В осажденном городе

Председателю уездного Совета Шуваеву сообщили о начавшемся восстании рано утром. Степан Алексеевич послал на переговоры к мятежникам члена уисполкома Коновалова, жившего по соседству, а сам поскакал на станцию Воейково, чтобы доложить о событиях в Чембаре председателю губсовета Минкину.

Уездный военком Шильцев до войны работал учителем в селе Крыловке. В четырнадцатом году его призвали в армию, Февральскую революцию он встретил в звании подпоручика. Еще на фронте Шильцев познакомился с эсерами и, будучи по характеру авантюристом, быстро сошелся с ними. В Чембаре он считался фактическим руководителем немалой организации левых эсеров.

После левоэсеровского мятежа в Москве Шильцев, полностью поддерживая линию своего ЦК, повел открытую провокационную агитацию среди солдат, призывая их не повиноваться Советской власти. Однажды, выступая перед бойцами отряда, он прямо заявил: «Чехословацкие легионеры — наши первые друзья, и нам нужно молиться богу, чтобы они быстрее вернулись и уничтожили большевиков-узурпаторов».

Солдаты молчали: лакать на дармовщину самогон, спать на чужих постелях с молодыми вдовами — это одно, а идти против народной власти, к чему призывает Шильцев, — совсем другое. Но возражать своему командиру боялись, опасаясь его сумасбродного нрава. Шильцев сквозь пальцы смотрел на пьянство и воровство среди солдат, однако вовсе не терпел ослушания, невыполнения его приказов.

Солдаты целыми днями бражничали в трактирах, и горожане страшились встреч с гуляками в военной форме на малолюдных улицах.

Председатель укома партии Ермил Иванович Барышев и председатель уездного Совета Шуваев много раз указывали Шильцеву на то, что он распустил солдат, разложил дисциплину, и, ссылаясь на предписание Народного комиссариата по военным делам, обязывали его навести порядок в гарнизоне.

Шильцев молча выслушивал справедливые замечания, перевирал их, передавая солдатам, вызывал у бойцов недовольство укомом и уисполкомом, которые будто бы незаконно вмешиваются в их дела. Это недовольство постепенно копилось и готово было в любую минуту выплеснуться наружу. Последней каплей, переполнившей чашу, стали поимские события.

Уездный Совет принял постановление распустить Поимский волостной Совет, в котором было засилье кулаков. Предписывалось: всех мироедов изгнать из Совета, а имущество их реквизировать.

Поим — богатое село. В центре его две большие церкви, много двухэтажных каменных домов. До революции на поимские ярмарки съезжались торговые люди со всей округи. Советская власть установилась в Поимской волости позже других в уезде. С первых дней создания Совета в него вошли одни кулаки.

В Поим было послано около двухсот бойцов, командовал отрядом уездный военком Шильцев.

Предписанная реквизиция кулацкого имущества превратилась в открытый грабеж. Пьяные солдаты вламывались в дома, насильно отбирали ценности, кутили и безобразничали.

Степан Алексеевич, получив сигнал о недостойном поведении бойцов, немедленно выехал в Поим, нашел Шильцева и потребовал прекратить пьянство и грабеж.

— Давай спросим солдат. Советскую демократию нельзя нарушать, — издевательски проговорил Шильцев, выслушав Шуваева. От самого военкома за версту несло перегаром.

На церковной площади собралось человек шестьдесят-семьдесят, и те были изрядно выпивши.

Степан Алексеевич обратился с речью к собравшимся. Солдаты освистали его, из толпы раздавались голоса: «Долой большевиков! На мушку!»

Шуваев понял, что он бессилен навести порядок, и возвратился в Чембар. Посоветовавшись с Ермилом Ивановичем Барышевым, отдал приказ об аресте Шильцева.

Часа через три Шильцев узнал о приказе уездного исполнительного комитета и открыто выступил против Советской власти.

— Товарищи солдаты! Большевики предлагают вам выбор: или на фронт, или в тюрьму, — говорил Шильцев, выступая перед солдатами. — Я думаю, ни то, ни другое нам не подходит. Мы будем наводить свои порядки. Дни большевистской власти сочтены: с юга идет Добровольческая армия Деникина, на севере и на Кавказе — англичане, в Сибири — Колчак и чехи, на Дальнем Востоке — японцы и американцы, в Одессе — французы, на Урале — атаман Дутов. Большевики остались на пятачке. На что они могут надеяться? На господа бога, которому они дали отставку?

Пьяные глотки орали в поддержку Шильцева. Отряд возвратился в Чембар, началась охота за советскими работниками.

Барышев и Шуваев, прошедшие школу революционной борьбы в Петрограде, сумели избежать ареста и развернули работу по мобилизации масс на подавление контрреволюционного мятежа.

По волостям разъехались члены укома и уисполкома, которые с помощью бедняков-активистов сколачивали дружины.

Под вечер в Чембар подоспел конный отряд, возглавляемый членом коллегии губчека Егоровым. Отряд спешился на Базарной площади. Егоров в сопровождении группы бойцов подъехал к зданию уисполкома. Вскоре появились Барышев и Шуваев.

Едва весть о прибытии чекистского отряда дошла до мятежников, те стали группами сдаваться. Шильцев сообразил, что авантюра лопнула, и бежал в неизвестном направлении, покинув свое пьяное войско. Солдаты мятежного отряда указали, где содержатся арестованные работники партийного и советского аппарата, которые тут же были освобождены и активно включились в борьбу с мятежниками.

Жаркое августовское солнце медленно скатывалось за горизонт. По улицам и через площадь лениво шествовали сытые коровы, поднимая облака пыли. Коровы тоскливо мычали, будто торопили своих хозяек быстрее освободить от тяжелой ноши. И, глядя на мирно возвращающееся с пастбища стадо, люди вдруг почувствовали, что жизнь идет своим чередом.

В течение двух дней Иван Егорович со своим отрядом производил обыски в кулацких дворах в Волчьем Враге, Владыкине и других селах, где было особенно сильным влияние кулаков и эсеров. Отобрано большое количество оружия: пулеметов, винтовок, патронов, полученных от Шильцева. Оружие пряталось в стогах, на чердаках и в погребах. Кулаки не успели воспользоваться им: мятеж был ликвидирован в самом зародыше.

Письмо губернского комитета партии левых эсеров, обязывающее членов волостных ячеек активно поддержать выступление Шильцева, опоздало на сутки. Оно поступило в волости, когда ставленник левых эсеров, авантюрист Шильцев, уже далеко от Чембара искал новых единомышленников и щедрых хозяев.

III

Двадцать второй пассажирский поезд был принят на первый путь. Пассажиры шумно высыпали из вагонов: за кипятком, в поисках продуктов, подать телеграмму, купить газеты — мало ли дел у человека, находящегося многие сутки в дороге.

Чекисты Мокшин и Земсков дежурили на вокзале, придирчиво осматривали пассажиров, особенно тех, кто сходил с мешками и чемоданами.

Документы проверяли сотрудники железнодорожной милиции, а чекисты должны были разбираться с подозрительными лицами, бумаги которых вызовут сомнение.

Стоянка поезда длилась сорок пять минут. Дали звонки отправления, и пассажиры кинулись к вагонам.

В Пензе в этот раз, как всегда, сошло немало людей, но документы у них были в полном порядке. Земсков и Мокшин собрались было вернуться на службу, чтобы доложить о результатах дежурства.

— Пойдем-ка между составами, — предложил более опытный Иван Иванович и спрыгнул с перрона на путь, с которого только что ушел поезд. Он приостановился, подождал Сергея Земскова. — Имей в виду, — проговорил он полушепотом, — ловкачи всегда хитрят, ищут лазейку. На этом и попадаются, куры-кочеты…

Они свернули за состав, закурили. Начинало смеркаться. Из-за товарного поезда, стоявшего на четвертом пути, вывернулся молодой мужчина. Увидев чекистов, он остановился в замешательстве, а потом побежал вдоль состава.

— Стой! — Земсков выхватил наган и сделал предупредительный выстрел. Мужчина стал отстреливаться.

— Ныряй под поезд, опереди и выходи ему навстречу, — распорядился Мокшин. — Смотри в него не попади, надо живым взять.

Сергей прополз под составом. Теперь ему были видны лишь бегущие ноги неизвестного. Тот продолжал стрелять в Мокшина.

Вот Земсков поравнялся с мужчиной, хотел было пролезть под вагон, но сообразил, что это опасно: неизвестный увидит и влепит пулю прямо в лоб. До конца состава оставалось три-четыре вагона. Земсков добежал до последнего вагона, притаился и стал ждать.

Иван Иванович последовал по пятам короткими перебежками от вагона к вагону. Расстояние между неизвестным и Сергеем сократилось до двух-трех шагов. Земсков выскочил из укрытия и ударил рукояткой револьвера по затылку, но в сильном возбуждении не рассчитал удара. Неизвестный упал и потерял сознание.

При обыске в Чрезвычайной комиссии, куда доставили задержанного — впрочем, довольно быстро пришедшего в сознание, — в его бумажнике обнаружили справку полевого госпиталя. Но по неразборчивой печати нельзя было определить, кому принадлежит госпиталь: белым или красным. В справке указывалось, что Кондаков Михаил Георгиевич по поводу ранения находился на излечении в полевом госпитале и следует к месту постоянного жительства в город Сызрань. Кроме справки в бумажнике оказалась небольшая сумма денег, несколько писем без конвертов и золотое кольцо.

Задержанный, называя себя Кондаковым, объяснил, что едет в Сызрань, сделал остановку здесь, чтобы навестить брата. Однако адрес брата не мог назвать.

— Откуда у вас оружие? — спросил Аустрин.

— Господи, у какого фронтовика сейчас нет оружия! — воскликнул Кондаков, картинно разведя руками.

— Почему вы убегали и отстреливались?

— С перепугу, товарищ начальник. Ей-богу, с перепугу. Известно, пуганая ворона куста боится.

— Золотое кольцо ваше?

— Так точно, мое. Обручальное.

— В царской армии вы служили?

— Служил, товарищ начальник, будь она проклята! До подпрапорщика дослужился.

Чекисты понимали: Кондаков не тот, за кого выдает себя, но никаких улик против него не было. Рудольф Иванович приказал отправить Кондакова в камеру предварительного заключения до выяснения личности.

Просматривая бумажник Кондакова, Сергей нашел квитанцию камеры хранения ручного багажа. Тонкая папиросная бумага застряла под разорванной подкладкой.

В камере хранения Сызрано-Вяземского вокзала получили самодельный баул, сколоченный из фанеры. Стенки баула оказались двойными. Тайники были заполнены до отказа. В одном — завернутые в тряпку патроны, в другом — документы: удостоверение личности офицера Освага капитана Мусина-Пушкина Михаила Георгиевича, письмо генерала Деникина на имя командования Чехословацкого корпуса, карта прифронтовой полосы с условными знаками, записная книжка и, главное, о чем чекисты и мечтать не могли, — список участников «Союза русского народа».

Аустрин пригласил Карпова и Егорова, широко улыбаясь, показал на разложенные на столе документы.

— Глядите, какую птичку изловили! Молодцы! А где Мокшин? — Рудольф Иванович обратился к Земскову, стоящему у окна.

— Он беседует с заявителем, сейчас придет, — ответил за Сергея Виктор Зиновьевич.

— Садитесь, товарищи, — пригласил Рудольф Иванович, — вместе посмотрим. — Он взял со стола серовато-зеленое удостоверение. — Капитан Мусин-Пушкин. Вот вам и прапорщик Кондаков! Фотокарточка его, печать на месте, подпись начальника штаба Добровольческой армии генерала Романовского…

Удостоверение пошло по рукам.

— В графе «часть» указано: «Осваг». Интересно, что это такое, — проговорил Егоров, рассматривая удостоверение.

— Об этом мы спросим капитана. Одно ясно: разведчик он крупного масштаба… Письмо генерала Деникина. — Аустрин развернул письмо и начал читать:

«Командующему Чехословацким экспедиционным корпусом, членам Чехословацкого национального совета. Уважаемые господа! Уведомляем, Ваше письмо нами получено. Мы вместе с Вами радуемся Вашим огромным успехам. Особенно велико политическое значение Вашего выступления. Образование Самарского, Уральского и Сибирского временных правительств, которые приняли на себя власть в освобожденных областях и объявили недействительным Брестский мир, создало возможность возобновить восточный противогерманский фронт. Мы рады отметить полное совпадение наших целей. Добровольческая армия имеет ту же программу; она оперирует на юге России и пробивается на восток. На плечи нашей армии легла непомерная тяжесть, но наши возможности развивать формирование и вести боевую подготовку весьма ограничены. Мы не можем получать материального снаряжения и патронов, так как наши сообщения с другими фронтами отрезаны сильными по числу большевистскими отрядами. Мы предприняли наступление на Кубани, но простой взгляд на карту показывает, что Кубань не может служить выгодной базой для будущих военных операций крупного масштаба. Отсутствие согласованных действий между нами приводит к долгой отсрочке решительной борьбы с большевизмом для установления порядка на территории России. В этих условиях мы взываем к Вашей помощи. Нам кажется, что совместным наступлением на Астрахань и Царицын мы можем быстро достичь указанной выше цели.

Прошу рассмотреть нашу просьбу и предпринять такое наступление, хотя бы силами одной дивизии.

Примите уверения в нашем глубоком уважении к Вам и преданности. Генерал А. Деникин».

— Трогательная любезность! — усмехнулся Аустрин, откладывая письмо. — Отличный материал для отдела прифронтовой агитации. Письмо срывает маску с чехословацких легионеров и раскрывает планы Добрармии..»

В кабинет без стука вошел запыхавшийся Мокшин.

— Рудольф Иванович, убийство! Товарищ Оленин убит, бывший комиссар, заведующий отделом внутренних дел…

— Где? Как?

— Выстрелом в затылок. Труп найден на берегу, близ мужского монастыря.

— Виктор Зиновьевич, займитесь убийством вместе с товарищем Мокшиным, — распорядился Аустрин.

После того как вышли Карпов и Мокшин, Рудольф Иванович несколько секунд сидел будто в оцепенении. Сообщение об убийстве Оленина, с которым он работал в коллегии внутренних дел, ошеломило.

— Продолжим, товарищи, — наконец глухо проговорил он, протягивая руку к документам. — Карта: Саратов — Пенза — Сызрань — Самара… Какие-то знаки. Об этом тоже Мусина-Пушкина спросим… Список «Союза русского народа»! Глядите: Волохов, Евграфов, Девлет-Кильдеев, Горелов…

Рудольф Иванович вспомнил: эти фамилии называла Паша Путилова, рассказывая о сборищах в Ахунах.

Мусин-Пушкин сначала пытался отказаться от баула и документов, но улики были столь неопровержимы, что вскоре вынужден был признаться во всем.

Он говорил, что не очень верил в победу белого движения и мечтал только о том, чтобы уехать за границу, подальше от войны. Капитал на этот случай у него был припасен. Шпионская командировка в Самару рушила планы капитана, но отказаться от нее Мусин-Пушкин не мог. И потом, хотелось взглянуть на отчий дом. Теперь он считал, что все пропало, и поэтому откровенно рассказывал чекистам о полученном задании и проделанной работе.

«Терять мне нечего, — рассуждал он, — а чистосердечное признание, может быть, смягчит большевистских комиссаров».

Мусин-Пушкин показал: ему двадцать девять лет, родился в имении родителей в деревне Зеленовке Сызранского уезда, происходит из потомственного дворянского рода, князь. В шестнадцатом году окончил Академию генерального штаба, выпущен в чине штабс-капитана. Уже в Добровольческой армии получил звание капитана; служит в должности старшего офицера в осведомительно-агитационном агентстве, сокращенно Осваг, при штабе Деникина. Осваг ведет идеологическую обработку солдат, агитацию среди населения, контрразведывательную работу в Добровольческой армии и ее окружении. Иногда офицеры Освага выполняют задания разведывательного характера и особые поручения. В данном случае Мусин-Пушкин выступал в роли разведчика и офицера для особых поручений.

В записной книжке капитана были заметки о моральном духе населения городов, в которых он побывал; о работе заводов и фабрик на нужды обороны, о наличии и формировании воинских частей.

Сведения о Пензе выглядели так:

«…моральный дух населения невысок, продуктов не хватает… Железнодорожный узел функционирует. Монетный двор, эвакуированный из Петрограда, пока не работает. Открыты пулеметные курсы, обучение войск идет плохо: недостает специалистов. Есть небольшие соединения, созданные из военнопленных, перешедших на сторону большевиков, командир Частек. Они используются для подавления крестьянских восстаний.

Приказом за номером два от восемнадцатого июля объявлен призыв в Красную Армию бывших офицеров. Явилось около сотни, многие офицеры уклоняются от призыва. В Пензе идет формирование 1-й Пензенской пехотной дивизии, начальником дивизии временно назначен Иван Фомич Лепик. Тридцать первого июля объявлена мобилизация кавалеристов и артиллеристов 1891, 1892, 1893, 1894 годов рождения, а также кавалерийских, артиллерийских и обозных лошадей. Командует 1-й революционной армией Тухачевский, политкомиссары Куйбышев и Калнин. Численность мобилизованных ориентировочно около полутора тысяч человек».

— Как же вы, князь, офицер, стали заурядным шпионом? — спросил Егоров, листавший записную книжку задержанного.

Мусин-Пушкин опустил голову, молчал. Вначале он сам болезненно переживал это. Когда ему предложили первое шпионское поручение, Мусин-Пушкин возмутился: оно противоречило, по его мнению, нравственным нормам, усвоенным им с детства. Однако князь сумел побороть чувство отвращения, внушил себе, что идет война и он обязан участвовать в ней, что служба — его патриотический долг.

Но отвечать на вопрос следователя князь не стал.

На карте, изъятой у Мусина-Пушкина, красной чертой была отмечена дислокация частей Красной Армии, синей — белых войск и чехословацких легионеров. Вблизи красной черты были нарисованы деревья, написаны их названия. Каждое дерево, как пояснил капитан, условно обозначало то или иное воинское формирование: дуб — дивизия, пихта — полк, береза — батальон, ракита — рота…

— Для кого же вы собрали эти сведения? — спросил Егоров, выслушав показания Мусина-Пушкина.

— Разумеется, для Освага.

— А для чехословаков — только письмо? — поинтересовался Земсков, присутствовавший при всех допросах шпиона.

— Нет. Я должен был устно доложить об успехах Добровольческой армии, чтобы повлиять на них в положительном смысле.

— О каких успехах?

— Об освобождении Тихорецкой, наступлении на Екатеринодар, о том, что в Добровольческую армию со всех сторон стекаются офицеры и что пленные красноармейцы переходят на нашу сторону… — На этих словах капитан поперхнулся, Иван Егорович заметил это.

— А что, действительно есть такие факты?

— К сожалению, наоборот: рядовые Добрармии бегут к красным.

— Понятно. Скажите, капитан, как вы могли добраться до Пензы со столь ненадежным документом? — спросил Егоров и показал на справку госпиталя.

— Свет не без добрых людей. В поезде я познакомился с матросом, ехавшим домой на побывку. Мы выпили, видно, я понравился ему. Матрос любил порассуждать о мировой революции, о борьбе с гидрой международного капитала, о бдительности… Всю дорогу опекал меня, при проверке документов выдавал за фронтового друга.

Когда речь зашла о «Союзе русского народа», князь опять попытался скрыть правду. Он говорил, что филиалы этой организации будто бы созданы при всех подразделениях Добровольческой армии. У него изъят список членов «Союза», проходящих службу при штабе армии. Он, Мусин-Пушкин, является руководителем этого подразделения «Союза». В пути, обнаружив случайно попавший в бумажник список, переложил его в баул.

Иван Егорович был знаком с материалами и знал, что в списках есть люди, с которыми сотрудницы ЧК встречались в Ахунах.

— Врете, князь, как шелком шьете. Только в народе говорят: вранье — что дранье, того и гляди, руку занозишь.

Мусин-Пушкин покраснел, как школьник, уличенный во лжи. Но, не зная, какими сведениями располагает этот коренастый мужчина с крупными руками рабочего, еще не решался открыться.

— Обратите внимание: бумага даже на изгибах не потерлась. Но главное в том, что мы знаем этих людей, например Волохова, Девлет-Кильдеева и многих других, они живут в нашем городе, и мы можем устроить вам очную ставку с ними. Ваше желание скрыть сообщников похвально, только это, как видите, уже невозможно.

Капитану не оставалось ничего другого, как согласиться с доводами следователя. Его последующие показания с исчерпывающей полнотой раскрывали деятельность «Союза русского народа» и характеризовали всех его участников.

Коллегия губернской Чрезвычайной комиссии под председательством Аустрина, выслушав сообщение Егорова, приняла решение приступить к ликвидации контрреволюционной организации.

Карпову, Егорову и Земскову было поручено разработать план операции.

Вечером Рудольф Иванович пригласил Пашу и Груню к себе в кабинет. Путилова смело прошла вперед и крепко пожала руку председателю губчека, вышедшему навстречу, а Груня застыла у порога.

— Проходите, садитесь, — пригласил Аустрин, приветливо улыбаясь. — Значит, такая ситуация складывается: мы начинаем аресты участников «Союза русского народа». Вам надо, как говорится, выйти из игры и несколько дней не появляться здесь.