В осажденном городе

— В ночь с четвертого на пятое из Пайгармы возвратились трое бойцов. Один из них был ранен в руку, — начал Кирпичников. — Бойцы рассказали, что Путилова и красноармеец Эльменькин схвачены белогвардейцами, а им удалось уйти. Я отругал их, обозвал трусами. Но бойцы уверяли, что там собралось много «всякой сволочи», и они были бессильны что-либо сделать. Мне доложили об этом часа в три. Я поднял отряд по тревоге. В Пайгарму мы прискакали уже на рассвете, солнце еще не взошло, но было почти светло. Издали я заметил толпу возле женского монастыря. Когда мы приблизились метров на двести, из толпы раздались выстрелы. Мне даже пробили тужурку и бумажник. — Кирпичников показал заштопанную мужскими руками дыру на тужурке, достал из кармана пухлый кожаный бумажник.

— Что у вас там? — спросил Аустрин, подумав: «Всю канцелярию, что ли, возит в бумажнике».

— Личные документы и записные книжки. На досуге записываю, может быть, пригодится. В бумагах пуля и заблудилась…

— Хорошо, продолжайте.

— Завязался настоящий бой. Беляков было больше, чем нас, но действовали они несогласованно. Примерно через полчаса их ряды стали редеть. Несколько человек было убито, остальные разбежались. Когда мы ворвались в монастырь, там были одни монашки. Они закрылись в своих кельях. Внизу под лестницей лежал боец Эльменькин без сознания. В темном коридоре нашли изуродованное тело товарища Путиловой… Я встретился с активистами села, они назвали мне кулаков и белогвардейцев, участвовавших в нападении на отряд Путиловой. Восемь человек нам удалось задержать…

— Где они?

— Мы расстреляли их.

— Зря, — строго заметил Аустрин. — Я понимаю, война, но с беззаконием надо кончать.

— Кровь за кровь — вот и весь закон, — сказал Владимир Петрович со злостью. На его лице выступили красные пятна. Рудольф Иванович не осуждал Кирпичникова, объяснял его действия боевыми условиями и юношеской горячностью.

Аустрин и Земсков переночевали в отряде Кирпичникова. Утром, позавтракав на скорую руку в солдатской столовой, отправились в больницу. Заведовал больницей пожилой фельдшер, низкорослый с оттопыренными прокуренными усами. Он предупредил, что больной слаб, и разрешил беседовать с ним не больше пятнадцати минут.

Бойца Эльменькина так запеленали бинтами, что виднелись лишь темные точки глаз.

— Я Аустрин, председатель губчека. Можете ли вы ответить на мои вопросы?

— Мо-огу, — с расстановкой послышалось из-под бинтов.

— Не торопясь, расскажите, как вы приехали в Пайгарму и что там случилось.

— В Пайгарму мы приехали вечером. Помню, стадо гнали с пастьбы. Товарищ Путилова и мы, четверо бойцов, — все были верхами. Остановились возле женского монастыря. Прасковья Ивановна позвала меня с собой, а остальным велела находиться у подъезда, никого не впускать в монастырь и не выпускать оттуда. Ну вот, зашли в монастырь, товарищ Путилова вызвала игуменью и попросила провести нас по монастырю. Игуменья отказалась. Говорит: «Я не могу позволить, чтобы безбожники-большевики своим присутствием осквернили святую обитель». Товарищ Путилова пригрозила ей револьвером. Согласилась игуменья. Пошли втроем. В одном коридоре было сильно накурено. «Это что же, ваши монашки табачком балуются?» — спросила товарищ Путилова. Игуменья побледнела.

И тут сзади напали какие-то мужчины, должно белогвардейцы. Товарищ Путилова свалилась от удара по затылку, а я выхватил револьвер, но выстрелить не успел: меня тоже сшибли с ног, отобрали оружие…

Боец закрыл глаза и замолчал.

— Что потом, дальше? — нетерпеливо спросил Аустрин.

— Когда я упал, меня били по голове и по ребрам. Сапогами пинали. Потом, должно, решили, что я помер, оттащили за ноги и бросили под лестницу. Сколько я лежал без сознания, не помню. Придя в себя, увидел, как в передней, в трех метрах от меня, мучают Прасковью Ивановну. Озверевшие монашки ухватили ее за ноги и тянули в разные стороны, должно, хотели разодрать на части мертвое тело. Я пытался подняться, но не мог. Кричал, хотел остановить их. А может, мне казалось, что я кричу… Почему они меня не добили? Потом я опять потерял сознание. Когда очнулся, увидел товарища Кирпичникова…

Эльменькин замолчал, под нижними веками выступили капельки пота. Фельдшер снял полотенце со спинки стула и осторожно вытер пот.

Рудольф Иванович пожелал Эльменькину скорого возвращения в строй, поблагодарил фельдшера за заботу о бойце.

Красноармейцы, выезжавшие в Пайгарму вместе с Путиловой, дополнили рассказ своего товарища.

После того как Путилова и Эльменькин зашли в монастырь, прошло часа полтора. В сумерках бойцы увидели, как десятка два вооруженных людей полукольцом охватывают здание монастыря. Заметив красноармейцев, они открыли огонь. Один боец был ранен в левую руку. Понимая, что натиск кулацко-белогвардейской банды не сдержать, красноармейцы вскочили на коней. Наступившая темень помогла отойти без потерь.

В полдень состоялись похороны Прасковьи Ивановны Путиловой.

Стояла чудная пора бабьего лета. По-летнему яркое солнце будто хотело отогреть своим теплом застывшее тело. В воздухе плыли тончайшие нити паутинок, печально падали пожелтевшие листья с деревьев. Весь поселок собрался проводить героиню в последний путь.

На митинге выступил Рудольф Иванович, комок в горле мешал говорить. Аустрин медленно выговаривал слова, делал длинные паузы, стараясь пересилить волнение.

— Всей короткой жизнью, своими боевыми делами товарищ Путилова доказала великую веру в революцию и преданность ей. Она заплатила своей молодой жизнью за нашу грядущую победу… Тебе, дорогая Паша, геройски павшей в борьбе с врагами трудового народа, мы, оставшиеся в живых, сегодня приносим клятву… Клянемся на твоей могиле, что будем с удвоенной энергией продолжать дело освобождения трудящихся масс от гнета и рабства. За твою горячую, невинно пролитую кровь мы отплатим врагу сторицею. На отчаянный террор буржуазии и белогвардейцев мы ответим беспощадным красным террором…

Прогремели винтовочные залпы, гроб опустили в могилу. Над холмиком поставили тумбу с огненно-красной звездой.

IV

Участники контрреволюционной организации «Союз русского народа» содержались в городской тюрьме, и Рудольф Иванович дал указание вести допросы там же, в следственных камерах. Чекисты до малейших подробностей уточняли вину каждого участника: когда и при каких обстоятельствах вовлечен в организацию, какие враждебные действия совершил, выясняли политические убеждения и связи членов «Союза».

Всякий раз, перед тем как приступить к допросу, Земсков заходил на несколько минут к Ивану Егоровичу Егорову или приноравливался вместе с ним идти на работу.

Иван Егорович рассказывал о том, как он, рядовой рабочий вагоно-обозного завода, осваивал грамоту революции. Его воспоминания об Октябрьских событиях в Петрограде были захватывающе интересными. И хотя Егоров не имел большого опыта чекистской работы, он, должно быть, пролетарским чутьем успешно постигал ее методы. Земсков очень нуждался в добрых советах Ивана Егоровича.

Сегодня Егоров был в отличном расположении духа, и Сергей воспользовался этим: задал вопрос, который интересовал его, наверное, с момента прихода на работу в комиссариат.

— Иван Егорович, какими качествами должен обладать чекист? — спросил Земсков, усаживаясь около стола, сколоченного из некрашеных, но хорошо отполированных локтями досок, за которым работал в тюрьме Егоров.

Иван Егорович по привычке потер лоб кончиками пальцев.

— Очень многие качества нужны чекисту. Даже не знаю, что назвать первым.

— А вы назовите, скажем, пять самых необходимых черт.

— Хорошо! Загибай пальцы. Честность, сдержанность, вежливость. И пожалуй, самое главное — большевистская идейность. Достаточно исключить одно из этих качеств — и нет настоящего чекиста.

— Извините, Иван Егорович, но разве можно быть вежливым с врагами революции?

— Обязательно! Ничто так не обезоруживает обвиняемого, как вежливость следователя… Феликс Эдмундович подчеркивает, что нужно не только вежливо, но бережно относиться к арестованному: гораздо вежливее, чем к близкому человеку… Ты кого собираешься допрашивать?

— Поручика Евграфова.

— Человек он любопытный. Копни поглубже его жизнь, что привело его в «Союз»?

Грубостью Сергей и раньше не отличался, но иногда напускал на себя строгость, холод официального тона.

Ввели Евграфова. Он остановился у порога, руки сцеплены за спиной. Долговязый, нескладный.

— Садитесь, пожалуйста, — предложил Земсков, указав взглядом на табуретку, прикрепленную к цементному полу железными скобами.

Евграфов сел, длинными пальцами взял папиросу из протянутого Сергеем портсигара, закурил. Поручик строил догадки: чем вызвана такая любезность следователя?

— Расскажите, Евграфов, о своей жизни.

— Не понимаю, какое отношение имеет к делу моя жизнь, — сказал поручик, краснея; поперхнулся дымом и закашлялся.

— Просто по-человечески хочу разобраться, как вы дошли до нынешнего состояния.

— Извольте. С чего начать?

— С самого начала.

— Хорошо. На белый свет я появился в Зубриловском имении Голициных двадцать восемь лет тому назад, — начал Евграфов в тон, каким задан вопрос. — Нет, я не княжеского роду. Мой отец, разорившийся помещик, служил смотрителем в усадьбе Голициных… Не приходилось бывать там? При случае побывайте: места изумительно красивые. Большой старый парк, невдалеке Хопер, лесные овраги и пригорки. Детство — самая радостная страница моей жизни. Особенно хорошо было летом: из Петрограда и Москвы съезжались городские внуки и племянники. Среди них было немало моих сверстников. Парк населялся пиратами, индейцами, лешими и снегурочками… Потом учился в гимназии, что на углу Никольской и Троицкой. Когда мне было пятнадцать лет, где-то под Мукденом в звании штабс-капитана погиб отец. Закончил гимназию, Казанское военно-пехотное училище, затем кормил вшей в окопах. В декабре шестнадцатого получил ранение, два месяца провалялся в лазарете и был отпущен домой. Жил у матери, пока не проели ее скудные запасы…

— Почему вы не прошли регистрацию, как бывший офицер?

— Я уже был членом «Союза», и мы решили уклониться от явки на регистрацию. Если признаться честно, не по каким-нибудь высоким соображениям, а просто из трусости.

— Чего же вы боялись?

— Одинаково боялись и расстрела, и призыва в Красную Армию. Воевать против бывших сослуживцев мы не хотели.

— Какие мотивы побудили вас вступить в контрреволюционную организацию?

— Вначале — нужда. В первых числах мая я случайно встретился в городском саду с поручиком Гореловым. Он спросил, как я живу. Я честно признался, что голодаю. Горелов под большим секретом сообщил: группа офицеров объединилась для совместной борьбы с большевиками. Если я примкну к ним, они окажут мне материальную помощь. Я рассудил, что терять мне нечего, и принял предложение Горелова. Позднее, когда стали тайно встречаться и обсуждать меры борьбы с Советской властью, мы все больше распаляли в себе злобу и ненависть к большевикам…

Евграфов опять покраснел и замолчал, видимо, невольное признание смутило его.

В то же самое время Егоров допрашивал поручика Горелова. Будучи до конца преданным делу революции, Иван Егорович хотел понять, на что надеялись оторванные от народа офицеры, поднявшие руку на Советскую, на народную, власть.

— Ваша организация — горстка отчаявшихся, потерявших стержень, как вы верно выразились, офицеров. За вами наблюдали тысячи людей, которым чужды ваши цели. Скажите, вы искренне верили в успех организации?

— Если бы не верил… Впрочем, какое это имеет значение?

— А все же? На что вы рассчитывали?

— На приход Добровольческой армии и отчасти на возвращение легионеров. В этом случае мы захватили бы ключевые позиции в городе: губсовет, телеграф, пороховые склады…

— Что же реально успела сделать ваша организация?

— Вели агитацию, распространяли листовки, готовили оружие… Обо всем этом я уже рассказывал.

— Есть ли эсеры в вашем «Союзе»?

— Не знаю, — сухо ответил Горелов, явно не желая говорить правду.

— Следствие по вашему делу закончено, — объявил Егоров после минутной паузы. — Нет ли жалоб на следствие?

— Нет. Справедливость и гуманность — те качества, которые ценятся даже у врага.

V

Осенью восемнадцатого года в Пензенской губернской тюрьме скопилось большое число заключенных: одни ждали решения суда, другие отбывали положенный срок наказания. Там были грабители, спекулянты, фальшивомонетчики, хулиганы… Вместе с уголовными преступниками содержались арестованные участники кулацких мятежей и члены контрреволюционной организации «Союз русского народа», в отношении которых еще велось следствие. Камеры были переполнены до отказа.

Начальник тюрьмы Шмаков и его помощник Преображенский — оба бывшие офицеры царской армии — преступно халатно занимались своими служебными обязанностями, пьянствовали на глазах у подчиненных и, естественно, разложили дисциплину среди тюремной охраны. Бдительность надзирателей была слабой: продуктовые передачи не проверялись, в нарушение инструкции заключенных выводили на прогулку партиями. Беспечностью и расхлябанностью охраны воспользовались заправилы уголовного мира. Они получили оружие с воли и стали готовить массовый побег заключенных из тюрьмы.

Главенствовали Федька Чиж и Костя Пугач. Чиж высокий, с тонкой и длинной шеей, на которую была посажена маленькая — с кулачок — голова. Чижом его прозвали за то, что он мастерски свистел, подражая птицам. Рос беспризорником, много раз был судим. Поистине тюрьма была для него родным домом.

Пугач, напротив, небольшого роста, щуплый, веснушчатый, с оттопыренными ушами, за что, должно быть, и получил кличку Пугач — ушастый филин. Их настоящие фамилии из сокамерников мало кто знал.

Камера, в которой сидели Чиж и Пугач, была многолюдной: в ней содержалось около полусотни неисправимых рецидивистов. Решетчатые окна подслеповато глядели во двор, прямо на проходную. Заключенные могли видеть, кто входит и въезжает на тюремный двор.

Тюрьма находилась в ведении губернской коллегии юстиции. Когда были получены сведения о непорядках в тюрьме, коллегия постановила отстранить Шмакова и Преображенского от занимаемых должностей. Исполняющим обязанности начальника тюрьмы был назначен Львов, а старшим помощником — Пшелковский. Новая администрация усилила режим, но разворачивалась медленно.

Утром 22 сентября заговорщики провели последнее совещание. День был ненастный, мелкий осенний дождь завесил грязной кисеей тюремные окна.

— Прошу всех ко мне! — приказал Чиж. Он встал на середине камеры. Заключенные послушно повиновались и окружили Чижа плотным кольцом. — Время начинать, господа злодеи! Иначе Львов так прижмет нас, что пикнуть не сможем… Пугач, доложи, что мы имеем?

— Три револьвера и пять ножей. Все!

— Не все, Пугач! Ты не учел без малого сотню рук, — сказал Чиж, ухмыльнулся. — План такой: во время прогулки обезоружим надзирателей. Это еще два револьвера, а может быть, и больше. Потом нападаем на охранников, открываем ворота — и пусть ищут ветер в поле…

— Хорошо бы пристукнуть кого из начальства, — вмешался Пугач. — Говорят, третьеводни сама Бош была тут — главный вожак большевиков. Почти каждый день навещает нас Егоров, член коллегии губчека, тоже крупная птица, его можно бы…

— Ты, Пугач, не уводи нас в сторону. Нам нужна воля, а не начальники. Верно, братцы?

— Верно, верно! — раздались голоса в поддержку Чижа. — Ты, Пугач, лыко с ремнем не вяжи!

— Хватит бунтить! — огрызнулся Пугач. — Я же сказал «хорошо бы…».

— Ладно, будя, чего взлиховались на человека? — сказал Чиж примирительно. — Значит, решили. Одного надзирателя я беру на себя, второго обезвреживаешь ты, Пенек, — Чиж ткнул пальцем в сторону коренастого крепыша. — А ты, Пугач, будешь в запасе. Может, на твое счастье, начальник подвернется… Которые с ножами, те будут на подхвате…

На карнизах кирпичного тюремного здания пронзительно кричали галки. Молодой парень крестьянского вида долго прислушивался.

— Ох, не к добру галки орут с утра, — проговорил он, царапая затылок.

— Типун тебе на язык! — одернули парня.

До обеда оставалось часа три. В камере шла обычная тюремная жизнь. Кто-то выглянул в окно и громко крикнул:

— Пугач, погляди, кажись, Егоров твой показался.

Пугач сорвался с нар, точно мяч отскочил от пола, подтянулся на руках к окну.

— Он! Братцы, я охочусь только за ним. Тут выгодное дельце! — Но мало кто обратил внимание на его слова.

В два часа пополудни заключенных вывели на прогулку. И хотя дождь не переставал лить, во дворе скопилось большое число арестантов. Для охраны были привлечены почти все надзиратели. Это осложнило дело. Чиж шнырял среди заключенных, отдавая последние распоряжения. По его сигналу заговорщики неожиданно и одновременно напали на надзирателей, обезоружили их, отобрали ключи. Человек двадцать арестантов бросились к воротам, остальные побежали с ключами в тюремный корпус, чтобы открыть камеры и освободить других заключенных.

Пугач укрылся под лестницей, ведущей на второй этаж тюремной канцелярии. Он знал, там размещены следственные комнаты. Пугач рассчитывал так: услышав шум, Егоров и дежурный помощник начальника тюрьмы выбегут из канцелярии, тут он их… Пугач терпеливо ждал.

Вскоре действительно выбежал Егоров и дежурный, бросились к воротам. Пугач выскочил из своей засады и чуть ли не в упор выстрелил в затылок Егорову. Иван Егорович рухнул на мокрую землю. Дежурный поднял наган, однако Пугач опередил, выстрелив ему в грудь.

Костя Пугач умел стрелять.

Заговорщики все хорошо подготовили, лишь одного не учли: в канцелярии был телефон, а возле него оказался вновь назначенный старший помощник начальника тюрьмы Карл Пшелковский. Он позвонил в Скобелевскую казарму, находящуюся недалеко от тюрьмы, и сообщил о начавшемся бунте. Как только заключенные выскочили за ворота, их встретил плотный винтовочный огонь.

Бойцы Чехословацкого коммунистического отряда, которым командовал Славояр Частек, подоспели вовремя. Скрылось не более сорока арестантов. Многие заключенные, в их числе Федор Чиж, были убиты при задержании.

Костя Пугач с группой беглецов был задержан позднее и расстрелян по решению коллегии губчека.