В осажденном городе

Свинцово-серые тучи низко висят над городом. Временами падают крупные, как слезы, капли дождя. Небо лишь на доли секунды освещается тусклыми лучами солнца, иногда пробивающимися сквозь редкие просветы между облаками. Население стотысячного города в этот день провожало в последний путь чекиста Ивана Егоровича Егорова.

К половине второго на Советской площади, возле братской могилы, выстроились колонны рабочих коллективов — Экспедиции заготовления бумаг, трубочного завода, бумагоделательной фабрики, железнодорожных депо и мастерских, воинских частей. Здесь, же — члены губкома, губисполкома, городского комитета партии, коллегии губчека.

На трибуну поднимается Евгения Богдановна Бош. Она рассказывает о жизненном пути Ивана Егоровича, который в числе первых откликнулся на призыв Всероссийского Исполнительного Комитета и встал в ряды защитников молодой Советской России.

— Рабочий по плоти и крови, Егоров всем своим существом был связан с пролетарской революцией, — говорит Бош. — Будучи делегированным в губернскую чека, Иван Егорович с неиссякаемой энергией, храбростью и решительностью подавлял контрреволюционные мятежи.

Только рабочие, закаленные в борьбе, способны выделять из своей среды таких стойких и самоотверженных борцов…

Улицы забиты горожанами, Иван Егорович мало прожил в Пензе, но имя его успело получить большую известность в народе.

Облака отодвинулись к горизонту, и показалось солнце, будто отдавая почести революционеру.

Похоронная процессия на несколько минут останавливается возле гостиницы «Эрмитаж». Из подъезда выходит чрезвычайный комиссар 1-й Восточной армии по борьбе с контрреволюцией Генрих Бруно. Он еще слаб после тяжелого ранения, в лице — ни кровинки. Комиссар не может громко говорить, и подготовленный им текст речи зачитывает помощник.

У Сызрано-Вяземского вокзала гроб снимают с автомашины, выносят на перрон к вагону.

С речами выступают председатель губернской чека Аустрин, военный комиссар Серебренников, член исполкома Петроградского районного Совета Кострицкий, приехавший в Пензу, чтобы сопровождать гроб с телом боевого соратника.

Мимо гроба проходят рабочие и красноармейцы, склоняют знамена, клянутся завершить дело, за которое отдал жизнь Иван Егорович Егоров.

Гроб поднимают высоко на руках и медленно вносят в вагон. Оркестр заиграл «Интернационал», его подхватили в многотысячных колоннах. И полетела над городом ширококрылая песня.

Следствие по делу контрреволюционной организации «Союз русского народа» подходило к концу. Всероссийская чрезвычайная комиссия заинтересовалась новой тактической установкой врагов революции. Как показал Горелов, князь Мусин-Пушкин передал им указание Освага, которое заключалось в следующем: в ожидании прихода белых войск проникать в советские учреждения для того, чтобы подрывать их изнутри; беззаконными действиями компрометировать Советскую власть.

Был получен приказ Ф. Э. Дзержинского: за проявленную инициативу и находчивость Аустрин и Карпов награждены именным оружием, группа сотрудников — именными часами.

Приказ председателя ВЧК о наградах Рудольф Иванович объявил на оперативном совещании.

Аустрин выступил с большим докладом: сообщил, что закончена работа по созданию чрезвычайных комиссии во всех уездах, перед ними стоит очень трудная задача — подавлять контрреволюционное брожение, вдохновляемое и питаемое усилиями кулаков и буржуазии.

В то тревожное время служба в Чрезвычайной комиссии была для молодых коммунистов новым, неизвестным делом, но чекисты самозабвенно выполняли возложенные на них нелегкие обязанности: понимали, что это партийный долг, от исполнения которого они не имеют права уклониться.

ГЛУХОЙ ОВРАГ

Часть первая

I

Весной двадцать второго года в уездной газете «Известия» появилось короткое сообщение:

«В пятницу состоялись похороны В. Ф. Машенцева, военкома Нижнеломовского уезда, члена РКП(б) с 1917 года.

Будучи тяжело ранен в недавней стычке с бандитами, товарищ Машенцев потерял много крови, что и ускорило смерть. На могиле были произнесены глубоко прочувствованные речи ответственными работниками Укома партии, Уисполкома.

Мир праху твоему, дорогой товарищ и стойкий боец!»

В то суровое, беспокойное время такие сообщения были нередкими. Сколько их, преданных и беззаветных бойцов революции, погибло, защищая завоевания Октября!

И все же убийство Василия Федоровича Машенцева вызвало волну скорби и негодования. Кажется, все население вышло на улицы Нижнего Ломова, чтобы проститься с военным комиссаром.

За гробом шли родные и близкие, руководители укома и уисполкома, военкомата, уездного отдела ГПУ и милиции.

Среди них был двадцатилетний чекист Василий Прошин. Он шел, склонив голову, тяжело переживал гибель комиссара, потому что был участником той трагической операции.

Во вторник 22 марта уездный уполномоченный ГПУ Голиков пригласил военкома Машенцева, начальника милиции Перепелкина и своего помощника Прошина, чтобы обсудить и согласовать совместные мероприятия по борьбе с бандитизмом.

Из многих сел поступали сигналы о бандитских налетах. Вооруженные винтовками и карабинами бандиты открыто грабили на дорогах, нападали на небольшие населенные пункты, угоняли скот, отбирали хлеб, опустошали магазины.

Особенно дерзко разбойничала банда Урмакова, укрывавшаяся недалеко от деревни Замуравские Выселки.

Когда стемнело, Машенцев, Прошин и начальник уголовного розыска Тарасов верхом выехали в Замуравские Выселки, где намечалось при содействии местного актива устроить засады.

Весна была необычайно ранней, в середине марта поля освободились от снега, лишь в низинах и овражках виднелись грязно-серые пятна.

Копыта гулко цокали по скованной морозом дороге, лошади всхрапывали, спотыкались на обледенелых кочках.

В деревню приехали около десяти часов вечера; приземистые дома в низко нахлобученных малахаях из прелой соломы протянулись редким, чуть заметным пунктиром, ни одной светлой точки, казалось, нет здесь живой души.

Подъехали к дому члена уисполкома Гаврилова, участника двух войн: японской и германской.

Прежде чем открыть дверь, хозяин долго допытывался, кто и по какому делу приехал к нему, и, только узнав знакомый голос военкома, откинул щеколду.

Вошли в дом. Над столом тускло светилась семилинейная керосиновая лампа. Жена Гаврилова лежала в кровати, ее трясла лихорадка.

— Как поживаете, Иван Сидорович? — спросил Машенцев.

— Как тебе сказать? Мужики так бают: тверезые скучаем, выпьем — песни играем. Садитесь, товарищи, — пригласил Гаврилов. — Жизня вроде бы налаживается, отмена продразверстки — большое облегчение крестьянину, дышать послободнее стало…

Высокий, широкоскулый, с взлохмаченной седой бородой и раскосыми глазами под нависшими бровями, Гаврилов говорил степенно, обдумывая каждое слово.

— Сельпосевком[1] создан?

— Нет пока. Мужики говорят, посевкомы — это принудительная дорога в коммунию, — сказал Гаврилов, с усмешкой оглядев гостей.

— Кто говорит? — взорвался Прошин. — Это вражеская провокация. Уисполком принял решение: тех, кто распространяет ложные слухи, немедленно арестовывать и направлять в Ломов.

— Всех не арестуешь, места в каталажке не хватит, — в том же насмешливом тоне заметил хозяин.

— Верно, верно, — поддержал военком. — Надо разъяснить народу, что для его пользы создаются посевкомы. Я слышал разговор в укоме партии, Пензенский губпосевком на днях получил телеграмму за подписью товарища Ленина. Владимир Ильич в порядке боевого приказа требует сведения об организации посевкомов и отчета о семенной и посевной кампаниях… Видите, какое значение придается этому делу.

— Знамо, народ темный, запуганный, не понимает пользы, — согласился Иван Сидорович.

— Что слышно о банде Урмакова? — спросил Тарасов.

— Озорует.

— Когда в села выходят?

— Чаще под утро.

— А где скрываются?

— По слухам, стан у них в Крутом долу.

— Далеко отсюда?

— Нет, версты четыре-пять.

— Мы приехали с заданием ликвидировать банду, — сказал Прошин, поправляя выбившуюся из-под ремня гимнастерку. — Кого можно привлечь для участия в операции из сельских активистов?

— Найдутся, есть хорошие люди. — Иван Сидорович назвал человек шесть односельчан, на которых можно положиться. Через полчаса они были в доме Гаврилова.

Создали три группы, их возглавили Машенцев, Тарасов и Прошин; активистам выдали винтовки: все они отслужили в армии, обращаться с оружием умели.

К Крутому долу вела разбитая лесная дорога. Лошадей оставили во дворе Гаврилова, которого по возрасту освободили от участия в операции, хотя он долго не соглашался с этим.

Ночь выдалась морозной, лес дышал снежным холодом. Грачи, неделю тому назад возвратившиеся из теплых краев, на ночь покинули еще не обжитые гнезда и ютились где-то вблизи селений. В вершинах сосен глухо гудел ветер, стволы тревожно поскрипывали.

Участники засады укрылись меж заснеженных елей, недалеко от дороги. Время тянулось медленно.

— Может быть, снимемся? — сказал военком, подойдя к Прошину, находившемуся метрах в пятидесяти от него. — Промерз до костей.

— Подождем часок, — проговорил Василий, притопывая яловыми сапогами; даже толстые, домашней вязки шерстяные носки не спасали от холода. — По нашим данным, сегодня бандиты должны появиться.

Вскоре, нарушая чуткую предрассветную тишину, послышались мужские голоса. Машенцев и Прошин насторожились, вернулись к своим группам.

Из-за поворота показались трое мужчин. Они шли без опаски, громко разговаривали.

— Руки вверх! — закричал, выбегая из укрытия, военком, ближе других находившийся к бандитам.

Те ответили выстрелами и, круто повернувшись, побежали в глубь леса. Началось преследование. Один бандит был убит, а два других захвачены живыми, в том числе главарь Урмаков.

Когда прошел азарт боя, спохватились, что нет военкома. Машенцева нашли в метрах пяти от дороги, он лежал на ноздреватом снегу, возле него кровавое полукружье. Военком истекал кровью, пуля попала в грудь.

Возвращались в Замуравские Выселки той же лесной дорогой: впереди — обезоруженные Урмаков и его дружок несли убитого бандита, позади — Тарасов, Прошин и их товарищи со смертельно раненным военным комиссаром.

…И вот похороны. Траурная процессия растянулась от центра города до кладбища.

Через два месяца выездная сессия Пензенского губернского революционного трибунала в открытом судебном заседании в Нижнем Ломове рассмотрела дело по обвинению Урмакова и других бандитов, вскоре задержанных чекистами.

Следствие установило: Урмаков сколотил вооруженную банду из девяти человек, занимавшуюся разбоем, грабежами и убийствами.

Главаря банды приговорили к расстрелу.

II

Перед назначением в Нижнеломовский уезд Прошина вызвал председатель губернской Чрезвычайной комиссии Аустрин. Когда Василий вошел, Рудольф Иванович разговаривал с кем-то по телефону и жестом показал на стул.

Прошин сел за приставной столик и стал украдкой рассматривать хозяина кабинета. На Аустрине была суконная гимнастерка защитного цвета с отложным воротником, никаких знаков различия не было, говорил он неторопливо, с заметным акцентом. На столе, как успел разглядеть Василий, лежал еще не подписанный приказ по личному составу, в котором значилась и его фамилия.

— Ну как осваиваешься, товарищ Прошин? — спросил Аустрин, положив на рычажок телефонную трубку.

— Потихоньку.

— Потихоньку? Так нельзя: обстановка не позволяет. Надо быстро осваивать. Ты к кому прикреплен?

— К товарищу Земскову.

— Тебе повезло. Сергей Степанович Земсков — опытный работник, хорошо знает дело. Года три тому назад Земсков и Мокшин умело задержали крупного деникинского агента…

— Князя Мусина-Пушкина? Они рассказывали мне.

— Много сделали для разоблачения контрреволюционной организации белых офицеров, — продолжал Аустрин. — Другие хорошие дела… Товарищ Прошин, мы решили послать тебя в Нижнеломовский уезд. Положение там сложное, работа боевая и опасная. Надеемся, оправдаешь наше доверие?

— Буду стараться, Рудольф Иванович, опыта вот маловато.

— Опыт, как говорят люди, дело наживное, приобретается с годами.

— Книгу бы какую-нибудь о чекистах почитать, — неуверенно проговорил Василий.

— Такие книги пока не написаны. — Аустрин выдвинул ящик стола и достал небольшую книжечку в светло-коричневой обложке из оберточной бумаги. — На днях получили брошюру товарища Лациса, заведующего секретным отделом ВЧК. Называется она так: «Чрезвычайные комиссии по борьбе с контрреволюцией». В ней немало полезных сведений о приемах борьбы и условиях, обеспечивающих успех работы чрезвычайных комиссий, дается анализ их деятельности.

Рудольф Иванович открыл страницу и прочитал: «Чрезвычайная комиссия — это боевой орган Советской власти, обеспечивающий возможность мирного строительства для миллионов рабочих и крестьянских масс, ставших у власти. — Затем, не глядя, нащупал лежавшую на столе пачку, вынул папиросу и, не закуривая, продолжал: — Это боевой орган партии будущего, партии коммунистической, прокладывающей дорогу к царству коммунизма через неимоверные затруднения и несущей перед мировым пролетариатом Красное знамя коммунизма». Хорошо сказано, правда? — спросил он и зажег папиросу.

— Отлично! — с искренним восхищением поддержал Прошин.

Аустрин поднялся, открыл форточку и снова опустился в кресло с высокой спинкой.

— Сейчас наши враги, особенно в эмигрантских кругах, много шумят о «кровавой» деятельности чрезвычайных комиссий. А вот товарищ Лацис приводит такие данные: за первую половину восемнадцатого года ими было расстреляно всего двадцать два человека. Это по всей России! А ведь в те шесть месяцев свирепствовал необузданный террор со стороны контрреволюционной буржуазии, и мы потеряли многих неоценимых товарищей: Володарского, Слуцкого… Всех назвать трудно. Возьмите, почитайте. — Рудольф Иванович протянул Василию брошюру, а у того даже руки задрожали от нетерпения. Мелькнула мысль: «Как бы не передумал председатель».

— Утром вернешь… Что еще могу посоветовать? Есть приказы, директивы, инструкции ВЧК, их надо знать, руководствоваться ими. Но чаще спрашивай свою пролетарскую совесть, как поступить в том или ином случае. Это помогает, по себе знаю. — Аустрин улыбнулся, долго разминал окурок о дно узорной литой пепельницы. — Всегда помни наказ товарища Дзержинского, что ты представитель Советской власти и всякий твой окрик, грубость, нескромность и невежливость будут ложиться пятном на эту власть…

В заключение беседы Рудольф Иванович рассказал о том, что в стране бушует политический бандитизм, что враги пытаются объединить усилия, выработать новую тактику борьбы против рабоче-крестьянской власти, хотят взорвать революционную республику изнутри. Они поставили своей задачей всемерную поддержку бандитских формирований и восстаний, организацию технической контрреволюции с целью срыва наших хозяйственных планов.

Рудольф Иванович вышел из-за стола, положил руку на плечо Василия.

— Ну, желаю тебе успеха! Говоришь — опыта мало, опыт накопится. Могу дать еще один совет: никогда не спеши, больше думай. В чекистских делах должно быть правилом: семь раз отмерь — один раз отрежь…

Когда Прошин был уже у порога, Аустрин остановил его:

— Зайди к товарищу Карпову, он введет тебя в курс дела.

Василий еще раз поблагодарил за добрые советы и покинул кабинет.

Работая стажером в аппарате губернской ЧК, Василий не один раз встречался с членом коллегии Виктором Зиновьевичем Карповым, фактически руководившим всей оперативной работой губчека.

В июне в составе отряда по ликвидации вторгшихся в губернию антоновских банд — начальником отряда был Карпов — он выезжал на боевые операции. Это было первое, как считал сам Василий, знакомство с настоящей чекистской работой.

Отряд Карпова состоял примерно из ста человек, в него входили рядовые бойцы из военных подразделений губчека и несколько оперативных работников.