Помоги проекту - поделись книгой:
Серое одноэтажное здание биржи тоже расположено на главной улице. Почти неделю пробыл я на Тобаго и, заприметив в первый же день молодого бородатого парня в пестрой клетчатой кепке, который стоял в самом начале очереди, решился подойти к нему в день отъезда. Он неохотно отошел со мной в сторону и так же неохотно разговаривал.
Чувствовались в нем какая-то озлобленность и отчаяние — ответы были односложные, резкие. Его легко понять: в свои двадцать лет работал всего полтора года где и кем придется. За плечами школа, специальности никакой, родители тоже мыкаются по стране в поисках работы, а он вот остался здесь с женой и маленьким ребенком и уже почти полгода ходит на биржу.
Очень редко удается заработать несколько долларов на какой-нибудь случайной работе. Одно успокаивает его: теперь он один из первых в очереди, так что скоро должно повезти. Но вот когда и насколько, никто не знает. Во всяком случае, он на все согласен, ни от чего не откажется.
Невольно вспомнился старый негр — докер в порту. Уж как, должно быть, он рад своей работе, коль молодые и здоровые парни не могут ее получить! Только теперь я понял отчаянный смысл его последних слов, когда, аккуратно свернув бумагу из-под бутерброда, он сказал с невеселой улыбкой:
«Утром еще пригодится — на один сендвич с сыром сегодня заработал», — и похлопал рукой по карману вытертых парусиновых брюк.
На Тобаго порой трудно определить, какой год на дворе, какой даже век. Рядом с ультрасовременными отелями — деревянные домишки бедняков. На острове нет, по сути дела, ни одного предприятия — лишь две кустарные фабрики по обработке копры. В сельском хозяйстве, которое ведется примитивным способом, заняты выращиванием какао и овощей, но преобладает животноводство — мясо идет на стол туристам, беднякам оно не по карману.
Туризм — вот основной «профиль» острова. Даже жизнь маленького порта полностью зависит от туристского сезона и планов строительства новых отелей. Здесь едва ли не каждый житель с гордостью добровольно расскажет вам, как заправский гид, о старинных фортах и о том, что на острове встречаются 37 видов змей — от огромных боа и анаконды до маленькой коралловой змеи, 24 вида ящериц, включая редчайшую игуану, несколько видов черепах и так далее.
А уж о том, что Тобаго был приютом Робинзона, и говорить нечего: это знает любой местный мальчишка. Но, к сожалению, не из книги Даниеля Дефо, а по десяткам дешевых сувениров для туристов. На некоторых так прямо и написано: «Тобаго — Робинзон Крузо». Впрочем, это не совсем так.
Как известно, сам Робинзон — фигура, не вымышленная писателем. В конце XVII — начале XVIII века, когда воды Карибского моря облюбовали для своего промысла корсары, особой славой пользовался в этих краях человек по имени Уильям Дампьер.
Это была отнюдь не рядовая личность — капитан королевского флота, бросивший пристойную службу и занявшийся непристойным грабежом на морских дорогах. Правда, сам он смотрел на свои походы лишь как на возможность… заняться наукой в недоступных иным путем местах.
И это было сказано не ради красного словца. Смелый и жестокий пират, которого боялись его же дружки, он был в то же время удивительно настойчивым и пытливым натуралистом, готовым пожертвовать жизнью в поисках какой-либо букашки. До нас дошли некоторые его записки с собственноручными рисунками и даже изданные в Англии книги: «Трактат о ветрах — пассатах, бризах, штормах, временах года, приливах, отливах и течениях в теплой зоне всего мира», «Новое путешествие вокруг света», «Дневник Дампьера» и другие.
Ученый пират постоянно вел дневник, в котором содержится много интересного о флоре и фауне посещенных им стран и островов. Он, к примеру, одним из первых зарисовал с натуры ондатру, броненосца, муравьеда, описал повадки черных муравьев, фламинго, морского слона, льва-сивуча, исследовал ветры и течения у берегов Южной Америки. Он же, разграбив со своей ватагой несколько городов на побережье Гондураса и Никарагуа и спасаясь от преследования испанцев, проследовал вдоль берегов Южной Америки далеко на юг, где открыл острова Хуан-Фернандес.
После долгих лет странствований и разбоя Дампьер в 1691 году вернулся в Англию, где и издал уже упоминавшиеся книги. Они произвели сенсацию, а их автор удостоился высокой чести — его портрет был помещен в национальной галерее. Но вскоре королевским указом он назначается командиром брига, который под прикрытием военного корабля «Сент-Джордж» должен был пополнять королевские золотые запасы… грабежом испанских бригов, шедших из Южной Америки в Европу. Фамилия штурмана «Сент-Джорджа» была Селькирк. Александр Селькирк.
Во время одного из походов, когда моряки обоих судов отдыхали на одном из островов Хуан-Фернандес, Дампьер неожиданно поссорился с Селькирком. Дело дошло до драки, и штурман по настоянию Дампьера был брошен на острове. Спустя четыре года «Сент-Джордж» случайно оказался неподалеку от него, и Дампьер предложил капитану посмотреть на кости Селькирка. Каково же было всеобщее удивление, когда штурман, живой и улыбающийся, приветствовал их с берега. Больше того, именно он проложил кораблю обратный путь в Лондон.
История жизни одинокого человека на необитаемом острове быстро стала широко известной в Англии. К тому же незадолго до этого в Лондоне была издана книга морского офицера Джона Пойнтса «Истинный проспект замечательного и плодородного острова Тобаго». Почти наверняка Даниель Дефо, лично знавший Дампьера и слышавший из его уст историю Селькирка, читал эту книгу: описанный им необитаемый остров, на котором оказался Робинзон Крузо, не только очень похож на Тобаго, но и расположен в океане приблизительно в тех же географических координатах, что упоминаются в книге.
Конечно, это только догадка.
Во всяком случае, правда о жизни подлинного Робинзона на острове Хуан-Фернандес и туристская приманка о его скитаниях на Тобаго — вещи абсолютно разные. Но тем не менее даже в аэропорту Скарборо вас приветливо встречает и желает на прощание скорого возвращения на остров деревянная фигура любимого всеми нами Робинзона Крузо.
Ежевечернюю тишину Порт-оф-Спейна или Скарборо, как только темнеет, взрывают, словно по команде, пульсирующие звуки калипсо. Никто точно не знает, что означает это слово, да и вряд ли кто из тринидадцев когда-нибудь задумывался над этим. Для них калипсо — это калипсо, и всё. Песня, наполненная лирикой или острым политическим содержанием, с весьма безыскусной мелодией, но исполняемая в бешеном африканской ритме.
Правда, существует предположение, что слово «калипсо» происходит от слова «каи-со» — на языке одного из африканских племен так выражают восхищение, это похоже на «браво». Как бы там ни было, вне сомнений главное: истоки калипсо — это затхлые трюмы невольничьих судов, шедших с «живым товаром» на Тринидад.
В свое время знаменитый исполнитель калипсо Гунн Атилла (это, разумеется, звонкий псевдоним певца, чье подлинное имя неизвестно) прославился своим «Англия, почему бы тебе не убраться из Вест-Индии?». Но нередко в песне можно услышать и о любви, и о блистательной победе спортсмена, и о скандале на своей улице, о котором знают многие. Словом, каждодневные дела и заботы, жизнь во всех ее проявлениях — вот темы калипсо.
Популярность же завоевывается мастерством певца, который обычно является автором музыки и текста, и оркестра. Лучшее из калипсо, определяемое строгим жюри и требовательной аудиторией в канун каждого Нового года на специальном конкурсе, становится маршем приближающегося карнавала.
О тринидадский карнавал! Я видел его всего один раз, но уже никогда не смогу забыть. Еще накануне открытия ни спать, ни работать даже на одном из последних этажей отеля «Хилтон» было невозможно. Отовсюду, накладываясь друг на друга, неслись мелодии разных калипсо и грохот оркестров — шли последние репетиции. А потом наступил сам карнавал.
На улицы, затмив краски тропической природы блеском, яркостью и выдумкой поистине фантастических костюмов, выплеснулась людская река. Смеющаяся, танцующая, поющая. Кого и чего здесь только нет! Сказочная птица феникс. Переливающийся под солнцем огромный павлиний веер. Инопланетный пришелец в серебристом скафандре. Страшные морды зверей и милые птичьи головы. Сирены и королевы. Маски реакционных политических деятелей и спортивных кумиров…
Нет, всего не перечесть. Перед трибуной с почетными гостями шествие слегка замедляет свой темп — начинаются выступления групп, заранее подготовленные в строжайшей тайне от других участников. Иногда сразу по двести — триста человек участвуют в таком импровизированном концерте, разыгрывая целые спектакли и скетчи. Тут-то и оцениваются костюмы — работа над ними шла целый год, каждый вносил на их изготовление свой скромный пай из ежемесячного заработка: ничего не поделаешь, такова традиция.
Ну, а при чем же здесь калипсо, напрашивается вопрос. Очень даже «при чем»: оно является полноправным участником карнавала. Под его непрерывный аккомпанемент проходит шествие, без него, собственно, и праздник — не праздник. Сотни барабанов своим неистовым ритмом заражают артистов и зрителей, а в определенный момент «слово» предоставляется певцу. Это — кульминация выступления каждой группы, венчающая ее годовые усилия. Стать королем калипсо — высокая честь на Тринидаде.
Сорок восемь часов продолжается этот безумный, от всего отрешающий карнавал, самый красочный и веселый из всех в бассейне Карибского моря. Сравниться он может только с бразильским. Но в Рио нет прекрасного калипсо, нет этих огненных оркестров стальных барабанов, составляющих гордость Тринидада. И сейчас самое время рассказать о них.
Как-то вечером, выйдя на веранду отеля в Скарборо, я услышал, что где-то неподалеку музыканты как будто настраивают свои инструменты. Голоса их вначале мне не показались странными. Я даже явственно различал смычковые, ударные и щипковые группы. Потом вдруг появились саксофон, альт, виолончель, флейта-пикколо, скрипка. Удивительный оркестр…
И тут зазвучала музыка. Казалось, тугие океанские волны то накатывались на берег, то отступали, шурша галькой. Штиль сменялся грозой, покой — бурей, радость — горем. Четкий ритмический рисунок мелодии подчеркивали по очереди солирующие басы, баритоны, теноры и альты. А темп, темп песни не оставлял никаких сомнений в его «биографии» — родиться он мог только в Африке, а здесь приобрел напевность.
Я бросился к месту, откуда неслась музыка. На невысокой полукруглой эстраде стояли десятка три разновысоких металлических… бочек из-под керосина или бензина, а по их днищам совсем молодые парни с определенной частотой били деревянными палочками, извлекая волшебные звуки. Вот так бочки, ноющие разными голосами, — никогда не поверил бы, не увидев этого!
Музыканты кончили играть, и я подошел к одному из них. Зовут его Актон Скотт. Он охотно согласился рассказать об оркестре, в котором играет два года, и о самих инструментах. Вернее, инструмент-то был один — бочки, но совмещали они в себе множество других. На сцене стояли на специальных подставках-треногах 9 маленьких бочек, 11 — среднего размера и по сторонам — 10 больших. Рядом с ними лежали, отдыхая, ребристые металлические пластины, палочки с деревянными и металлическими набалдашниками.
Вот, собственно, и весь оркестр. Срезанные на разных уровнях, бочки издают звук разного тембра. Самые маленькие — высокий, напоминающий голос флейты или скрипки. Целые — низкий, басовый, мало чем отличающийся от фортепьяно. И так каждая из бочек, входящая в четко сформированную группу. Игру начинают все инструменты вместе, каждый ведет одну и ту же мелодию, исполняя часть музыкальной фразы, а затем по очереди смолкают, чтобы через определенный период вновь вступить в игру.
— Играть на бочках довольно сложно, — говорит, улыбаясь, Актон, — все время находишься в напряжении, чтоб не пропустить момент своего вступления. Этому нигде не учат, все зависит от твоего собственного чувства ритма и мелодии. Но музыка звучит в наших ушах с рождения, она в нас самих…
Актон, как и его товарищи, не профессиональный музыкант. Он работает клерком в судоходной компании, а по вечерам, когда оркестр приглашают в какой-нибудь ночной ресторан на открытом воздухе, играет в нем. Платят, правда, немного, но и эти деньги не лишние, а главное — есть возможность поиграть. Все вещи исполняются по памяти, без нот, в стиле калипсо или рэгге — своеобразного гибрида народной и современной джазовой музыки. Но нередко звучит и классика.
Актон разворачивает одну из бочек. На ее днище замечаю четко выбитые выпуклые сегменты. Их шестнадцать. Удары палочек по ним и дают звук определенного тона. От количества сегментов зависит тон всей бочки. А от мастера, превращающего с помощью пилы и тяжелого молотка обычные бочки в звучащие барабаны, требуется особое искусство и слух: ведь каждый сегмент звучит определенной нотой. Когда инструмент готов, его закаливают на огне.
Однако откуда же пошли эти необычные оркестры? Почему они возникли именно на Тринидаде, а затем уже получили «права гражданства» на других островах Вест-Индии — на Барбадосе, Ямайке, Доминике, Антигуа и Сент-Люсии?
В книге тринидадского музыковеда Антони Джонса «Стальные барабаны», недавно изданной в Порт-оф-Спейне, дан ответ на этот вопрос, который многие журналисты (в том числе в советской печати) пытались трактовать по своему разумению. Объяснения давались разные и неточные, хотя и весьма близкие к истине. Но это не была сама истина.
Оказывается, все началось еще в конце прошлого века, когда на Тринидаде возникли первые оркестры «тамбу-бамбу», инструментами в которых были разной длины и толщины отрезки ствола бамбука. Автор книги считает, что эти оркестры были одной из форм самовыражения отчаявшихся подневольных негров. Со временем развился и утвердился так называемый базовый тон — низкий или высокий, «режущий». А промежутки, образованные этими двумя различными волнами, заполняли звуки бамбука средней толщины.
«Тамбу-бамбу» играли на улицах во время карнавала, на различных праздниках в течение года. Но когда началась вторая мировая война — Тринидад тогда был колонией Англии, и многие его жители воевали в составе британской армии, — карнавалы были запрещены на острове. Смолкли и оркестры. А в день капитуляции фашистской Германии бамбуковые барабаны вновь оказались в руках ликующего народа.
Переполненные радостью люди танцевали и пели прямо на улицах, подыгрывая себе на всем, что оказалось под рукой и что могло греметь и звенеть, — на пустых бутылках и жестяных коробках из-под галет, консервных банках и сковородках, кастрюлях и старых железных бочках. Эта какофония звуков не укрылась от ушей «барабанных экспериментаторов», почувствовавших, что стихию можно укротить и направить в рукотворное русло.
Наиболее приемлемым и податливым материалом оказались именно бочки, которые вначале обрезали до нужной длины, а затем «настраивали». Вскоре появился первый такой оркестр под руководством Уинстона Симона. Правда, назывался он… кастрюльным.
В 1950 году в Порт-оф-Спейне состоялся первый конкурс оркестров стальных барабанов, который дал толчок их повсеместному распространению не только на Тринидаде, но и в других странах. Артистов стали приглашать на различные празднества, показывали они свое искусство и за рубежом, неизменно вызывая восторг публики. У музыки, рожденной стальными барабанами, появились даже броские эпитеты: «расплавленное золото», «раскаленная лава, воплощенная в звуке», «космический электроорган» и так далее.
…В тот вечер на Тобаго я долго еще слушал игру оркестра. Ее трудно передать словами — это было какое-то волшебство, бравшее тебя в сладкий плен богатством и красотой звуков. Казалось, тугие океанские волны накатывались на берег и отступали, шурша галькой. Штиль сменялся грозой, покой — бурей, радость — горем. В музыке была сама жизнь.
«Мы дышим одним воздухом, все вместе мы идем к одной цели» — эти простые, но исполненные глубокого смысла слова венчают герб Республики Тринидад и Тобаго. Одна из самых развитых стран бассейна Карибского моря, она переживает сейчас важный момент своей бурной биографии. Прошлое еще цепко держит ее, но и веяния второй половины XX века уже ощутимо здесь чувствуются. И современным корсарам не под силу сдержать борьбу народов Тринидада и Тобаго за подлинную свободу и зависимость.
ЯМАЙКА: ВЕКА И ГОДЫ
Ямайка, Ямайка…
Была когда-то такая популярная песенка о далеком и прекрасном острове, которую заливисто исполнял подававший большие надежды итальянский мальчишка Робертино Лоретти. Не помню сейчас ее целиком — она быстро «сошла», как и ее исполнитель, так и не ставший большим певцом.
Ямайка, Ямайка… Воображение рисовало сказочно романтическую землю, полную солнца и влажных пугающих джунглей, окруженную невероятно голубым ультрамарином вод, населенную отчаянно храбрыми темнокожими людьми, каждый из которых непременно был морским разбойником. И еще казалось, что этот маленький клочок земли начинен бесценными кладами, оставленными пиратами, но неизвестно почему (взрослым, очевидно, было просто не до них!) до сих пор не найденными. Словом, мне безумно хотелось на Ямайку… И когда я сел в Гаване в самолет «Ил-18», принадлежащий кубинской авиакомпании, чтобы через пятьдесят минут приземлиться в Кингстоне — столице острова, в памяти все время звучала мелодия той незатейливой песенки — «Ямайка, Ямайка…». Я мысленно торопил эту встречу, надеясь после стольких лет ожидания увидеть чудо, так волновавшее меня когда-то.
И вот, скользнув крылатой тенью над цепочкой безымянных мелких островков и бирюзой океана, самолет уже бежит по дорожке аэродрома. Иммиграционный чиновник в здании вокзала деловито берет мой паспорт с четко выведенными золотистыми буквами «СССР» и начинает его долго рассматривать, даже не заглядывая внутрь, где стоит штемпель визы, разрешающий въезд в страну. Будто музейный экспонат, случайно попавший к нему, вертит он паспорт в руках, а потом вдруг очень серьезно спрашивает:
— Сэр, вы действительно из России?
— Да, сэр, действительно из Советской России.
— Надо же, впервые за семнадцать лет службы вижу такой паспорт!
— Надеюсь, не в последний, — пытаюсь отшутиться я, не зная, что намеревается предпринять этот строгий, мрачный полицейский.
У меня уже не раз случались в поездках по странам Латинской Америки досадные недоразумения с иммиграционными властями, хотя всегда была въездная виза. Дважды, несмотря на это, мне так и не позволили выйти за пределы аэропорта, а усаживали в первый же уходивший оттуда самолет и отправляли в другую страну. Объяснения, если так можно назвать короткие ответы полицейских чиновников, сводились, как правило, к фразе: «Мы ничего не знали о вашем приезде», а потому, мол, убирайтесь поскорее отсюда подобру-поздорову.
Трудно сказать, должны были они знать обо мне или не должны. Скорее всего, срабатывал устоявшийся рефлекс: для советских людей многие десятилетия некоторые страны континента были закрыты, а коль так, то зачем рисковать — вдруг виза получена какими-то окольными путями. Лучше отправить подальше во избежание неприятностей. Конечно, это печальное следствие буржуазной пропаганды против нашей страны, которой долгие годы запугивали народы Латинской Америки, рассказывая о нас всякие небылицы, изображая советских людей чуть ли не с рогами.
Вот почему и в аэропорту Кингстона я весь сжался в комок, пытаясь за шуткой скрыть волнение. В самом деле, я почти два года ждал визы на Ямайку, наконец получил ее, и было бы обидно вновь услышать уже знакомое объяснение, а значит, и не увидеть страну. Но полицейский неожиданно улыбнулся:
— Дай бог, чтоб это был не последний советский паспорт. Пожалуйста, сэр, проходите. Хорошего вам отдыха на Ямайке. Уверен, вы останетесь довольны…
И, даже не поискав мою въездную визу, шлепнул штампик о прибытии на первое же свободное место в паспорте. Редкий полицейский! Впрочем, в его действиях была определенная логика: сотни тысяч туристов со всего света приезжают отдыхать на Ямайку, так почему бы не разрешить и советскому? Но как бы там ни было, я тут же сел в первое попавшееся такси и поехал в город.
Сквозь утреннюю пелену тумана над заливом, который пролег между аэропортом и городом, Кингстон просматривался, как постепенно проявляющаяся фотопленка. Силуэты небоскребов создавали впечатление аппликации на фоне голубого до синевы неба и действительно голубых гор. Однако это не был мираж предрассветного часа — горы так и называются Голубыми. Но потом, после нескольких дней жизни в столице, я понял, что ее лучше всего осматривать именно ранним утром, пока жаркое солнце еще не обесцветило краски, не отретушировало мягкие контуры особняков и улиц.
А в тот первый день, когда я ехал в город, мне казалось, что Кингстон похож на столицу Панамы или на Монреаль, где небоскребы сплошь оккупировали набережные. Оказалось, что в Кингстоне их совсем немного, да и появились они сравнительно недавно. Правда, сейчас в новой части столицы возводятся многоэтажные здания отелей и банков, но они не столь уж высоки и не делают город похожим на другие.
Зато чем Кингстон действительно похож на многие города Латинской Америки, так это бьющей в глаза разноликостью его районов. Огромные современные отели «Пегасус» и «Шератон», принадлежащие иностранному капиталу, строящиеся рядом с ними и уже построенные здания из стекла и алюминия, в которых разместились конторы крупнейших международных банков и компаний, роскошные магазины, дипломатические представительства, широкие улицы и тщательно ухоженные газоны составляют новый центр столицы — Нью-Кингстон. Здесь все чисто, чинно и, естественно, безумно дорого. Человеку даже среднего достатка тут просто нечего делать — все рассчитано на туристов с очень тугим кошельком.
Западный район столицы — полная противоположность. Невысокие, в основном одноэтажные деревянные дома на кирпичном фундаменте, редкие деревца за самодельной оградой, где играют дети, грязные улицы, невзрачные магазины и бары — так выглядит этот район пролетариев, бедняков, безработных и тех, кто перебивается случайными заработками. По вечерам здесь не пылает неон реклам, а редкая лампочка освещает дорогу; не швартуются на отдых многометровые, похожие на корабли «кадиллаки» и «шевроле», а стоят, устало уткнувшись носом в ограду, потрепанные микролитражки или еще чаще — мопеды и мотоциклы.
Их владельцы затемно возвращаются в свои дома и засветло покидают их. Одни отправляются в Нью-Кингстон или на близлежащие предприятия, если у них есть работа, другие — на обслугу в самый уютный район столицы, на Биверли-Хиллс, где в своих крепостях, уютно устроившихся на склонах холмов над заливом, живут богатые ямайцы, национальная буржуазия. Их особняки не отличаются изящной архитектурой, но выглядят добротно — в два этажа, с крытыми верандами и с обязательными газонами, с бассейном и дремлющими в тени сторожевыми собаками. У входа в каждый такой дом — непременная табличка: «Private» — «частная собственность».
Я много бродил пешком по Кингстону и видел то, чего никогда бы не смог увидеть, разъезжая в машине. Видел заискивающие приглашения продавцов магазинов в Нью-Кингстоне и откровенно издевательские ухмылки богатых туристов, словно говоривших: «Нам черные надоели у себя в стране, здесь нас интересует только море и экзотика». Видел, как изо всех сил стараются кустари сбыть эту самую экзотику, воплощенную в отлично выполненных изделиях — ритуальных масках из ценного дерева, шляпах из пальмовых листьев, раскрашенных соломенных фигурках индейцев, до блеска отлакированных океанских ракушках и многом другом.
Видел и более безрадостные сюжеты. Нищих, копающихся ранним утром в мусорной бочке. Бездомного парня с перепачканным известкой лицом, который украдкой стелил себе в подъезде дома мешок из-под цемента для ночлега. Темнокожих тоненьких девчонок, ожидавших неподалеку от отелей богатых толстяков, которые приезжают сюда развлечься. Парней, карауливших в темных переулках тех же туристов, чтобы ограбить их.
К сожалению, все эти язвы на теле молодого независимого государства еще остаются. Но я не хочу, чтобы о Кингстоне, а тем более о Ямайке в целом создавалось тяжелое, удручающее представление. Надо понять: лишь в 1962 году страна получила свою независимость после многих веков колониального рабства. За минувшие годы она многого добилась на пути самостоятельного развития, но цепи — экономические цепи зависимости еще не до конца разорваны.
Ощущаются они прежде всего в присутствии на Ямайке крупных межнациональных монополий, грабящих ее природные богатства. В необходимости тратить огромные средства на импорт самых обычных потребительских товаров и продуктов питания, нефти, машин и оборудования. В доставшейся от прошлого большой армии безработных или полубезработных, которым государство пока еще не в состоянии предложить работу. Отсюда и происходят беды, находящие выход в тех мрачных сюжетах, которые могут создать не совсем верное представление о Ямайке.
За время, прожитое в стране, я убедился, что старое уступает свои позиции повсюду и ростки нового упрямо пробивают себе дорогу сквозь нагромождения горя и отчаяния. В них — символ будущих перемен, первые приметы того, что народ Ямайки становится хозяином в собственном доме. Особенно ощутимо это в сельском хозяйстве, развитие которого ведет к улучшению жизни народа, к избавлению от импорта продуктов питания.
Свыше трети трудоспособного населения страны занято в сельском хозяйстве. На Ямайке традиционно выращивают сахарный тростник, цитрусовые, кофе, бананы, большая часть которых идет на экспорт. В деревне (это понятие здесь, как и в других странах Вест-Индии, весьма условно) основу составляют мелкие фермеры, каждый из которых владеет максимум четырьмя акрами земли. Однако есть и крупные плантаторы-латифундисты, с поместьями по две тысячи акров.
Чтобы придать исполосованной чересполосицей земле новый облик и объединить усилия фермеров, в последние годы значительно разорившихся, правительство Ямайки ведет целеустремленную кампанию за создание государственных хозяйств. В одном из них мне довелось побывать, и я немало удивился своеобразию их деятельности, учитывающей чисто национальные проблемы.
В самом центре Ямайки, часах в пяти быстрой, почти лихаческой езды от столицы, находится небольшой поселок Кристиана. Вокруг него — десятки таких же поселков, где испокон веков крестьянин ковырялся на своем клочке земли, продавая перекупщику плоды своего труда. Но здесь же, как и в других районах страны, огромные площади пустовали — мелкие фермеры были не в силах их обработать, а латифундисты не были заинтересованы в их окультуривании.
Словом, стояла земля неухоженная, бесполезная, купленная когда-то за гроши расторопным дельцом по фамилии Симсон. Когда около десяти лет назад начал претворяться в жизнь правительственный план создания госхозов, государство выкупило эту землю и ассигновало большие средства на период становления нового дела. Всего в стране было создано пятнадцать таких хозяйств, а первое — здесь, в Кристиане.
Мы стояли с Моррисом Чаннером, одним из руководителей госхоза, на невысокой сопке, а внизу, в просторной долине, точно в огромной ладони, закрытой от океанских ветров, ровными рядами зеленели молодые посадки кофе. Моему собеседнику лет пятьдесят, и большую часть прожитой жизни он провел в этих краях, работая управляющим у того самого мистера Симсона. Когда ему предложили войти в состав руководства создавшегося хозяйства, он согласился не без колебаний — и страшно было, и ответственность пугала.
Вспоминая те годы, Моррис Чаннер с иронией говорит о себе как о ком-то постороннем: неужели таким темным и забитым он тогда был? Вот чудак — мести хозяина страшился… Зато сейчас он хорошо знает, чего хочет, что требует от него нелегкая должность. И потому задачи хозяйства он формулирует четко и кратко: улучшение землепользования, строительство дорог для вывозки с плантаций цитрусовых, кофе, арахиса и бананов, своевременная продажа этих даров земли государству.
Потом мы вместе с ним колесили на вездеходе по хозяйству, и он не переставал рассказывать о каждом из начатых дел. На свиноферме, к примеру, ежегодно выращивают свыше тысячи поросят. Большую часть их продают крестьянам, а деньги используют на расширение производства. На кофейной «школке», специальном участке по выращиванию саженцев, в течение двух месяцев тщательно ухаживают за 150 тысячами пластиковых мешочков, в которых набирает силу будущее деревце. С августа по ноябрь часть их высаживают в грунт на очищенных от сорняков новых плантациях, остальное продают крестьянским кооперативам.
Цель ясна: увеличить посадки кофе по всей стране. Точно так же поступают с банановыми саженцами. И уж совсем удивительно было увидеть опытное… картофельное поле. Оказывается, Ямайка всегда ввозила картофель и только недавно стала сама его выращивать, хотя сладкий картофель — батат — и его другие разновидности здесь давно известны.
Едем дальше. Недавно проложенное гладкое шоссе то взбирается на довольно высокие горки, то падает в долины, окунаясь в зелень полей. Постепенно привыкаешь к этому пейзажу, невольно отмечая лишь ту или иную культуру. Но вот замелькали придорожные эвкалипты — многометровые стройные красавцы с пышной кроной, тропические сосны, сплошь покрытые мелкими шишками, раскидистые сейбы, чем-то напоминающие наш алтайский кедр, и машина останавливается около аккуратных деревянных домиков, полукругом выстроившихся совсем рядом с административным корпусом.
— Такого вы больше не увидите нигде, — заговорщически говорит Чаннер. — Мы первые начали этим заниматься.
Входим в самый крайний домик. За длинными столами сидят девушки, а в центре, на возвышении, пожилая женщина в красном берете что-то объясняет им, ловко переплетая разноцветные полоски какого-то волокнистого растения.
Через несколько минут они превращаются в ее руках в изящную сумочку, на которую она тут же прикрепляет сделанный из того же материала пурпурный цветок.
— Это наша школа народных промыслов, — с довольной улыбкой объясняет Моррис Чаннер. — Мы делаем не только дамские сумочки, которые охотно покупают туристы, но и веера, салфетки, шляпы, игрушки и многое другое. Издавна ямайцы слыли большими мастерами таких изделий, но с годами это искусство забылось, и мы решили его возродить. Кроме того, по мере возможности решаем тем самым и проблему занятости — ведь эти девушки еще недавно были безработными.
Ученицы, которые овладевают здесь мастерством в течение полугода, получают, конечно, немного, но от желающих попасть на эти курсы нет отбоя. Едут даже из отдаленных поселков и из больших городов, зная, что уже строится большой цех по выпуску изделий из сизаля. Их принимают, хотя далеко не всем гарантируют работу в будущем — возможности госхоза, разумеется, не столь уж велики. Но, по мысли руководителей хозяйства, выучившиеся здесь могут создать свой кооператив в любом другом месте, а это уже дает какую-то перспективу людям.
В соседнем домике поражает почти стерильная чистота комнат, тщательно прибранных и вымытых. Народу совсем немного — человек пять, и они тоже внимательно слушают объяснения пожилой солидной матроны с чалмой на седой голове. Здесь обучают тех, кто желает работать прислугой в богатых домах. Что ж, такова жизнь — и этим «искусством» вынуждены овладевать простые крестьянские девушки, мечтающие перебраться в город. Унизительная работа, но все же работа, когда нет никакой другой…
Да, действительно, руководители госхоза — люди думающие, учитывающие специфику жизни на Ямайке. Их усилия в преобразовании земли очевидны: хозяйство уже вернуло государству кредит и сейчас работает «на себя». И забота о том, чтобы дать людям работу, научить их ремеслу, тоже достойна похвалы, хотя и не связана прямо с сельскохозяйственным производством. Но и это знаменательно.
Готовясь к своей первой поездке на Ямайку, я составил себе примерный перечень того, что хотел бы увидеть. Конечно, планировал посетить как можно больше мест, чтобы иметь полное представление о стране, ее буднях, заботах и планах. Но и прикидывал: даже если от чего-то из-за нехватки времени и придется отказаться, то только не от посещения людей, о которых сложены легенды, — не от марунов. И потому в первый же день пребывания в Кингстоне я обратился к местным властям с просьбой послать телеграмму в одну из общин.
Ответ полковника пришел довольно быстро: мне разрешалось несколько дней побыть среди марунов в общине Аккомпонг, одной из двух существующих на острове. Свыше тысячи человек живет здесь, высоко в Голубых горах, за двести с лишним километров от Кингстона, по своим строгим, устоявшимся веками законам, следуя давно рожденным традициям. Почти невероятную историю происхождения марунов я слышал не раз и, карабкаясь по узкой гравийной дороге все выше и выше в горы, невольно вновь вспоминал ее.
Маруны — не нация и не племя, а группа людей, ведущих свое летосчисление с далеких веков, когда Ямайка была еще испанской колонией. Примерное значение этого слова — люди, живущие вдали от всех. Собственно, так оно и было. Невольники, привезенные на остров из Восточной Африки, в отчаянии бежали в горы, спасаясь от жестокости и кабалы плантаторов, и там начинали новую, вольную жизнь с последними уцелевшими от истребления индейцами — араваками. Позже, когда разгорелись колониальные страсти между Испанией и Англией за право владеть островом, к марунам присоединились тысячи других беглых рабов, с оружием ушедших в горы.
Так зарождалась горская вольница, существование которой было бельмом на глазу у английской колониальной администрации Ямайки. Со временем появились целые деревни марунов, тщательно ими охранявшиеся, со своим натуральным хозяйством и примитивным товарообменом, с выборными вождями, которых на английский манер называли полковниками, с собственным кодексом чести и укладом жизни. Это были воинственные, храбрые люди, готовые до конца сражаться за обретенную свободу. Тем более, что попыток отобрать ее предпринималось немало.
Но десятки английских карательных экспедиций так и не смогли ни разу подняться высоко в горы: маруны всякий раз останавливали их продвижение, заманивая в хитроумные ловушки. Их союзниками были непроходимая дикая сельва и подлинно партизанская тактика ведения борьбы. Сами же они нередко нападали на плантации колонистов и на армейские казармы, всякий раз напоминая англичанам о том, что лучше было бы их оставить в покое…
Однако война все же вспыхнула. Несколько десятилетий пытались колониальные власти расправиться с марунами, но тщетно. Тогда на помощь был призван британский флот. В 1732 году на рейде Спаниш-Тауна, хорошо укрепленной морской крепости неподалеку от подножия Голубых гор, бросила якорь целая эскадра. Моряки жаждали приключений и рассчитывали на легкую прогулку в горы. Но добраться до них так и не смогли: в одном из боев были почти полностью перебиты марунами, у которых были лишь легкие мушкеты.
Лондон окончательно вышел из себя. В бой были брошены крупные армейские силы и артиллерия, но и их ждало поражение: жители гор даже близко не подпустили их к своим деревням. Тогда-то англичане и вынуждены были пойти на невиданный по тем временам шаг: в январе 1738 года непокорным и непокоренным горцам был предложен… мирный договор. Его подписали вождь марунов легендарный Куджо и губернатор Ямайки, имевший прямое указание от английского короля.
С тех пор — почти за столетие до отмены рабства — в этом всемирном центре работорговли общины марунов получали право на свободу и самостоятельность, а жители наделялись в вечное пользование землями. Ежегодное празднование этого события тех далеких времен происходит и поныне. А некоторые даже называют его «марунским рождеством».
И хотя потом англичане не раз нарушали договор, стремясь подчинить себе марунов, их поселения в горах продолжали существовать даже после провозглашения в 1962 году независимости Ямайки. Часть завоеванных ими когда-то привилегий сохранилась, хотя сейчас маруны — равноправные граждане страны. А вот какие они, маруны, как живут, что их волнует, ответ я должен был получить в этих редко рассыпанных домишках, сбегающих с крутых каменистых склонов, что так неожиданно появились перед глазами.
Поделиться книгой: