Помоги проекту - поделись книгой:
Полковника Мартина Лютера Райта, вождя марунов общины Аккомпонг, в поселке не оказалось. Он работал в поле, и нам посоветовали пойти в дом к Бените Коули, вдове предыдущего вождя и руководительнице местных женщин. Большой и заметный дом ее, сложенный из дикого, необработанного камня, был совсем рядом.
С металлической крыши шел деревянный желоб к цементному резервуару: дождевая вода в этих краях — на вес золота. В огромной клетке — крупный яркий попугай, картаво переговаривавшийся со своим вольным приятелем с соседнего перечного дерева. Хозяйка дома оказалась немолодой симпатичной женщиной. Без излишних вопросов она впустила нас в дом и предложила отдохнуть с дороги.
— Еду я сейчас приготовлю, — сказала она на несколько странном английском и, крикнув что-то дочери, ушла на кухню и через какое-то время появилась вновь. — Если не возражаете, я зажарю козленка с бананами. Но могу предложить и боа…
От змеиного мяса мы дружно отказались, по крайней мере до следующего обеда — слишком уж много экзотики для одного дня, — и вышли на просторную веранду, где стояли деревянные кресла-качалки. Высокие дикие горы, кое-где выжженные ровными квадратами под поля, наползали со всех сторон. А здесь, почти в долине, повсюду видны были могучие пальмы, эвкалипты и бананы, помидорные, кофейные и хлебные деревья с неправдоподобно большими и круглыми плодами. И птицы. Сотни разноцветных комочков всех калибров создали такой оглушительно стрекочущий оркестр, что, казалось, летит и переливается в звуках все вокруг — и дома, и деревья, и горы.
Но вот возвращается хозяйка и, усевшись в кресло, начинает рассказывать. Ей за шестьдесят, она из этих мест, у нее десять детей. Старшая дочь родилась в 1932 году, младший сын — в 1952-м. Работала в поле всю жизнь, даже когда был жив муж, полковник. Своей семьей они выращивают сахарный тростник, бананы, ньяме и дашин — клубневые растения, похожие на картофель, — перец, кокосовые орехи. Тростник продают соседнему заводу по производству рома. Остальное — для себя и на обмен.
Наша веранда постепенно заполняется гостями. Люди идут «на огонек», не ожидая никаких приглашений. Похоже, это понятие здесь не существует. И, запросто усевшись где и как придется, свободно вступают в разговор.
Ведут себя степенно, как лорды, говорят долго и сосредоточенно, словно решают мировые проблемы. А если хотят дополнить или поправить кого-то, этому предшествует почти парламентский набор словесных реверансов. Так было в самый первый вечер, так было и в последующие дни.
Как-то та же Бенита Коули стала вновь говорить о своих детях — тема эта среди марунов очень популярна. Очевидно, потому, что понятие семьи здесь свято. И, наверное, нет заезжего человека, которому марун первым делом за обязательной рюмкой легкого самодельного напитка не рассказал бы о своих детях. Ревнивые, недоверчивые и амбициозные, маруны живут довольно замкнуто, а семья в их представлении — это мир, покой, любовь и дети. Причем не только свои, но и приемные — от бедных или городских марунов, от умерших родственников или из многодетных семей.
Так вот, прежде чем дополнить рассказ Бениты, один из гостей дольше извинялся за это, чем говорил по существу. Оказывается, в доме у нее воспитывалось 35 детей, из которых лишь 10 были собственными. Все они вышли в люди, стали врачами, учителями, нянями, один служит полицейским.
Днем поселок пустел. Дети уходили в школу — длинное одноэтажное здание барачного типа, внутри разгороженное деревянными перегородками на классы, взрослые — на свои участки. Оставались лишь совсем пожилые и полицейские. Один из них, невысокий, плотный, в белой рубашке и синих шортах 30-летний Эдвард Роу, был моим постоянным собеседником и компаньоном в прогулках. Он закончил школу второй ступени (примерно наша десятилетка) и школу сержантов в столице, что считается у марунов довольно высоким уровнем образованности.
Мистера Роу, казалось, распирали вопросы о нашей стране. В особенности о работе «криминальной полиции», как он говорил. К сожалению, кроме того, что Москва — столица СССР и что есть еще где-то город Одесса, хотя он так и не смог вспомнить, откуда и по какому поводу знает этот город, ничего больше о нас мой собеседник не слышал.
Приходилось отвечать, всякий раз осторожно переводя разговор на жизнь его поселка, которая меня интересовала. О, тут мистер Роу был на высоте: он знал вся и всех, обо всем готов был говорить часами, лишь бы скоротать время до вечера, когда возвращаются с полей люди и заканчивается его дежурство.
Нравилось ему говорить о традициях, которых они придерживаются. Таких традиций множество.
Скажем, и по сей день они бесплатно помогают друг другу строить дома, а на различные сходки, праздники, суд над неправым или похороны созывают сигналом из рога горного козла. День урожая — это «день дождя». А праздничные обеды абсолютно пресные: как напоминание о днях борьбы с англичанами, когда не было времени готовить еду в сельве и ели на ходу, без соли, что придется. При свадьбах всегда поминают и дотошно перечисляют всех умерших предков, а в ночь после похорон поют свои старинные песни.
— Если даже марун нарушил закон, — важно и многозначительно говорил полицейский, — но не совершил убийства, никто не может войти в его дом и арестовать. Сначала надо поговорить с полковником, а уж он позовет к себе провинившегося.
Полковник — самый уважаемый человек в общине. Избранным на этот пост может быть человек старше 18 лет, примерный семьянин, образованный и независимый в материальном отношении от других членов общины, не судимый и не жестокий.
Под вечер мы с мистером Роу чопорно прощались и расходились по домам.
Иногда он заглядывал на веранду к Бените Коули и тихо сидел на ступеньках, как на посту. А в последний раз даже решился дополнить заглянувшего туда полковника Райта, когда тот с сожалением говорил о том, что община уменьшается: маруны уходят в города и там остаются жить — цивилизация потихоньку добирается до этих мест.
— Нет, не иссякнет наша община, — горячо возразил Эдвард Роу. — Вернутся на землю ушедшие. Здесь начиналась свобода всей Ямайки — разве можно забыть об этом?
Провожали нас все, кто был в поселке. Принесли, по традиции, связки бананов и ведра синеватых маленьких яблок, ньяме и кукурузу. И искренне не понимали, почему мы отказались от подарков. Так и остались они лежать на веранде — как напоминание о доброте и сердечности этих действительно последних могикан, для которых нет на свете ничего лучше родных Голубых гор.
Первый урок истории любой человек, попадающий на Ямайку, получает уже по дороге из аэропорта в город. Через каких-нибудь десять минут езды справа от шоссе, забитого машинами всевозможных марок, появляются серые, тяжелой кирпичной кладки стены старинного английского форта. Обвитые плющом, они кое-где зияют провалами, сквозь которые видны широкая бухта и море до самого горизонта.
Длинная и узкая, как меч, коса Палисадос, на острие которой расположены аэродром и форт, искони была приспособлена для наблюдения и отражения атак непрошеных пришельцев. А их, как утверждает история, было немало. Поэтому сооружению оборонительных укреплений всегда уделялось большое внимание. Эти бастионы — свидетели бурных событий, которые переживал остров с самого момента его открытия.
5 мая 1494 года каравеллы Христофора Колумба «Нинья», «Сан-Хуан» и «Кардере» после двух дней плавания от берегов Кубы достигли неведомой земли. Увидев ее, великий испанец воскликнул, пораженный красотой голубых в тумане гор: «Похоже, что земля касается неба». Об этой стране кубинские индейцы говорили ему как о сказочно богатой золотом. Колумб назвал вновь открытый остров Сантьяго.
Местные индейцы враждебно отнеслись к непрошеным гостям, направив им навстречу свои пироги с вооруженными бойцами. Пушечные выстрелы с каравелл поколебали решимость индейцев сражаться с белыми, но и Колумб не смог высадить своих людей на берег. Он приказал покинуть негостеприимную бухту и, лавируя между рифами, вскоре причалил в другой бухте, ныне Дискавери-Бей. Встреча с туземцами вновь оказалась нерадостной, и тогда Колумб отправил на берег закованных в тяжелые латы всадников, сопровождаемых вывезенными с Кубы огромными догами.
«Эффект», произведенный на индейцев лошадьми и собаками, которых они до смерти боялись, был достаточным для того, чтобы с ними легко расправиться, — сотни человек остались лежать неподалеку от берега. После этого отношения с аборигенами вошли в обычное для тех времен русло — в обмен на стеклянные безделушки и изделия из металла испанцы получали еду. Но золота, за которым они так охотились, на острове не оказалось, и вскоре Колумб вернулся на Кубу, хотя потом испанцы еще не раз бывали на Ямайке.
Здесь, как и на других островах Вест-Индии, обитали индейцы-араваки. Они выращивали маниоку, сладкий картофель, кукурузу, табак. И были счастливы на своей земле. Горе приходило, лишь когда соседнее племя воинственных карибов нападало на них, истребляя мужчин и увозя женщин в рабство. Но такие набеги были не часты, и араваки мирно возделывали свою землю, никому не угрожая сами.
Подлинное горе пришло на остров с испанцами. За почти полтора века их господства на Ямайке (это индейское название, означающее «земля ручьев», вытеснило данное острову Колумбом) индейцы были полностью истреблены. Завоеватели оставили после себя лишь небольшой поселок Севилья Нуэва на северном побережье, превратив остров в базу снабжения испанских экспедиций на Американском континенте. Позднее, в 1534 году, появилась новая столица — на месте нынешнего города Спаниш-Таун.
На плантациях сахарного тростника, индиго, табака и какао, принадлежавших белым колонистам, работали араваки. Но голод, болезни и каторжный труд косили их тысячами. В результате к началу XVII века в живых остались лишь 74 индейца, но еще раньше, с 1513 года, испанцы начали ввозить сюда рабов из Африки. Со временем к острову пришла мрачная слава одного из крупнейших центров работорговли. Особенно процветать стала работорговля с приходом сюда англичан.
Миллион черных невольников был продан на Ямайке, и большинство из них осело на острове. А после отмены в 1833 году рабства англичане, как и в других своих колониях, нашли новый канал пополнения поредевших рядов своих подневольных — они стали ввозить на остров крестьян-бедняков из Индии и Китая, которым Ямайка обязана культурой разведения риса. Потомки переселенцев с востока до сих пор в основном привязаны к земле, но многие из них в городах занимаются и торговлей.
Захват Ямайки Англией — дело чистого случая. Было это так. Когда в 1652 году британская эскадра под командованием адмирала Уильяма Пенна, посланная Оливером Кромвелем для захвата Санто-Доминго, натолкнулась на активное сопротивление испанцев, адмирал решил взять реванш на Ямайке. Три года спустя он высадил на ее южном побережье огромный десант, и малочисленный испанский гарнизон не смог оказать ему никакого отпора.
А через пять лет Мадридский договор окончательно закрепил права Англии на Ямайку. Вскоре после этого и возник тот самый форт, что первым встречает человека, приехавшего в страну. Возле форта тут же появились новые постройки — закладывался город Порт-Ройял, сыгравший необычную роль в истории острова — роль обители и столицы пиратов.
Был ясный солнечный день, когда мы с известным ямайским писателем Джоном Скоттом приехали в Порт-Ройял. Это совсем рядом со столицей, минут двадцать езды от нее. Мы ходили по развалинам старинного форта на самом берегу моря, вглядывались в позеленевшие от времени стволы некогда грозных орудий, мирно покоящихся у входа в здание, где сейчас разместилось полицейское училище, а затем в небольшой моторной лодке с прозрачным дном вышли по совету бывалых людей в гавань.
— Смотри, — резко толкнул меня Джон и склонился над бортом лодки.
Я стал всматриваться в голубизну моря, но, кроме кораллов и стаек мелких рыб, ничего не видел.
— Видишь? — Джон схватил меня за руку и привлек почти к самой воде. — Вон стена, а вон остатки какого-то дома.
Я не стал обижать Джона, фанатически влюбленного в историю своей страны, и, хотя по-прежнему ничего не видел, молча взирал на место, указанное им. Не знаю, быть может, он и заметил что-то, а быть может, ему просто чудилось то, о чем постоянно твердят туристам здешние гиды. Они рассказывают о Порт-Ройяле увлекательную историю, основанную на дошедших до наших дней фактах его бурной биографии.
Когда город отстроился, его облюбовали и сделали своей базой хозяйничавшие в карибских водах пираты. Нападая на испанские корабли, шедшие с награбленным индейским золотом и серебром в Европу, они делили свою добычу и отдыхали от трудов праведных в Порт-Ройяле. Часть награбленного добра отдавали британской казне, за что пользовались даже благословением официальных властей на свой промысел. В это время наибольшей дерзостью и размахом операций прославился здесь знаменитый пират Генри Морган.
Его одиссея столь же необычна, как и само время. Еще мальчишкой Генри похитили в Англии и продали плантаторам на Барбадосе. Оттуда он бежал на Ямайку и примкнул к пиратам, быстро выделившись даже среди них своей сметливостью, храбростью и жестокостью. Никто точно не знает, сколько времени Морган был рядовым «джентльменом удачи», а затем стал «адмиралом» довольно крупного объединения лихих разбойников. Но зато доподлинно известно, что сам английский губернатор Ямайки Томас Модифорд, приходившийся ему дядей, не раз обращался к Моргану за помощью.
За оказанные услуги ему было великодушно разрешено нападать на испанские суда и перенести свою пиратскую столицу с острова Тортуги в Порт-Ройял. Больше того, через какое-то время Генри Морган, по-прежнему водивший свои корабли под черным пиратским флагом, был назначен командующим британским флотом на Ямайке, а затем стал даже… вице-губернатором Ямайки. Естественно, Порт-Ройял в те годы переживал период своего расцвета — в нем было восемьсот домов и восемь тысяч жителей, из которых полторы тысячи — дружки и сподвижники «адмирала».
Безвестный путешественник того времени оставил потомкам яркие картинки жизни города: «Здесь закаленные солнцем и морскими ветрами, в драгоценных украшениях и великолепных восточных шелках бородатые моряки толпятся у пристаней и играют на золотые монеты, ценность которых никого из них не интересует. Кабаки забиты золотыми и серебряными кубками, драгоценными каменьями, украшениями из полусотни соборов. Любое здание здесь — сокровищница. Даже в ушах простого моряка то и дело видишь тяжелые золотые кольца с драгоценнейшими каменьями. Поножовщина так же распространена здесь, как и простая драка…»
Так жил и веселился Порт-Ройял до 7 июня 1692 года. День этот с утра ничем не отличался от остальных — влажная духота, спокойное море, бурлящие таверны и кабаки, полупьяные пираты. И вдруг в полдень раздался страшный грохот, шедший с моря, и земля заходила ходуном. Третий толчок оказался самым сильным — дома на глазах у ничего не понимавших людей рассыпались, будто игрушечные, во многих местах разверзлась земля, погребая в провалах постройки и жителей, а на уцелевших двинулось море.
За две минуты от роскошного разгульного города остались лишь воспоминания — несколько окраинных улиц.
Почти все погибли в тот день. Уцелели единицы, которые и поведали истории эту страшную быль. Но Генри Морган уже не мог знать об этой трагедии: в 1688 году он, спившись, умер в Лондоне, отбыв наказание в Тауэре, куда был заточен по приказу короля, к которому неизвестно за что впал в немилость.
И вот теперь, спустя двести восемьдесят пять лет после гибели Порт-Ройяла, многие жители Ямайки утверждают, что в ясный день при спокойном море можно наблюдать поглощенный водой город — почти сохранившиеся целиком дома, церкви, мощенные камнем мостовые. Гиды охотно рассказывают об этом туристам, которые, подобно мне и Джону, в надежде увидеть хоть что-то выходят за хорошие деньги в море на лодках с пластмассовым дном. Я так ничего и не высмотрел в морской толще, за что Джон на меня страшно обиделся. «Не желающий увидеть — не увидит», — философски заключил он после некоторого молчания, и я так и не понял, удалось ли ему что-нибудь рассмотреть на дне морском или это был просто розыгрыш, на которые он большой мастер.
Ну, а куда же девались несметные сказочные богатства Порт-Ройяла? Немало искателей сокровищ пытались обнаружить их, но, Увы, безуспешно. Американцам Эдвину и Марион Линк, нашедшим в свое время каравеллу Христофора Колумба «Санта-Мария» у берегов Гаити, удалось кое-что отвоевать у моря: домашнюю утварь из олова и меди, подсвечники, глиняные трубки, пустые бутылки из-под вина и масла, пушки, украшения из черепахи и часы, которые, как доказали специалисты, замерли в 11 часов 43 минуты в день гибели города. Другому американцу, Роберту Морксу, повезло больше: он отыскал сундук с гербом испанского короля Филиппа IV, в котором оказались серебряные монеты 1653–1691 годов.
Но ни одного золотого предмета до сих пор так никто и не обнаружил. Сокровища, возможно, действительно канули в воду, а вот поднял ли их кто-нибудь, неизвестно. Море продолжает хранить свою тайну, время от времени будоража воображение всё новых и новых искателей кладов. Улыбнется ли кому-нибудь из них счастье или драгоценности уже давно похищены, покажет время.
Нет, не о тех богатствах, что принадлежали пиратам, пойдет здесь речь. Думаю, что в сравнении с ними богатство Ямайки, открытое в XX веке, куда солиднее. Оно не только не иссякло, но, напротив, продолжает усиленно разрабатываться. И, к сожалению, разграбляться пиратами современными, вооруженными не примитивными ножами и кинжалами, а сложнейшими машинами. Речь о бокситах.
Бедная страна с богатой землей — так с полным правом можно назвать Ямайку. Путешествуя по стране, я не раз задумывался над этим определением. Особенно поражали цифры: экспортируя ежегодно свыше 8 миллионов тонн бокситов (страна занимает одно из первых мест в мире по добыче этого сырья для алюминиевой промышленности), Ямайка получает за них до смешного мало — всего 27 миллионов долларов, то есть десятую часть их стоимости, как компенсацию за эксплуатацию недр.
Большая часть бокситов превращается на заводах, принадлежащих иностранным компаниям, в глинозем — окись алюминия — и тоже вывозится. Так, в 1977 году ими было произведено свыше 7 миллионов тонн глинозема, из которых почти 3 миллиона тонн вывезено в другие страны, главным образом в США, для получения алюминия. Общая стоимость этого полуфабриката — почти 300 миллионов долларов. Но Ямайке опять-таки досталась лишь десятая часть этой суммы.
Грабеж — иначе не назовешь деятельность монополий, фантастически обогащающихся на земле Ямайки. И продолжается это уже два с половиной десятилетия. С того самого дня, когда началась промышленная разработка бокситов, запасы которых в стране оцениваются в 600 миллионов тонн. Однако первые сведения об этом ценнейшем минерале появились еще в 1869 году.
Вспомнили о нем почти случайно лишь в 1942 году. Альфред да Коста, никому не известный владелец небольшого участка земли в районе поселка Лидфорд, что в самом центре страны, никак не мог вырастить капусту и помидоры. Что он ни делал, рассада погибала. Вконец отчаявшись, он отправил в полукилограммовом пакете пробу почвы в одну из лабораторий Монреаля с наивным вопросом: «Почему на этой земле не растут овощи?» Ответ пришел довольно быстро: земля оказалась буквально начиненной бокситами и потому абсолютно не пригодной для земледелия.
Вскоре к мистеру Коста пожаловали представители той самой лаборатории, что изучала пробу его почвы. Они предложили ему за небольшое вознаграждение продать «неудачный» участок для ведения на нем изыскательских работ. Почти разорившийся к тому времени фермер охотно согласился, не подозревая, от какого богатства он отказывается.
В 1942 году первые две с половиной тонны бокситов были отправлены в США, а два года спустя корпорация «Рейнольдс металлз» получила от английского правительства разрешение на добычу бокситов и на приобретение крупных земельных участков в районе их перспективного залегания.
Машина мчится по центральному шоссе Ямайки к самому центру разработки бокситов — в округ Манчестер. По сторонам мелькают плантации сахарного тростника, редкие деревушки из пяти-шести деревянных домишек, молодые посадки кофе, картофельные поля. Дорога круто взбирается в гору, и с ее вершины открывается вид на небольшой, хорошо спланированный город. Это Мандевилль, где живут рабочие и администрация рудника и завода, принадлежащего американо-канадской алюминиевой компании «АЛКАН».
В просторной долине, сплошь изрытой экскаваторами, земля краснела кровоточащей раной. С нее содрали естественный зеленый покров, обнажив живое тело, по которому хищной черной змеей ползли многокилометровые транспортеры. По ним земля доставлялась на глиноземный завод, где в гигантских печах превращалась в серебристо-белесые слитки окиси алюминия. Невзрачные на вид, они тем не менее поистине драгоценны: без алюминия сейчас не обходится ни одно современное производство.
На тридцати с лишним километрах только в этом округе ведется добыча бокситов. Залегают они почти на поверхности, что облегчает и удешевляет их разработку. «АЛКАН» была первой иностранной компанией, внедрившейся на Ямайку. А ее дочернее предприятие — «АЛКАН Джамайка» построила первый в стране глиноземный завод в Кенделе, а затем и второй в Юартоне.
В министерстве информации Ямайки мне показали карту страны с нанесенными на нее месторождениями бокситов. И чиновник, поймав мой взгляд, с сожалением сказал:
— Да, пока все рудники и заводы у нас в стране еще принадлежат иностранцам — американским и канадским компаниям «АЛКОА», «Рейнольдс», «Ривьер», «Кайзер», «АЛКАН» и «Анаконда». Их капиталовложения в нашу алюминиевую промышленность достигают одного миллиарда долларов, но заработали они за минувшие годы во много раз больше.
Мне говорили, что этим компаниям принадлежит до пяти — десяти процентов пригодной для обработки земли, напоминающей теперь безжизненный лунный ландшафт. Особенно пострадали от добычи бокситов естественные пастбища. Главная же проблема заключается в том, что в алюминиевой промышленности занято всего несколько тысяч человек, а в сельском хозяйстве — свыше шестидесяти процентов трудоспособного населения. Иными словами, проблему безработицы, как на то надеялись когда-то власти, решить путем привлечения иностранного капитала не удается.
Требования прогрессивных сил страны покончить с грабежом национальных богатств все громче слышны на Ямайке. Правительство также настроено решительно. Первые шаги в этом направлении уже сделаны: контрольный пакет акций компаний «Рейнольдс» и «Кайзер» теперь принадлежит государству, они национализированы, на очереди — национализация предприятий остальных монополистических спрутов, мертвой хваткой вцепившихся в ведущие отрасли экономики страны: производство сахара и добычу гипса, которым очень богата Ямайка, легкую, металлообрабатывающую и пищевую промышленность.
Премьер-министр Ямайки Майкл Мэнли, с которым мне довелось беседовать, с оптимизмом смотрит в будущее, не скрывая и серьезных сегодняшних проблем. По его мнению, сейчас в стране впервые за ее многовековую историю проводятся серьезные социальные и политические преобразования. Скажем, в сельском хозяйстве процесс передачи земли тем, кто ее обрабатывает, идет довольно успешно, что должно стимулировать развитие производства продуктов питания и отказ от их импорта. В алюминиевой промышленности, где реформа системы налогообложения межнациональных монополий и постепенная национализация добычи бокситов значительно пополняет государственную казну, что позволит создавать новые предприятия и уменьшить безработицу.
Ямайка, безусловно, находится на пороге больших перемен. Прогрессивный курс нынешнего правительства во внутренней и внешней политике направлен на ликвидацию тяжелого положения свободолюбивого и гордого народа этой прекрасной страны, сумевшего первым в Британском содружестве наций добиться политической независимости. Сейчас он упорно трудится и борется за независимость экономическую, завоевание которой остается главной задачей последующих лет.
Об этом не прочтешь, к сожалению, в местных газетах, так как все они принадлежат иностранному капиталу и отражают взгляды неоколонизаторов, которых страшит независимый курс Ямайки. Но на митингах, свидетелем которых я был, слова борьбы звучали страстно и убежденно. С не меньшей силой звучат они в песнях, которые поет простой народ: портовый грузчик, перетаскивая тяжелый ящик с чужеземными тряпками для дорогих магазинов; рабочий рудника, задыхаясь в пыли карьера на благо американского миллионера; безработный, чудом устроившийся на вечер мыть посуду в ресторане…
Жарко и душно. Но циклоны, нередко захватывающие Ямайку, наполняют воздух озоном, а десятки ее чистых горных рек — свежей водой.
Нечто подобное переживает сейчас в своем развитии вся эта двухмиллионная страна, разбуженная временем социального освобождения.
БАРБАДОС: «СМЕЮЩИЙСЯ ОСТРОВ»
Можно ли назвать страну смеющейся? Или даже улыбающейся? Вряд ли. По-моему, это неуважительно по отношению к народу. Но как рекламная фраза-приманка, очевидно, годится вполне. По крайней мере, все до единого туристские проспекты о Барбадосе, которые я видел, начинаются с этой фразы.
Хочу сразу же сказать: барбадосцы действительно веселые, гостеприимные, музыкальные и добрые люди. И все же унизительно ограничивать характер народа одним только словом «смеющийся». Голубое море, длинноногие пальмы, серебристые песчаные пляжи, всевозможные развлечения для туристов и так далее — все это действительно есть на Барбадосе. Но есть и другое.
Барбадос хоть и маленький остров в океане, но подвержен тем же ветрам истории, что и большие континентальные страны. И те же проблемы волнуют его.
Всего 431 квадратный километр площадь острова, население — четверть миллиона человек, но географическое положение его таково, что довелось испытать ему на своем веку немало.
Индейцы-араваки были первыми известными обитателями Барбадоса. Так утверждали испанские конкистадоры, побывавшие на этом самом восточном острове карибской цепочки в начале XVI века. Они не осели там, но, обратив насильственно большую часть индейцев в рабство, вывезли их на соседнее Гаити как дешевую рабочую силу на плантациях сахарного тростника. Кто открыл Барбадос, точно не известно. Во всяком случае, Колумб во время своих путешествий его не заметил. Существует немало версий и по поводу происхождения названия страны. На картах XVI века остров был обозначен сначала как Бернадос, Сан-Бернадо, а затем — Барбудосо.
В декабре 1511 года Барбудосо был внесен в каталог владений испанской короны, а чуть позже, в 1518 году, Карлос V поручил своему мореплавателю Родериго де Фигероа закрепиться на нем. Произошло это или нет, до сих пор неизвестно, но в 1536 году Педрада Кампос, португальский мореплаватель, направляясь в Бразилию, высадился на Барбадосе, посчитав его необитаемым. На всякий случай он оставил там кое-какие вещи, которые могли бы пригодиться потерпевшим кораблекрушение в этих богатых коралловыми рифами водах.
На этом, собственно, кончается испанская часть истории острова. Однако вернемся к происхождению его названия. «Барбадо» в переводе с испанского — «бородатый». Многие склонны считать, что испанские конкистадоры, увидевшие на острове раскидистые кроны фигового дерева со свисающими до земли зелеными «бородами», и дали ему его нынешнее имя. Так это или нет, судить не берусь. Мне, по крайней мере, такое объяснение дала пожилая служительница краеведческого музея в Бриджтауне, столице Барбадоса.
Так уж получилось, что приехал я на Барбадос в последние дни декабря. До Нового года оставалось больше недели, и можно было многое успеть сделать — посмотреть, поговорить с нужными людьми. Остров невелик, да и не первая это у меня встреча с ним, времени хватит, думал я, направляясь из здания аэропорта Бриджтауна к ближайшей станции проката автомобилей. С ее владельцем, немолодым подтянутым англичанином, мы познакомились в мой предыдущий приезд и договорились: если доведется еще побывать здесь, я обращусь непременно к нему. За это мне даже была обещана хорошая машина с солидной арендной скидкой. Момент отнюдь немаловажный — транспорт и бензин на Барбадосе весьма и весьма дороги.
— О, нас снова посещают русские коммунисты! — с неестественной радостью и оживлением приветствовал меня хозяин станции. — Что ж, выбирайте… — и широким жестом показал на стоявшие тут же машины — японские, американские, английские и австралийские.
Маленький верткий «дацун» — то, что нужно в этом городе с узкими улицами, вечно запруженными потоком автомобилей и толпами туристов со всего света. К тому же и стоимость его прежде была сравнительно невысока. Один из служащих уже направился было выгнать машину из гаража, когда хозяин назвал мне сумму.
— Сколько? — очевидно, довольно громко переспросил я, и служащий предусмотрительно остановился.
— Да, сэр, не удивляйтесь — рождество, много туристов, расходы…
— А где же обещанная скидка?
— Нет, сэр, в это время ее не бывает, — вежливо, с улыбкой втолковывал он мне. — Рождество, много туристов, расходы. Дешевле вы сейчас нигде не найдете.
Мы холодно распрощались, но четыре слова, повторенные им дважды, запомнились. В гостинице, где я когда-то останавливался, как всегда полно народу, но дежурный клерк тут же протянул листок-анкету: места были. Прежде чем ее заполнить, решил все же поинтересоваться, учитывая только что полученный урок, стоимостью номера. И, как оказалось, не напрасно.
— Вы меня правильно поняли, сэр, — улыбаясь, сказал клерк. — Восемьдесят долларов в сутки. Есть и по сто, если хотите.
— Барбадосских или американских?[2]
— Безусловно, американских, сэр.
И, помолчав, видя мое недоумение, добавил:
— Рождество, сезон, много гостей…
Ну, знаете ли, это уж слишком! У вас какое-то там старозаветное рождество — придуманный церковный праздник, а у меня командировочные. Да и не предусмотрены такие фантастические суммы на гостиницу не только на неведомом нашим финансистам Барбадосе, но и в Париже или Нью-Йорке. И никакой, даже самой гуманной бухгалтерии там, в Москве, я не сумею объяснить этого.
Однако не ночевать же на улице — надо искать. На выручку приходит шофер такси, предлагающий поехать в пригород Бриджтауна — Гастингс. Он оказался прав: отель «Карибы», невысокий, чистенький, приткнувшийся на самом берегу моря, был мне вполне доступен, хотя и здесь цены на злополучное рождество подскочили.
Что же это за наваждение такое — рождество? Во многих странах — время предновогодних отпусков и каникул. Бедняки проводят его обычно дома, в кругу семьи, откладывая все предшествующие месяцы посильные для их бюджета суммы, чтобы иметь возможность хоть как-то отметить приход Нового года. Богатые, состоятельные люди устремляются, как правило, в теплые страны — погреться, покупаться, развлечься. Барбадос, уже триста лет славящийся своими песчаными пляжами, ласковым морем и во многих местах почти нетронутой дикой природой, в это время года — по тропическим понятиям самое прохладное — становится похожим на гудящий улей.
Десятки тысяч туристов с тугим кошельком из Канады, Америки, Англии и других стран мчатся сюда на самолетах и на круизных судах, готовые уплатить любые деньги за неделю пребывания в этом поистине райском уголке Вест-Индии. К их услугам всё: отели, магазины, ночные клубы, рестораны, море, подводная охота. К их услугам вся страна, подчиняющая ритм своей жизни этому «горячему сезону». Потому что оставленные здесь гостями доллары — значительная статья дохода не только государственной казны, но и самих барбадосцев. Летом, в жаркую пору, туристов станет и совсем мало, и многим жителям острова, так или иначе связанным с индустрией туризма, придется либо вообще остаться без работы, либо перебиваться мелкими заработками.
Вот откуда эти безумные цены на все — от отеля до чашки кофе. Не упустить момент, не продешевить — железный закон, который весьма охотно и умело соблюдают буквально на каждом шагу. К тому же владельцы самых крупных гостиниц, магазинов и всего прочего — мощные межнациональные и иностранные компании. Им на откуп отдано на Барбадосе практически все, что связано с туризмом. Конечно, государство получает с них определенный налог, но, судя по всему, зарубежные дельцы не в обиде, коль скоро с каждым годом растут здесь всё новые и новые многоэтажные отели и роскошные особняки. Эти люди не любят проигрывать…
Уже вечерело, когда я отправился в город, «успокоившись» взятым напрокат… мотоциклом. Легкая и простая в управлении японская «хонда» быстро одолела несколько миль от отеля до центра, и на Роуд-стрит меня тут же закружила и понесла взбудораженная, шумная, нагруженная предпраздничными покупками толпа. Здесь особенно чувствовалось, что само рождество хоть еще и не наступило, но уже во весь голос горланило о своем приближении.
Магазины зазывали покупателей, на тротуарах играли маленькие самодеятельные оркестры, и во всех витринах светились разноцветными огнями до безобразия одинаковые капроновые елочки. На них глядели, сгрудившись, принаряженные барбадосцы — взрослые и дети. Они не торопились в магазины — рождественские цены были не для них. Для туристов.
Поделиться книгой: