шхуны в глубине континента.
В дороге рабы не получали никакой пищи и воды, а в набитых до отказа трюмах к тому же нечем было дышать. Заразные болезни косили их в огромном количестве. И потому нередко к берегам новых колоний работорговые корабли прибывали почти пустыми. Но и за оставшихся в живых торговцы получали такие деньги, что весь их промысел — от покупки раба до его выгрузки — окупался с лихвой.
Очевидно, этим историческим смешением кровей и объясняется нынешний этнический состав населения острова. В основном это потомки тех самых африканских невольников, которые выжили в невероятно сложных условиях и выработали своеобразный язык папиаменто. В нем мирно ужились испанские, английские и голландские слова с африканскими диалектами. Сейчас папиаменто считается одним из узаконенных языков Кюрасао, но говорит на нем лишь коренная часть жителей острова. Всего же здесь проживают люди 52 национальностей, не испытывая друг к другу никакой расовой вражды.
…В Виллемстаде, на развилке нескольких дорог, стоит неброский монумент: шесть белых железобетонных треугольников, опоясанных кольцом с символическими готовыми вот-вот взлететь чайками на их острие. Это монумент Независимости Кюрасао.
Шесть треугольников — это шесть островов голландской Вест-Индии: Кюрасао, Аруба, Бонайре, Сен-Мартен, Саба и Синт-Эстатиус, которым метрополия в декабре 1954 года даровала формальную независимость — свой флаг и автономию во внутренних делах. Фактически же все они остались составной частью Нидерландов, которой управляет назначенный из Амстердама губернатор. Шесть птиц, символически покидающих родное гнездо, так и хочется назвать обманутыми: нет, не только с монумента они не могут взлететь, но и в жизни накрепко привязаны экономически и политически к своим прежним хозяевам.
И когда еще придет день полного освобождения…
По утрам Виллемстад прекрасен. Нежаркое еще солнце, осветив его розовым светом, придает особое очарование узким улочкам, старинным одноэтажным зданиям, многочисленным куполам церквей и соборов. Оно отражается в окнах сплошь стеклянно-алюминиевого отеля-небоскреба «Интерконтиненталь», словно царствующего над всем городом.
Совсем рядом голубеет залив Святой Анны, разделяющий город на две части — Пунду и Отрабанду. Над его бирюзовой водой, будто птица в полете, распластал на 50-метровой высоте свои стальные сегменты новый полуторакилометровый мост. Он пришел на смену старому понтонному мосту, построенному еще в прошлом веке и горделиво называвшемуся «Королева Эмма». Теперь это один из экзотических туристских объектов, не более.
На сегодня у меня запланировано посещение одного из нефтеперерабатывающих заводов компании «Шелл», который находится по ту сторону моста, в Отрабанде. Однако прежде надо получить на это разрешение если не самого губернатора Кюрасао, то, по крайней мере, какого-нибудь крупного административного чиновника. И я с утра отправляюсь в резиденцию губернатора, благо она находится в самом центре города.
Елейно любезный полисмен выслушивает меня, то и дело повторяя «Си, сеньор», а затем уходит в здание звонить. С кем уж он говорил, не знаю, но вскоре вышел пожилой солидный человек, которому я вновь вынужден был изложить свою просьбу.
Он тоже, слушая, частил «Си, сеньор» и лишь в самом конце с улыбкой сказал:
— Но, сеньор.
— Почему, сеньор? — уже из любопытства спросил я.
— Знаете, сеньор, ваша просьба весьма необычна…
— ?
— Да, нам еще не приходилось сталкиваться с журналистами из коммунистических стран. К тому же мы считаем, что это дело самой компании.
Вот тебе раз! Казалось бы, на самоуправляющейся территории, у которой есть не только свой флаг, но и Законодательный и Исполнительный советы, не может быть двух хозяев. Оказывается, может. Но мне ничего не остается, кроме как поблагодарить сеньора за разъяснения и попытаться получить разрешение в управлении компании.
История ее появления на острове вообще-то не отличается оригинальностью — точно так же могущественные нефтяные компании капиталистических стран обосновывались повсюду. Когда в 1915 году, вскоре после открытия знаменитых венесуэльских нефтяных месторождений в Маракайбо, на Кюрасао зачастили представители американской «Стандарт ойл оф Нью-Джерси» и англо-голландской «Ройял Датч-Шелл», никто этому не удивился, Венесуэла находится по соседству, а здесь, на острове, — дешевая рабочая сила и никакой промышленности. Голландские власти даже выдавали за благо начавшееся вскоре строительство нефтеперерабатывающих заводов.
Действительно, они внесли оживление в экономику острова, специализировавшуюся до этого в добыче фосфатов и в производстве знаменитого на весь мир ликера «Кюрасао». Со временем предприимчивая «Шелл», символом которой во всем мире является оранжевая раковина, вытеснила своих конкурентов, став монопольным владельцем всех заводов. Она стала и фактическим хозяином острова, диктуя свою волю и свои условия четвертой части населения, занятого на ее предприятиях. Днем и ночью работают они, перегоняя венесуэльскую нефть. Днем и ночью для заправки топливом швартуются у причалов компании десятки судов, идущих из Атлантического в Тихий океан и курсирующих вдоль побережья.
Вот они, эти огромные серебристые резервуары с нефтью, от которых отражается тысячами бликов уже достигшее зенита солнце. Они, как сторожевые башни вдоль всего берега, видны почти отовсюду, а с высоты нового моста — как на ладони. Рядом — установки для крекинга и бесчисленные бензохранилища, а между ними — трубы, трубы, трубы. Как гигантские змеи.
— Отдыхает теперь старушка, — говорит вдруг шофер такси, молодой разговорчивый мулат, и показывает в сторону старого моста «Королева Эмма». — А раньше, бывало, только и стоишь то на одном, то на другом берегу. Раз по двадцать в день разводили буксиры мост, установленный на крытых лодках, чтобы пропустить суда. Ох, и проклинали же мы тогда все на свете! Теперь по нему только туристы из любопытства бродят — почти по самой воде шлепают…
Управление компании — чистенькое одноэтажное здание современной постройки, приткнувшееся у массивных входных ворот.
Нахожу начальника службы информации — есть здесь и такая — и выкладываю свою просьбу: поговорить с кем-нибудь из администрации и посмотреть завод. Он вежливо (ох уж эта протокольная вежливость!) выслушивает и, извинившись, куда-то уходит. Появляется с кипой коммерческих проспектов и со словами: «К сожалению, сеньор, это невозможно. Не принято это у нас — бизнес есть бизнес. Вот в них все найдете…» — протягивает проспекты и уходит. Разговор закончен.
Зато первый же рабочий, к которому я обратился, ожидая такси, охотно, хоть и весьма коротко, то и дело оглядываясь по сторонам, рассказал мне о себе и о своей работе. Зовут его Малькольм Розиер, он мулат, почти двадцать лет работает оператором на крекинговой установке. Живет неподалеку отсюда вместе с женой и тремя ребятишками в небольшой комнате старого деревянного дома. Заработок? Весьма скромный. По крайней мере, раза в полтора ниже, чем на заводах в Венесуэле. Но выхода нет — пятая часть трудоспособного населения острова вообще не имеет никакой работы, так что приходится мириться…
Нет, не всегда было мирно на заводах «Шелл». До сих пор многие жители острова помнят не столь давние события, когда клокотало недовольство рабочих. Предприниматели, все больше и больше автоматизируя производство, уволили тогда за довольно короткое время 15 тысяч человек. Возмущенные рабочие организовали мощную демонстрацию. Они прошли колоннами от управления компании через весь город и у правительственных зданий устроили сидячую забастовку.
Поделиться книгой: