В осажденном городе

— Понятно, Рудольф Иванович, — сказала Путилова. — Мне, наверное, вообще пора уезжать. В сентябре открываются курсы Комиссариата просвещения, Феликс Эдмундович обещал отпустить меня на учебу. Хочу стать учительницей.

— Прасковья Ивановна, я не смею задерживать вас, но, может быть, вы заедете на недельку в Рузаевку. Обстановка там сложная, сотрудники уездной чека не знают азов нашей работы. Помогите им добрыми советами — у вас большой опыт…

— Хорошо. Я согласна, — сказала Путилова и поднялась. — Еду сегодня же.

— Спасибо. Перед отъездом зайдите, поговорим.

— Ясно, Рудольф Иванович.

— А вам, Груня, придется дома отсидеться. Впрочем, по городу можете ходить свободно, — добавил Аустрин.

Девушки вышли на Советскую площадь. Паша на минутку остановилась, посмотрела на здание губисполкома, будто прощалась с ним. Потом они постояли возле братской могилы павших во время белочешского мятежа.

— Они взошли на костер, — тихо проговорила Путилова. — Помню, однажды перед нами, молодыми сотрудниками ВЧК, выступал старый большевик, чекист Озолин. Он сказал: если веришь в дело революции, если любишь свой народ, воспитывай в себе готовность взойти на костер — отдать жизнь, когда это потребуется революции и народу.

— Ты смогла бы, Паша? — спросила Труня, которую взволновали слова подруги.

— Н-не знаю… Если этого потребуют от меня партия и революция…

— Я-я, наверное, не смогла бы, — смущенно проговорила Груня.

— Ничего, Груня. Только всегда будь такой же честной, искренней, не криви душой…

Они еще долго гуляли по спящему городу. Путилова говорила о том, что мечтает быть учительницей, что она очень любит детей.

— Кончится война, учителя станут самыми нужными людьми… Груня тоже хотела учиться, но пока не знала где. Потом призналась, что любит Сергея Земскова, но он не замечает ее, обращается просто как с товарищем.

— Эх, Груня, Груня, — глубоко вздохнула Паша. — Все равно любить — это всегда прекрасно. И очень тяжело, когда некого любить…

С утренним поездом Путилова уехала в Рузаевку.

В короткий срок аппарат губчека собрал необходимые сведения на членов «Союза русского народа». Были уточнены адреса, установлены возраст, семейное положение, места работы, прошлое. Состав организации оказался весьма разнородным. В нее входили офицеры — даже один престарелый полковник, бывшие гимназисты, служащие, юнцы без определенных занятий.

В распоряжении чекистов были показания Мусина-Пушкина, но этого не хватало для проведения массовых арестов.

Члены коллегии губчека, обменявшись мнениями, договорились: вначале арестовать Волохова, Горелова, Евграфова и Девлет-Кильдеева; их допросами получить новые улики. На этих лицах остановились по двум соображениям: во-первых, они значились первыми в списке, и можно было предполагать, что они играют руководящую роль в организации; во-вторых, все они были офицерами: Волохов, Горелов и Евграфов — поручики; Девлет-Кильдеев — подпоручик. Его отец до революции владел крупным имением в Мокшанском уезде.

При аресте Бориса Горелова были обнаружены важные документы: список членов «Союза русского народа» — копия списка, изъятого у Мусина-Пушкина; план расстановки сил и действий на случай приближения белогвардейцев, отчеты членов «Союза» о проделанной работе, подписки, две сотни подстрекательских листовок.

Во время обыска в Ахунах недалеко от дома Волоховых в пустующих дачах найдены два склада оружия: винтовки, шашки, гранаты, патроны и даже два мотоцикла.

Полученные доказательства убедительно подтверждали, что «Союз русского народа» существует, ведет враждебную работу и готовится к решительным действиям.

За ночь было арестовано около семидесяти участников «Союза». Следствие по делу вели Егоров, Карпов, Земсков, Мокшин и другие сотрудники — почти весь аппарат губчека.

Показания арестованных со всей полнотой воссоздали картину возникновения и подрывной деятельности «Союза русского народа».

В марте восемнадцатого года известный авантюрист и ярый враг революции Борис Савинков нелегально приехал в Москву и при помощи своих многочисленных связей из числа бывших офицеров создал подпольный «Союз защиты родины и свободы».

В программе было записано, что «Союз» ставит перед собой следующие цели: свержение Советского правительства, организацию «твердой власти» в России, восстановление старой армии и продолжение войны с Германией. Для достижения поставленных целей «Союз» рассчитывал подготовить вооруженные выступления против Советской власти, которые должны были начаться в Казани, Ярославле, Муроме, Рыбинске…

В городах Поволжья создавались филиалы, склады оружия; туда направлялись эмиссары Центрального штаба «Союза», который размещался в Москве на Остоженке.

Накануне пасхи в Пензу приехал представитель «Союза защиты родины и свободы» полковник Верхотуров. Он остановился у сослуживца — генерала Росницкого. Полковник хорошо знал Росницкого и надеялся на его активную помощь.

Росницкий тепло принял Верхотурова, терпеливо выслушал, но категорически отклонил его просьбу принять участие в создании филиала «Союза», сославшись на то, что хочет умереть тихо, своей смертью.

Генерал даже не признался полковнику в том, что нечто подобное ему предлагал штабс-капитан Любомиров. Он подумал, Верхотуров и Любомиров, как видно, не знакомы между собой, действуют разрозненно, незачем путать им карты. Однако Росницкий назвал полковнику своего племянника поручика Горелова и его приятеля Волохова, которые, по словам генерала, не признают новой власти и ищут способы борьбы с ней.

Полковник попросил генерала Росницкого организовать ему встречу с указанными офицерами. Генерал согласился, и встреча состоялась в его доме. Сам Росницкий не только не принял участия в переговорах, но демонстративно ушел из дому на это время.

Борис Горелов и Вениамин Волохов без колебаний приняли предложение Верхотурова. По московскому образцу был создан штаб филиала «Союза защиты родины и свободы». В него вошли полковник Кашкин, поручики Горелов, Волохов, Евграфов и подпоручик Девлет-Кильдеев. От престарелого Кашкина пользы, конечно, не было, да он, кажется, и не очень хорошо соображал, в какую историю его втянули, но для авторитета организации имя и чин полковника имели немаловажное значение…

Бориса Горелова, ставшего фактическим руководителем организации, допрашивал Иван Егорович.

В доме Горелова, как известно, были найдены многие документы «Союза». Это были неопровержимые улики, и поручик, видя бессмысленность запирательства, почти сразу же признался, правда не во всем.

— Расскажите, Горелов, как создавалась ваша организация?

Поручик вытер выступившую на лбу испарину, стрельнул по Егорову серыми глазищами, круглыми, как у совы, глубоко вздохнул.

— Как создавали? Сначала привлекли близких знакомых, — начал он с хрипотцой, откашлялся. — Люди не знали куда девать себя, чем заняться. Между тем нужно было жить, есть, пить… Соглашались.

— Наверное, вы что-нибудь обещали им?

— Мы оказывали материальную помощь остро нуждающимся.

— Откуда у вас деньги?

— Полковник Верхотуров оставил десять тысяч, вносили члены «Союза» из обеспеченных семей. Например, Девлет-Кильдеев пожаловал целую тысячу…

— Продолжайте, — поторопил Егоров, прервав затянувшееся молчание Горелова.

— Знакомых набралось человек тридцать. Потом стали втягивать молодежь. В этих целях устраивались вечерники в Ахунах, с выпивкой и танцами. Мы приглядывались к молодым людям; тех, кто подходил нам, приближали к себе, обрабатывали. Надо сказать, вовлечь юнцов в «Союз» не составляло большого труда. Романтически настроенные гимназисты были готовы пойти на любое дело. Очевидно, сама таинственность покоряла их…

— Название «Союза» менялось? — спросил Егоров, знавший, что организация возникла как филиал «Союза защиты родины и свободы».

— Первоначально он назывался «Союз защиты родины и свободы», то есть так же, как в других городах. В июле в газетах появились сообщения о раскрытии и ликвидации этой организации в Москве, Ярославле и Муроме. Посоветовавшись между собою, члены штаба согласились изменить название, остановились на «Союзе русского народа».

— Сообщения печати, о которых вы упомянули, не насторожили вас, не побудили отказаться от пустой и опаской затеи?

— По правде сказать, не очень: о нашей организации знал один Верхотуров. Мы верили, что полковник не выдаст. Однако человек десять, самых трусливых, покинули «Союз».

— Расскажите о практической деятельности «Союза русского народа».

Горелов зевнул, усмехнулся.

— Тешили друг друга байками да сладкими надеждами.

— И только?

— Никаких подрывных акций мы не осуществляли, — вяло проговорил поручик.

— Неправда, Горелов. При обыске у вас изъяты подстрекательские листовки. Точно такие же расклеивались в городе. Разве это не ваша работа?

— Виноват, гражданин следователь, — сказал Горелов, заерзав. — Забыл. Листовки — наша работа.

— А еще что?

— Клянусь честью офицера, других подрывных действий члены «Союза» не совершали.

О том, что пытался скрыть поручик Горелов, рассказали его соучастники.

Члена штаба «Союза русского народа» Евграфова допрашивал Земсков. Евграфов говорил медленно, беспричинно краснел.

Он показал: в начале августа штаб «Союза» принял решение убить председателя губчека Аустрина, чрезвычайного комиссара 1-й Восточной армии по борьбе с контрреволюцией Бруно, комиссара внутренних дел Оленина.

— Расскажите, кто и как убил Оленина?

— Убийство Оленина было поручено молодым участникам организации, фамилии не могу вспомнить, оба учились в кадетском корпусе в Петрограде, мечтали стать офицерами; они целую неделю следили за Олениным, установили, что тот иногда перед сном выходил погулять к реке… Там его и застрелили.

— Известны ли вам обстоятельства покушения на Бруно?

— О покушении на Бруно я слышал, но подробностей не знаю: этой операцией руководил член штаба Волохов.

— Значит, убийство Оленина совершено под вашим руководством, а покушение на Бруно организовал Волохов? Я правильно понял вас?

— Точно так, гражданин следователь.

Волохов после недолгого запирательства рассказал о том, как готовился террористический акт над чрезвычайным комиссаром. Бруно жил в гостинице «Эрмитаж». Его комната находилась на втором этаже, окно выходит во двор. Под окном, метрах в пяти от здания, протянулись складские помещения. Крыша склада почти на одном уровне с окнами второго этажа… Смежные дворы отделены ветхими заборами, имеют выходы на Московскую и Лекарскую улицы, поэтому стрелявшему — фамилию его Волохов категорически отказался назвать — удалось легко скрыться.

Кроме того, Волохов показал, что лично он в июле по поручению штаба «Союза русского народа» выезжал в Самару, чтобы установить связь с белыми войсками и получить помощь от них.

— Каковы результаты поездки? — спросил Виктор Зиновьевич, вглядываясь в лицо арестованного и пытаясь понять, до конца ли он откровенен.

— Я был принят полковником Галкиным. Он весьма заинтересовался моим сообщением о работе созданного нами «Союза русского народа». Полковник сказал, что они очень нуждаются в офицерских кадрах, и посоветовал членам «Союза», офицерам, перебраться в Самару. Я обещал доложить об этом предложении штабу нашей организации…

— Как отнеслись к нему члены штаба?

— Поручик Горелов отверг предложение Галкина, он рассчитывал на приход войск Деникина. В этом случае мы, как расписано в плане, захватили бы губсовдеп, почту и телеграф, пороховые склады…

Волохов рассказывал спокойно, только по глубоким затяжкам — папиросу ему дал следователь — можно было заметить, что он внутренне напряжен.

Клубок разматывался быстрее, чем предполагали чекисты.

В пятницу, 6 сентября, Аустрину позвонили из Рузаевки. Начальник уездной чека сообщил, что погибла Путилова. Слышимость была плохая, и уточнить обстоятельства гибели было невозможно. Рудольф Иванович сказал, что сейчас же выезжает, и, когда убедился, что на том конце провода его поняли, повесил трубку.

Он тут же пригласил Земскова.

— Ты кого допрашиваешь? — спросил Аустрин, едва Сергей переступил порог; в голосе председателя слышалось нетерпение.

— Поручика Евграфова, — ответил Земсков, не понимая тона обращения.

— Можешь прерваться на денек?

— Конечно, дело закончено.

— Поедем в Рузаевку.

— Рудольф Иванович, что случилось?

— Прасковью Ивановну, Пашу Путилову, убили…

— Как убили?

— Не знаю, слышимость скверная — не смог выяснить.

Сообщение Аустрина ошеломило Сергея: за короткое время знакомства он успел сдружиться с этой большеглазой, живой и остроумной сотрудницей.

Аустрин и Земсков выехали с первым товарным поездом. Свободных мест на паровозе не оказалось, устроились в будке кондуктора. На место приехали под вечер. Уездная Чрезвычайная комиссия размещалась в красной кирпичной казарме, раньше там было общежитие кондукторского резерва.

Тридцатилетний начальник уездной чека Вавилкин, бывший рабочий вагоноремонтных мастерских, провел их в комнату, где был установлен обитый кумачом гроб с телом Путиловой. Несколько минут стояли в скорбном молчании, глядели на обезображенное лицо Паши, ее нельзя было узнать.

— Мало пожила, — тихо проговорил Аустрин.

— Очень любила детей, мечтала стать учительницей, — сказал Сергей, вспомнив недавний разговор с Пашей.

— Да, Прасковья Ивановна говорила об этом, — подтвердил Вавилкин. — В понедельник собиралась уезжать, два денечка не дожила!

Они вернулись в кабинет начальника уездной чека.

— Расскажите подробнее, как это произошло, — попросил Аустрин.

— Стало известно, что в женском монастыре в Пайгарме, что в четырнадцати километрах отсюда, укрываются белогвардейцы. Она взяла четырех бойцов, верхом поскакала в Пайгарму… — Вавилкин смущенно замолчал, отбросил с глаз светло-русый чуб. — Я послал за Кирпичниковым, он сейчас подойдет и лучше меня расскажет: был там, на месте. И еще красноармеец Эльменькин все видел, но сейчас лежит в больнице, не знаю, может ли разговаривать… Вы есть хотите? — спросил Вавилкин, видно чувствуя неловкость оттого, что не знает подробностей о гибели сотрудницы.

— Пожалуй, позднее. Как, Сергей Степанович? — Аустрин повернулся к Земскову.

— Можно потерпеть, — согласился Сергей, хотя утром выпил только стакан чаю с сухарем и порядком проголодался.

— Да, я не доложил вам: перед поездкой в монастырь Прасковья Ивановна побывала там под видом богомолки, — сказал Вавилкин, поправляя портупею на плече. — Даже ночевала у них.

— Это как же удалось ей? — спросил Земсков.

— Выпросила у кого-то деревенский наряд — ну, там кофту, юбку, — подвязалась черным платком и пристроилась к верующим. Вместе со всеми осталась на монастырском подворье. Ночью заметила, что-то неладное творится в монастыре. Подозрительно пробирались мужчины, и, как определила Путилова, у них было оружие при себе.

Вошел Владимир Кирпичников. Высокий, стройный, на его красивом худощавом лице с ввалившимися щеками застыла напускная начальственная строгость.

Владимир Петрович представился, как полагалось военному человеку, и, получив разрешение, сел, снял фуражку и положил перед собою на стол, расстегнул кожаную тужурку. Председателя губчека Кирпичников хорошо знал: не раз встречался с ним в кабинете Кураева в дни белочешского мятежа.