Золото скифов

– Надо соглашаться! – одобрил Матушкин. – Ваш Емельян его переделает, подкрасит, смажет. Орудие вам поменяют на ржавый танк, танк на самолет, самолет на крейсер…

Ушицын оглядывал стены. Среди благодарственных дипломов за участие в городских и общекрымских мероприятиях на гвоздике скромно висел револьвер системы Нагана со вставленным в дуло карандашом. Саша тоже увидел его, причем даже раньше опера, и, пытаясь дотянуться до револьвера, задергался в руках у сестер, будто его били током.

Ушицын снял наган с гвоздя и убедился, что он тоже музейный, с дарственной гравировкой «За освобождение Крыма». Ниже курка было и клеймо с датой выпуска – 1913 год.

– Вечные делали наганчики! Больше ста лет ему – а натурально как новый. А он что тут делает? Не похоже, что ему нужна починка, – сказал Ушицын.

– Емельян играется, – буркнул Гупт.

– Хорошие игры у Емельяна. Мужские, – похвалил Матушкин. – Даже чисто случайно статья имеется за такие игры.

– Оружие непригодно к стрельбе. Это музейный экспонат, – строго сказал Гупт.

Матушкин махнул рукой и сел на снарядный ящик. Стульев в кабинете было всего два. На одном уже помещался директор Гупт, а на другом – Алёна с ерзавшей у нее на коленях Ритой, которую она обнимала обеими руками. Уставшая от расследований Рита дергала ногой, отталкиваясь от стены, и стул отъезжал, потому что был на колесиках. Рите это ужасно нравилось.

– Восстановим картину еще раз! – сказал Матушкин, как в шпаргалку заглядывая в протокол. – В три часа чаша была на месте. Это зафиксировано камерой наблюдения. Следующее включение камер было незадолго до шести. На записи отчетливо видно, что к этому времени чаши на витрине уже нет. Охранник утверждает, что видел ее в последний раз в пять часов во время утреннего обхода. В шесть он обнаружил ее исчезновение и вызвал наряд. Вопрос: почему охранник не находился у чаши всю ночь, если знал о ее ценности?

Гупт подскочил на стуле:

– Пост находится у центрального входа. Там стол и диван. Туда все кабели видеонаблюдения подведены, телефон. Нашему охраннику можно доверять. Он работает в музее больше десяти лет. Хасанов Деливер Эдемович.

– Хасанов Д. Э. утверждает, что с пяти до шести в зал не заходил. На записи видно, как он появляется, некоторое время стоит на месте, смотрит на окна, на потолок, качает головой, спокойно поворачивается и идет назад, – сообщил Ушицын.

– Хм… Просто спокойно поворачивается? Не бежит? Не спотыкается? – заинтересовался папа Гаврилов.

– Деливер Эдемович – человек с железной выдержкой. Бывший военный, в горячих точках воевал! – с гордостью сообщил Гупт.

Петя бродил по кабинету и рассматривал противопожарный плакат за подписью директора, в котором Гупт сам себе предписывал в случае чрезвычайной ситуации покинуть кабинет через выход № 1. Выход № 1 был единственной дверью в кабинет, через которую он покинул бы его и без всякого плаката.

– Хм… А почему, если камеры включились, пропажу охранник обнаружил только в шесть? Разве на мониторе не было видно, что чаша исчезла? – спросил Петя.

– Мы его тоже об этом спросили. Он объяснил, что на монитор постоянно смотреть невозможно. В музее больше десяти камер, еще несколько снаружи, на каждую свой квадрат на экране. Да и мелкое все, глаза сломаешь, – ответил Ушицын.

На столе у директора стояла вазочка с ржаными сухариками. Капитану Матушкину она не давала покоя. Было заметно, как он борется со своей рукой. Рука точно невзначай тянулась к сухарикам, змеей скользя вдоль стола и пальцами делая по полировке короткие перебежки, но капитан, заметив это, строго кашлял, и рука отдергивалась. Костя и Рита смотрели на Матушкина с пониманием.

– Берите-берите! Это жена моя делает, в духовке, с маслом, подсаливает. Пальчики оближешь! – сказал Гупт великодушно.

Следователь взял горсть сухариков.

– Так… Продолжим! Кто имел служебный доступ к чаше? Ну там подвинуть ее на витрине, переставить свет, если будет надо? – спросил он.

– Мы втроем. Я, Новицкий и Маша, – ответил Гупт.

– Маша? Кто это?

– Наш экскурсовод… Но она и выставки оформлять помогает. Музей у нас маленький, сотрудников немного.

Ушицын сделал пометку в блокноте, который возник в его руке как по волшебству:

– Тэк-с… Вы давно знаете эту Машу?

– Двадцать два года, – сказал Гупт и горько задумался. – Да, уже двадцать два года знаю и три месяца. Как время-то бежит!

– И с какой стороны вы ее знаете? Характеристику можете дать? – напирал Ушицын.

– О, конечно! Капризный, необязательный человек, вылетевший из вуза, вечно просящий денег на всякую ерунду и ссорящийся с мамой! – горячо воскликнул директор.

Матушкин перестал хрумкать сухариками.

– Ничего себе характеристика! И как вы терпите такую на работе? – поинтересовался он с набитым ртом.

– Приходится, – вздохнул Гупт. – Конечно, как сотрудника я ее давно бы уже уволил. Я ей каждый день говорю: «Маша, вон с глаз моих!» Но сложность в том, что я ее отец.

Ушицын захлопнул блокнот.

– Ну с вами не соскучишься! – сказал он сердито.

Дверь распахнулась. В кабинет влетела девушка. Коса у нее была короткая, но такой толщины, что больше напоминала канат. Папа Гаврилов поймал себя на том, что пытается услышать звук, который возникает, когда коса бьет по лопаткам.

Девушка взглянула на полицейских и, подбежав к Гупту, что-то торопливо зашептала ему на ухо.

– Ты уверена? – спросил директор.

Девушка закивала.

– Надо же! – удивился Гупт. – Тут такое дело… я попросил Машу проверить, не пропало ли еще что-нибудь. Вор, раз уж проник в музей, мог не ограничиться одной чашей.

– И? Что еще пропало? – заторопился Ушицын.

– Экспонат номер восемьсот двадцать один. «Чучело куницы с горлицей в зубах» из зала «Природа Крыма», – сообщила Маша.

Ушицын сделал запись в блокноте:

– Из зала «Природа Крыма» до чаши далеко? Попасть из зала в зал можно?

– В нашем музее реализована идея доступной среды, – важно произнес Гупт.

– «Доступной среды» – хорошо сказано! – хмыкнул опер. Выражение ему, как видно, понравилось. – То есть дверей, значит, нет? Приходи кто хочешь, бери что знаешь?

– Двери кое-где есть, поскольку особняк строился, как вы понимаете, без учета потребностей музея. Но все же где могли мы от дверей отказались, – мрачно сказал Гупт.

– Фотографии чучела есть? – спросил Ушицын.

– Должны быть. Я, кажется, снимала для нашего сайта, – отозвалась Маша не очень уверенно.

– Материальная ценность экспоната?

– Он бесценен! – заявил Гупт. – Хоть и проеден молью, но в культурном плане бесценен! У куницы там такие глаза! В них цельность, уверенность и осознание собственной правоты! Тело как пружина. Куница словно останавливается во время бега и смотрит на потревожившего её зрителя: «Зачем пришел в мой лес, человек? С какими помыслами? С какой целью?» А голубь – понимаете! – он провис в ее острых зубах. Он мертв, но словно укоряет. Это вытекает из самой трактовки образа.

Ушицын пошевелил губами:

– А куница точно похищена? Вы не могли её сами куда-нибудь убрать?

– Нет конечно! Там даже след клея остался. Мы подставки крепим двумя точками клея, чтобы дети не двигали. А тут точки клея есть, а куницы нет…

– Значит, раз дети трогали, к кунице мог прикоснуться кто угодно? А как же ваши дежурные по залу? – заметил Матушкин.

Гупт задиристо уставился на него:

– Вы когда-нибудь в музее работали? Вот экскурсия. Обычно по два класса. Шестьдесят любознательных школьников с желанием тактильных ощущений. Сто двадцать рук, познающих мир. А у дежурной только две руки, – добавил он.

– Надо Михалычу показать, где чучело стояло. Пусть поглядит пальчики, – уступил Матушкин. – Еще что-нибудь пропало?

Маша ответила не сразу, рассеянно глядя на большую амфору, стоящую в углу кабинета. На амфоре было несколько глубоких трещин, замазанных чем-то белым. Должно быть, ее склеивали из многих частей, собираясь, когда она высохнет, прикрыть следы клея лаком.

– Маша! – повторил Матушкин. – Ау! Что-нибудь еще похищено?

– Ах да! Мой смартфон со стола! – громко сказала Маша и опустилась на стол Новицкого, закинув ногу на ногу. Для того чтобы сесть, ей пришлось сдвинуть несколько стеклянных банок и пластиковый контейнер с кусочком растаявшего масла.

Услышав про смартфон, Матушкин с Ушицыным оживились куда больше, чем при упоминании исчезнувшего чучела. Смартфон – серьезная зацепка. Даже если карту вытащат и вставят другую, есть способы его отследить. Опытные воры, пришедшие по наводке за чашей, на смартфон бы не позарились.

– Какой у вас номер телефона? – заторопился Матушкин. – На аппарат остались какие-либо документы? Чек? Коробка с гарантией?

В дверь коротко постучали. В кабинет решительными шагами вошел молодой человек лет двадцати пяти, худой и изящный. У него была бородка соломенного цвета, а на лбу незагоревший след от банданы или от бейсболки. Из-за этого следа половина лба у него была смуглая, а половина – белая.

– Я случайно услышал из коридора ваш разговор и решил явиться с повинной! Я тот злодей, которого вы ищете! – произнес он и торжественно сунул руку в карман.

У опера Ушицына оказалась реакция мангуста. Он прыгнул и, сбив молодого человека с ног, уселся на него сзади, завернув ему руку к голове. Молодой человек ворочался на полу. Папа Гаврилов и Петя ошеломленно моргали.

– Вот видите… Раскрыто дело! И никаких… писателей… не надо! – с торжеством пропыхтел Ушицын, обращаясь к папе Гаврилову.

В этот момент Маша повела себя странно. Видимо, находясь в состоянии шока, вначале она убрала в холодильник банки и пластиковый контейнер, а потом сдернула с ноги туфлю и с визгом принялась колотить опера по спине.

– Что она делает?! Вова, убери ее от меня! – завопил Ушицын.

Матушкин бросился оттаскивать девушку, но споткнулся о стул и повалился поверх Ушицына. Лежащий молодой человек тихо охнул.

– Эй! Слезьте с меня, вы двое! Пусть на мне сидит кто-нибудь один! Ну или хотя бы по очереди! – потребовал он.

Пробормотав «Вова, держи его! Я оружие у него проверю!», Ушицын ухитрился просунуть руку в карман к молодому человеку, однако вместо пистолета извлек смартфон.

– Что это? – спросил Ушицын озадаченно.

– А на что похоже? – язвительно спросил молодой человек.

– Это мой смартфон! – Маша прыгала на одной ноге, потому что на другой не было туфли.

– Вы уверены, что ваш?

– Да уж уверена. Я каждую трещинку на его экране знаю!

Ушицын отпустил молодого человека. Тот встал, морщась и разминая руку.

– А этого мужчину знаете?

– И его знаю. Это Емельян Новицкий… Наш гардеробщик! – произнесла Маша с вызовом.

Молодой человек бросил на нее мстительный взгляд.

– Придушу! – пообещал он.

Ушицын на всякий случай опять схватил его за запястье.

– А чаша где? – грозно спросил он.

– Какая чаша?

– Скифская!

– Понятия не имею! Вам поручили искать – вот и ищите! – огрызнулся молодой человек.

– И найдем! – пообещал Ушицын. – Минуточку! А почему вы сказали, что явились с повинной?

– Я услышал, как Маша сказала, что опять свой телефон посеяла, и пришел признаться, что это я его взял, пока она тут всех не перебаламутила. И всё! Чаша тут при чем?

– А зачем вы похитили смартфон? – пытался сообразить Ушицын, которому мучительно хотелось раскрыть хоть что-нибудь.

– Позвольте мне внести свою лепту! Подозреваю, что смартфон моей дочери он взял на том неубедительном основании, что он ее бывший жених! – заявил Гупт. – Но я, разумеется, категорически против! И жена моя, ее бедная мама, тоже не умирает от счастья! Раньше, когда он был научным сотрудником – с этим можно было бы смириться. Неглупый молодой человек! Конечно, сидит без копейки, конечно, квартиры своей нет, даже комнату снять не в состоянии, – но все же научный сотрудник, не пьет, не курит, подает какие-то надежды – в наше время и это хорошо! Но сейчас, когда он гардеробщик, что я скажу своей родне? Что я, директор музея Гупт, выдал свою единственную дочь за гардеробщика? Она, конечно, страдает – но разве я не страдаю? Разве ее мама не страдает?

– Не страдает! Как-то незаметно! – сердито отрезала Маша.