Золото скифов

Катя пришла папе на помощь:

– Да что мы можем потрогать, когда Саша нас держит? Рита! Схвати меня быстренько за другую руку, чтобы я этой рукой ничего не потрогала!

Рита, гордая поручением, схватила сестру за другую руку.

Зал археологии, из которого была похищена чаша, являлся продолжением большого зала караимов, крымских татар, гуннов, хазар и печенегов, составлявшего экспозиционное сердце музея.

Рядом с макетом древнего города директор Гупт на минуту остановился и стал щелкать тумблерами. При этом он снял очки, и глаза его стали близорукими и беззащитными. Едва ли он видел сейчас макет, но ему и видеть ничего не надо было: он его чувствовал. Папа Гаврилов заметил, что когда Гупт надевает очки, он становится официальным. Когда снимает – превращается в доброго старину Гупта, художника-миниатюриста.

При первом щелчке погас свет. При втором жалюзи сами собой опустились, и зал погрузился во тьму. Директор коснулся третьего тумблера – и древний город ожил. Опережая наступающий рассвет, зажигались огоньки в мечетях, и дрожащие голоса с минаретов звали на утреннюю молитву. Мечети в разных концах города просыпались не одновременно, и голоса накладывались, дробились, растекались волнами. На макете вспыхивали огоньки то в караван-сараях, то в кузницах, то в окнах ханского дворца. Маленький живой ручей вертел колеса мельниц. Взбегая на холмы, небольшими группами жались друг к другу деревья садов-чаиров. В эпоксидном море на нитяных якорных канатах дожидались погрузки купеческие корабли.

– Красиво, правда? – спросил Гупт у папы Гаврилова. – Даже не верится, что всё это сделал один-единственный человек – Емельян Новицкий! Замечательный скульптор, гончар, керамист, художник! Он был научным сотрудником музея. К сожалению, в начале года министерство сократило ставку научного сотрудника, и теперь Емельян числится у нас гардеробщиком. Я пытался отвоевать его – но разве это я решаю, кому быть научным сотрудником? Особенно когда ставки нет! Обидно, очень обидно!

Гупт надел очки и раздраженно прищелкнул их ногтем, загоняя на место. И сразу же добрый художник исчез. Появился строгий директор, щелкавший тумблерами. Жалюзи раздвинулись, свет вспыхнул – и чудо исчезло. Сразу за макетом, сужая проход и отмечая этим начало нового зала, стояли стеклянные шкафы с украшениями и бронзовыми монетами. На стенах висели кольчуги, луки и шлемы ханских воинов.

– Нам сюда! Пожалуйста!

Гупт остановился у высокой узкой витрины. Над ней в потолке было отверстие, в которое Ушицын немного раньше уже заглядывал с чердака. Вокруг витрины лежали клочья утеплителя, листья тополя и раскрошенные обломки гипсокартона, напáдавшие сверху.

– Вчера чаша стояла здесь! – сказал Гупт и потянулся протирать платком очки, но, раздумав, промокнул взмокшую лысину. Рядом с витриной у открытого чемоданчика колдовал эксперт. Окуная в порошок магнитную кисточку, он обрабатывал металлические крепления, державшие стекло.

– Вот, проверить решил! – объяснил он издали. – Не пойму, как чашу вытащили, если витрина не тронута! Никаких следов насильственного проникновения!

Матушкин с сомнением оглядел витрину.

– Вообще никаких? – удивился он.

– Стекла целы, всё цело. Есть мелкие царапины от отвертки на креплениях и на винтах, но они могли возникнуть, когда витрину монтировали изначально. Просто похищение века! – отозвался эксперт.

– Разбить стекло преступник не рискнул, чтобы не услышал охранник. Он предпочел снять его. Потом достал чашу и вернул стекло на место, – предположил Ушицын.

– В кромешной темноте? Освещение отключилось вместе с камерами, – скептически заметил Матушкин.

Он сидел на стуле дневной дежурной, на спинке которого еще висела женская кофта, и продолжал быстро вести протокол осмотра.

– У похитителя мог быть фонарь-налобник, – влез Петя.

– Мог. Даже, скорее всего, и был, – признал эксперт. – Но демонтаж стекла витрины, и особенно её сборка, дело трудоёмкое. Одних болтиков более двух десятков. И охранник может появиться. Он тут через два зала, и слышимость неплохая. Да еще существует риск, что включат свет и ты попадешь под камеры! Нет, возможно, разобрать витрину он бы еще рискнул, чтобы звоном стекла не привлечь охранника, но чтобы опять собрать!

– Вообще удивительно, как он подгадал под это отключение света! Да еще и выяснил, что автономного здесь нет, – сказал Ушицын.

– Ну, про автономное он мог догадаться, потому что лампочки резервного освещения не горели. А про грозу… может, прогноз погоды посмотрел! – предположил Матушкин, однако уверенности в его голосе не было. Слишком много совпадений. А ведь еще и тополь взял да и рухнул на крышу именно в эту ночь!

– Да-а, – протянул Ушицын. – Грозы с ливнем могло и не быть, электричество могли и не отключить, тополь мог и не упасть… Странное дело! Всё прямо тютелька в тютельку сошлось! Мистика какая-то!

Петя стоял у стены, рассматривая фотографию скифской чаши.

– Дорогая? – спросил он.

Гупт сердито оглянулся на Петю:

– Не всё измеряется деньгами, молодой человек! Она единична и неповторима! Это чаша из Гаймановой могилы! В ее поисках принимал участие мой отец!

В руках у директора блеснул узкий цилиндрик, и по стенам экспозиционного зала, выцеливая фотографии, забегала красная точка лазерной указки.

– Посмотрите сюда!.. К лету 1969 года экспедиция раскопала двадцать два малых кургана, и все оказались разграбленными еще в древности! И вот пришел черед Гаймановой могилы – огромного кургана восьми метров высотой и диаметром семьдесят метров! Разумеется, все члены экспедиции были убеждены, что её-то грабители не обошли стороной. Но все равно решили рискнуть. Сначала сняли земляную шапку. На глубине четырех метров обнаружили поставленные вертикально огромные известковые плиты. Древние строители вкопали их, чтобы предотвратить сползание грунта! Титаническая работа!

– Как египетские пирамиды? – спросила Алёна.

Гупт возмущенно повернулся, и красная точка указки уткнулась Алёне в грудь:

– Даже сравнивать нельзя, сколько египтян участвовало в постройке пирамид и сколько скифов! Скифов, конечно, было меньше! Но ведь скифские курганы не менее величественны и гораздо удачнее вписаны в ландшафт! Вскрыв курган, на уровне известковых плит нашли остатки заупокойной тризны: бараньи кости, разбитые амфоры, наконечники стрел, бляхи с конской сбруи. И здесь же открылся грабительский лаз, ведший вниз к захоронениям!

– Обчистили, значит? – спросил Ушицын, и усы на его лбу грозно зашевелились.

– Да. Причем много столетий назад. Однако археологи решили рискнуть и продолжили раскопки. Углубились еще – и открылась погребальная камера! В ней оказалось четыре скелета – два мужских и два женских. Скифские вожди и их жены. В глину вдавлено с десяток мелких золотых украшений и перстень. Грабители не заметили их, когда вычищали камеру. Им-то приходилось ползать на корточках, подсвечивая себе факелами, а то и вовсе в кромешной темноте. Было принято решение прекратить раскопки. И в этот момент мой отец случайно провел рукой по стене, счищая пласт глины! – Голос Гупта подпрыгнул. Световая указка в его руке метнулась и показала на маленькую фотографию внизу стенда. – Стена обвалилась! Открылась резервная камера с сокровищами, о которой не подозревали грабители! Сокровища лежали одно на другом горизонтальными рядами! Наверху деревянная чаша с золотой обивкой, ниже – серебряная плоская чаша – килик, еще ниже чаши из дерева, украшенные золотыми пластинами, дальше серебряный ритон с золотым раструбом в виде головы барана. И, наконец, в самом низу – самая большая ценность: серебряная с позолотой чаша ритуального назначения, украшенная фризом с рельефными изображениями шести фигур скифов!

– Так она не золотая? А почему на афишах написано «золотая»? – разочарованно уточнил Петя.

Гупт посмотрел на него так, словно хотел придушить, однако ограничился тем, что дважды перечеркнул Петю лазерной указкой.

– Потому что! – отрезал он. – Фигуры выполнены в технике высокого рельефа, покрыты золотом. В серебре оставлены только лица и кисти рук. На чаше изображены реалистичные сцены скифского быта. Встреча вождей, возможно для заключения мира. Два бородача ведут застольную беседу. В руке одного – плеть, в руке другого – булава. И то и другое – символы власти. У молодого скифа на шее гривна, а в руке чаша. Это, видимо, знатный воин. Старый скиф что-то протягивает ему. Обратная сторона чаши сильно пострадала от времени, многие мелкие детали утрачены. Под одной ручкой чаши юный скиф припал к бурдюку с вином. Под другой – пожилой воин стоит на коленях. Одной рукой держится за лоб, а другой ищет что-то на земле. Может, уронил что-то, может, пряжку или монету. Бытовая зарисовка – и это в эпоху, когда мировое искусство еще дремало, а скульптура была статичной! У египетских статуй всегда одна нога длиннее другой, барельефы плоские, а тут такое художественное совершенство! А вы говорите: пирамиды!

Гупт еще раз горестно взглянул на фото чаши и отвернулся, чтобы не растравливать себя. Одновременно он убрал палец с кнопки указки.

– Скифы пили вино неразбавленным. Для Древнего мира это было потрясением, все равно – что сейчас глушить стаканами чистый спирт. Греки говорили друг о друге, когда хотели осудить: пьет как скиф. Сами они разбавляли вино водой. Иногда добавляли вместо воды лед. А иногда использовали морскую воду, – вспомнил папа Гаврилов.

Гупт удивленно оглянулся на него, закивал, и папа Гаврилов ощутил, что его акции у директора повысились.

– Самое ужасное – если чашу переплавят и продадут по стоимости золота и серебра! – убито сказал он.

– А что, могут? – забеспокоился папа Гаврилов.

– А почему нет? Смотря кто украл, – сказал Матушкин. – Если похищали под заказ, то, вероятнее всего, попытаются вывезти из страны. Но переправить чашу через границу непросто – все таможни уже извещены, пункты досмотра в аэропортах тоже. Фотографии чаши будут разосланы в ближайшие часы. Так что, скорее всего, чаша еще в Крыму. Вор будет выжидать, пока шумиха уляжется, а потом попытается переправить её, может, с каким-то грузовым кораблем. Там досмотр не такой тщательный, мест, где можно спрятать чашу на корабле – множество. Хуже, если чашу похитили случайные воры-гастролеры. Просто увидели её на выставке и решили попытать счастья. Такие воры могут решиться продать чашу ювелирам отдельными переплавленными слитками. В этом случае их выручка будет меньше, но и риск ниже.

– Рита! Что ты делаешь?! Это неприлично! – прерывая Матушкина, воскликнула Катя.

– А что она делает? – заинтересовалась Алёна.

– Она обмахивается юбкой!

– Мне залко! – запищала Рита.

– И что? Если жалко, надо обмахиваться юбкой?!

– Ей не жалко, а жарко! – догадалась Вика. – Кстати, мне тоже жарко! Тут что, окна не открываются?

Едва она заговорила об окнах, как все ощутили, что в музее и правда настолько душно, что на блестящей лысине директора проступили капли пота.

– Странно! – удивился Гупт. – У нас кондиционер! Всегда поддерживает температуру девятнадцать градусов. Идеальная музейная температура, по всем нормам!

– Сколько-сколько? Девятнадцать? – хмыкнул эксперт. – Да тут все тридцать пять!

Директор подбежал к кондиционеру.

– Надо же! Стоит на режиме обогрева! Сбился, наверное, когда свет выключали! Сейчас я всё исправлю! – воскликнул он, нажимая кнопки на пульте. – Идемте пока ко мне в кабинет! Здесь же трогать, насколько я понимаю, всё равно ничего нельзя? Порядок наводить? Присылать уборщицу?

– Ни в коем случае! – всполошился Матушкин.

Все пошли в кабинет. Первым Вика и Катя вели Сашу, который, несмотря на то что его держали, ухитрился ногой провернуть мельничный жернов, который до него в последний раз проворачивали в третьем веке до нашей эры. Последним, продолжая что-то дописывать, шагал Матушкин. Неожиданно Петя, шедший перед ним, повернулся и присел на корточки. Следователь налетел на него, остановился.

– Что случилось? – спросил он.

– Лужа! – воскликнул Петя. – Откуда тут лужа?

Действительно, на полу была большая лужа. Тонкая струйка, ведшая от лужи, подбегала к самой витрине с похищенной чашей. Матушкин задрал голову, созерцая дыру в потолке.

– Ну лужа и лужа! Дождь же был. С крыши натекла, – сказал он.

Петя опустился на четвереньки и с интересом осмотрел лужу. Затем зачем-то потрогал ее пальцем и лизнул его. Матушкин поморщился.

– И что? Вкусно? – поинтересовался он.

– Вкусно, – серьезно ответил Петя и, поднявшись, побежал догонять папу.

Они прошли через зал с диорамой «Освобождение Евпатории». Здесь стояла заляпанная краской лестница-стремянка и громоздились мешки со строительной смесью. На полу, частично погруженная в корыто с раствором, лежала мощная дрель с миксерной насадкой.

Опер Ушицын остановился как вкопанный.

– Что это? – спросил он.

– Вот, ремонтик небольшой делаем. У нас тут трудятся двое рабочих, – бодро пояснил Гупт.

– Ночью трудятся?

– Днем. Само собой, самостоятельного доступа в музей у них нет. Утром пришли – вечером ушли.

– Рабочие не ночевали в музее? Не могли как-нибудь незаметно остаться?

– Конечно нет! – возмутился Гупт.

Матушкин поинтересовался, давно ли идет ремонт. Директор ответил, что примерно неделю.

– То есть маленький такой точечный ремонтик – строго на время работы выставки? – невинно уточнил Ушицын.

Гупт сердито выпрямился и посмотрел на него взглядом английского короля, которого охранник супермаркета обвинил в краже мороженого.

– Совершенно верно! – отрезал он. – Точечный ремонт строго на время работы выставки! Кстати, выставки этой мы и не ждали! Она свалилась на нас как снег на голову! Чашу должны были везти в Судак, а к нам только в июле! Но Судак не смог принять ее сейчас – у них там выездная выставка Айвазовского!

– Ладно-ладно! – примирительно сказал Матушкин. – Никто вас не обвиняет. Все делают свою работу. Вы свою, мы свою.

Он наклонился, не трогая дрель, вблизи посмотрел на нее и крикнул в другой зал эксперту, чтобы тот снял с дрели и с лестницы отпечатки.

– А-а-а! Не трогай ручные гранаты! – завопила вдруг Вика. Пока она держала Сашу, Костя ухитрился подойти к стенду с оружием.

– Я не трогаю! А если и брошу, то вот это колечко дергать не буду! – сказал Костя с укором.

– Пусть трогает и дергает что хочет. Гранаты обезврежены и приварены. У нас каждый день школьные экскурсии, так что мы публику свою знаем, – отмахнулся Гупт и, величественно подняв лысую, как набалдашник трости голову, свернул в маленький коридорчик. Коридорчик завершился деревянной дверью, на которой было написано «Всегда закрыто!» и которая, однако, оказалась вполне себе всегда открыта.

– Вот, это наше хозяйство с Емельяном. Тут и кабинет, и мастерская, и каталог, и бухгалтерия – всё сразу! – объяснил Гупт.

Кабинет был маленький. На одном из столов стоял дисковый пулемет военных времен. Тут же красовалось и чучело волка, на которое Гупт покосился с удивлением и неодобрением, как если бы оно забежало сюда само по себе. Полицейских пулемет заинтересовал больше, чем волк.

– Хорошо сохранился, – оценил Ушицын.

– Это сейчас! Емельян полностью разобрал его, все в керосине отмочил, краску лишнюю снял, – объяснил Гупт, убирая в шкаф маленькую, дурно пахнущую бутылочку с ацетоном.

– Славный получился пулемет. Вот эту заклепку убрать, на крышу поставить – и никто к морю купаться не пройдет, – весело сказал Матушкин.

Гупту шутка не понравилась:

– У нас его Симферополь пытается выманить. Предлагают за него противотанковое орудие. Орудий у них несколько, а вот пулеметов нету.