В осажденном городе

В осажденном городе

ГУБЕРНСКАЯ ЧРЕЗВЫЧАЙНАЯ

I

Ксения Федоровна вот уже несколько дней молча, с болью в душе наблюдала за мужем. Рудольф чем-то сильно встревожен: бывает, уставится в одну точку и смотрит, смотрит. Ночами беспокойно ворочается, не спит. Она знала: расспрашивать его бесполезно — ничего не скажет, еще хуже замкнется. Такая уж натура у него, надо ждать, пока не оттает, сам не откроется.

На завтрак Ксения Федоровна сварила пшенную кашу на молоке. Муж любит пшенную кашу, но сегодня, кажется, даже не заметил, что ел. При хорошем настроении он всегда похвалит жену за вкусное приготовление: знает, что Ксении приятно, когда ее старания замечены и оценены.

Ксения Федоровна на шесть лет моложе мужа, и с первых дней их совместной жизни так повелось, что Рудольф Иванович стал за старшего в семье. Степенный, выдержанный, сильный, он находил разумные выходы из самых запутанных житейских ситуаций, и Ксения чувствовала себя как за каменной стеной. Но когда ему было тяжело, в ней просыпалась женщина, мать. В такие дни Ксения была более обыкновенного предупредительна и ласкова с мужем. Вот и сейчас, провожая Рудольфа Ивановича на работу, она прижалась к его широкой груди, потом, поднявшись на цыпочки, нежно поцеловала в губы, глаза.

— Ну иди, иди, все будет хорошо! — говорила она, легонько подталкивая мужа. И Рудольфу Ивановичу становилось вроде бы легче от ее теплых слов. Он очень любил Ксению и был бесконечно благодарен ей за то, что она умеет своим сердечным и нежным участием облегчить тяжесть его забот.

Аустрин вышел из дому пораньше и отправился на службу пешком. Хотелось побыть наедине со своими раздумьями.

19 июля командарм Тухачевский, комиссар армии Калнин и председатель губернского Совета Минкин объявили приказ командующего 1-й Восточной армией, обязывающий всех бывших офицеров в возрасте от двадцати до пятидесяти лет явиться в губернский военный комиссариат. Неявившиеся будут преданы Военно-полевому трибуналу, говорилось в приказе.

Но несмотря на строгое предупреждение, многие офицеры уклоняются от регистрации. В чем дело? Одни, надо полагать, поверили злостным слухам, будто все офицеры, взятые на учет, будут расстреляны. Но дело, видимо, не только в этом. А что, если офицеры по чьему-то заданию уклоняются от призыва в армию? Такая мысль уже несколько раз приходила Аустрину в голову.

Ночами в городе расклеиваются подстрекательские листовки и прокламации. Может быть, действительно существует «Союз русского народа», от имени которого распространяются воззвания?

Сотрудники комиссариата по борьбе с контрреволюцией патрулируют по городу, но поймать преступников не могут. Значит, действуют опытные и хитрые враги. Часть интеллигенции продолжает саботировать работу советских учреждений. Саботаж все чаще проявляется в форме своеобразной забастовки: служащие аккуратно приходят на работу, занимают свои места и ничего не делают.

За последние дни участились покушения на советских работников. На прошлой неделе убито два сотрудника комиссариата. Во всем чувствуется направляющая рука. Но как напасть на след?

Бандиты под видом красноармейцев и сотрудников комиссариата по борьбе с контрреволюцией врываются в дома и грабят.

Позавчера были арестованы бывший полицейский пристав Николай Родин и домовладелица Матрена Кронтовская. Они, обманывая легковерных горожан, распускали слухи, что имеют связи в комиссариате и могут поспособствовать освобождению арестованных. Под этим предлогом вымогали у населения крупные суммы денег.

Николая Родина, как бывшего полицейского и главного афериста, сознательно подрывающего своими действиями авторитет Советской власти, коллегия решила расстрелять. Матрена Кронтовская подвергнута тюремному заключению на три месяца. Были учтены ее пожилой возраст и малограмотность.

Иногда на путь мошенничества становятся должностные лица. Начальник станции Пенза Сызрано-Вяземской дороги Константинов присвоил два вагона сахара. А ведь он, подлец, знал, что сахара детям не хватает…

Занятый размышлениями, Рудольф Иванович не заметил, как дошел до Соборной площади, недавно переименованной в Советскую; поднялся к себе в кабинет, открыл окно, достал из сейфа бумаги и стал просматривать; вспомнив, что предстоит допрос бывшего начальника губернского жандармского управления Кременецкого, позвонил Карпову. Тот зашел минуты через две с папкой под мышкой. Вчера они договорились вместе допросить Кременецкого.

Аустрин попросил ввести его в курс дела. Виктор Зиновьевич раскрыл папку и, отодвинув ее в сторону, начал докладывать. Память у него была цепкая — Карпов хорошо знал материалы дела.

Леонид Николаевич Кременецкий родился в Харьковской губернии, потомственный дворянин, от роду пятидесяти лет, с высшим военным образованием. В жандармском корпусе прослужил около тридцати лет, последняя должность — начальник Пензенского губернского жандармского управления. Обвиняется в исполнении гнусных законов царского правительства, в укрытии с целью спасения от возмездия информаторов и филеров жандармского управления. Получив сведения об Октябрьском перевороте в Петрограде, Кременецкий уничтожил личные дела, картотеки, донесения и другие документы. Жил на нелегальном положении.

На допросах ведет себя просто, пытается внушить следователю, что он откровенен.

Кременецкий, которого ввел боец охраны, остановился у порога, опустил глаза. Штатский костюм мешковато висел на нем: владелец его сильно похудел.

— Проходите, садитесь, — пригласил Аустрин, указав взглядом на кресло.

Кременецкий тяжело опустился, положил перед собою крупные холеные руки.

— Скажите, вам понятно предъявленное обвинение? — спросил Рудольф Иванович.

— Да, понятно. Меня обвиняют в том, что я исполнял законы царского правительства. Признаю, исполнял. Я находился на государственной службе и своими обязанностями не манкировал, — проговорил Кременецкий, поправляя загнувшийся лацкан пиджака.

— Вы признаете, что всеми средствами защищали самодержавие?

— Я потомственный дворянин и добросовестно защищал интересы своего класса.

— С какой целью вы уничтожили документы жандармского управления? — спросил Аустрин.

Ироническая ухмылка появилась на губах Кременецкого.

— Наивный вопрос, гражданин комиссар. Чтобы спасти тех, кто верно служил нам.

— Все ли вы рассказали о деятельности Пензенского губернского жандармского управления?

— Я стараюсь быть откровенным: потеряв голову, по волосам не плачут. Я о многом уже рассказал гражданину следователю, — сказал Кременецкий, стрельнув взглядом в сторону Карпова. Виктор Зиновьевич кивнул, подтверждая, что обвиняемый дает исчерпывающие показания. — В мои годы память слабеет… Хорошо помню нашу встречу с вашим лидером Кураевым, — сказал Кременецкий после минутной паузы. — К сожалению, его пророчество сбылось, большевики победили… Меня, конечно, расстреляют, гражданин комиссар? — вдруг спросил он безучастным голосом, словно поинтересовался прогнозом погоды. — Впрочем, я уже ничего не боюсь: жизнь гинула, принципиально нового, очевидно, ничего не встречу…

— А какое решение вы приняли бы, попади я в ваши руки?

— Не знаю. Скорее всего, сослал бы на каторгу, а может быть, и вздернул…

Коллегия комиссариата по борьбе с контрреволюцией вынесла постановление о расстреле Кременецкого.

В понедельник перед обедом позвонила председатель губкома партии Бош. Рудольф Иванович ждал вызова и подобрал необходимые документы для доклада о положении в городе Пензе и в губернии.

Евгения Богдановна встретила Аустрина на середине кабинета, по-мужски крепко пожала руку, пригласила сесть. Рудольф Иванович подождал, пока села Бош, и тогда опустился в кожаное кресло.

Бош не отводила испытующего взгляда, и Аустрин смутился: с женщинами он всегда чувствовал себя смущенно. Во время доклада пытался незаметно рассмотреть собеседницу. Подвижные брови, тонкие губы, скобки морщин у рта говорили о волевом характере Бош.

Рудольф Иванович рассказал о саботаже, листовках, кулацких выступлениях, бандитизме и мошенничестве; не скрыл соображения о том, что не исключена возможность существования антисоветской организации «Союз русского народа».

Евгения Богдановна слушала внимательно, не прерывала. Лишь когда Аустрин сообщил о расстреле Леонида Николаевича Кременецкого и бывшего пристава Родина, глаза ее загорелись.

— Правильно! Таких гадов надо расстреливать беспощадно! Простите, коли уж перебила вас, — один вопрос: во всех губерниях созданы чрезвычайные комиссии, почему здесь комиссариат?

— Наверное, чтобы не выделяться среди других подразделений губисполкома. Но уже принято решение о преобразовании комиссариатов, — поспешно добавил Аустрин.

— Надо немедленно опубликовать об этом сообщение в газетах. И вообще, Рудольф Иванович, в вашей работе, по-моему, должно быть как можно больше гласности. — сказала Бош, подула в мундштук папиросы, освобождая его от табачной пыли. — Пусть люди знают, чем занимаются чекисты. Это будет способствовать повышению бдительности. Надо, чтобы люди сами шли к вам: без помощи народа чекисты слепы и глухи…

— Это верно.

— Егоров давно работает у вас?

— Около месяца.

— Мне Иван Егорович очень понравился: у него отличная выдержка. Холодная голова — по-моему, лучшее качество чекиста. А я вот в Полянах не сдержалась, пристрелила одного кулацкого агента. Нервы стали подводить, что ли… К слову, нужно подобрать и послать хороших чекистов в волости, охваченные мятежом.

— Я сейчас занимаюсь этим. В Еланскую волость посылаем с группой бойцов Ивана Ивановича Мокшина — матрос, бесстрашный человек. Постоянно там будут находиться члены коллегии Егоров, Карпов и я, разумеется…

— Хорошо. Думаю, вы на правильном пути, — сказала Бош и улыбнулась, отчего лицо ее стало моложе и красивее.

В четверг 13 августа 1918 года газета «Известия Пензенского Совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов» напечатала объявление, в котором сообщалось о реорганизации комиссариата по борьбе с контрреволюцией и спекуляцией в Чрезвычайную комиссию по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлениями по должности; указаны телефоны председателя губернской ЧК и канцелярии.

Реорганизация комиссариата в Чрезвычайную комиссию имела не только формальное значение. Это был еще один шаг в дальнейшем укреплении законности и порядка.

На следующий день, едва Аустрин сел за рабочий стол, постучалась и вошла пожилая женщина. Рудольф Иванович встречал эту женщину в коридорах губернаторского дома и догадался, что она работает в аппарате губсовета. Однако фамилии ее не знал.

— Простите, товарищ Аустрин, может, напрасно забочу вас, — смущенно начала вошедшая. Рудольф Иванович показал жестом, чтобы она села.

— Не велика барыня, постою…

— Извините, звать-то вас как? — Рудольф Иванович вышел из-за стола, отодвинул стул.

— Евдокией зовут, по батюшке Калистратовной, а заглянула к вам вот по какому делу. Живу в Ахунах, от родителей домишко достался. В соседях обретается семья Волоховых. Люди они господского происхождения. По весне к ним возвратился сын Вениамин, офицер. — Евдокия Калистратовна тараторила скороговоркой, будто боялась, что ее перебьют, не дадут закончить рассказ. От волнения не знала, куда деть морщинистые руки.

— Вы не спешите, Евдокия Калистратовна, а то я в зашей речи живца не уловлю, — улыбнулся Аустрин.

Женщина тоже улыбнулась, нехитрая шутка Аустрина освободила ее от скованности.

— Ну вот, с тех пор в дому у них началось доподлинное вертопрашество: незнакомые люди табунятся, больше молодые, пьют, танцуют… Может, плохого там ничего и нет, только живут, скажу вам, совсем не по времени.

Рудольф Иванович записал адрес. Со слов женщины нарисовал схему Ахунского поселка, обозначив крестиком дома заявительницы и Волоховых, поблагодарил Евдокию Калистратовну за сообщение.

Тотчас же пригласил Карпова и передал ему содержание рассказа женщины. Виктор Зиновьевич имел больше опыта в чекистской работе, и Аустрин часто советовался с ним.

— Интересное, весьма интересное сообщение, — проговорил Карпов. — А что, Рудольф Иванович, — сказал он, озорно сверкнув глазами, — если послать туда наших сотрудниц Груню и Пашу Путилову.

— Кто же их примет там? — спросил Аустрин, пока не понимая замысла Карпова.

— Таких красавиц-то? — И уже вполне серьезно добавил: — Они пойдут к Евдокии Калистратовне, та выдаст их за племянниц. Вечерком сядут на лавочку возле дома и будут лузгать семечки. Молодые люди не смогут пройти мимо, чтобы глаз не положить на них. Слово за слово — познакомятся. Надо сочинить трогательную историю жизни каждой. Это мы берем на себя.

— Действуйте, Виктор Зиновьевич! Одобряю. — Рудольф Иванович похлопал Карпова по плечу: ему нравилась находчивость заместителя.

Виктор Зиновьевич был на два года моложе Аустрина, но тоже успел пройти школу революционного подполья. Когда началась германская война, призвали в армию. На фронте вступил в партию, работал в полковых комитетах. Перед революцией вместе с частью прибыл в Петроград, был избран членом исполкома Нарвского района, затем — военным комиссаром Московско-Заставского района. Когда послали в чека, попросился ближе к фронту.

…В субботу Груня и Паша вместе с Евдокией Калистратовной поехали в Ахуны. Этот небольшой дачный поселок вольно разбросился по берегам старицы Суры, в семи верстах от города. Вплотную к поселку примыкает засурский лес. Узкие тропинки петляют по березовым рощам, златоствольные сосны гордо взметнули к небу кудрявые вершины; багряные гроздья рябины ярко горят на темно-зеленом фоне листвы. Изумительная красота, отличные рыбные заводи, обилие грибов и ягод манят в Ахуны усталых горожан. Летом там скапливается столько народу, что появление нового человека никто не замечает.

У старой женщины вызвали подозрение не сами люди, а «вертопрашество», которое они принесли с собою.

Девушки сидят на скамейке, щелкают подсолнухи и беспечно болтают. Кажется, им нет никакого дела до обитателей соседнего дома. Готовясь к этому вечеру, они надели свои лучшие платья, красиво уложили волосы.

Паша рассказывает о родном Минусинске, где прошли ее детские годы.

— А далеко отсюда ваш город? — спросила Груня, никогда не слышавшая о таком городе.

— Далеко, в Сибири. Три, а может быть, четыре тысячи верст.

— Батюшки! Сколь велика русская земля! А речка у вас есть?

— Большая! Енисей называется.

— Холодно там, наверное?

— Очень холодно, морозы бывают больше пятидесяти градусов. Зато летом жара нещадная.

— Как же люди-то живут?

— Ничего, живут. При царе туда революционеров ссылали. Мы, ребятишки, бегали к ссыльным: то кусочек хлеба, то яичко, то бутылку молока передашь. От них я и узнала правду. Мне, однако, и пятнадцати не было, еще в гимназии училась, я листовки разбрасывала, исполняла поручения ссыльных. Когда царя свергли, уже в партии была… И в Петрограде и в Москве побывала.

— Пашенька, какая же ты счастливая!

— Ага, я очень счастливая. Мне все удается. Чего ни задумаю, обязательно добьюсь…

К дому Волоховых шли молодые мужчины. На девушек никто не обращал внимания. Со стороны главной улицы поселка свернули два парня, остановились.

— Девушки, угостите семечками.

— А у нас у самих мало, — ответила бойкая на язык Груня.

— Ты почему такая сердитая?

— Меня мамка из люльки выронила, — ответила Груня под общий хохот.

— Потанцевать не хотите? — спросил тот, который был повыше ростом и с усами бабочкой.

— Мы не сумеем по-вашему, — проговорила Паша, сверкнув глазищами.

— А мы научим.

— Да, уж вы, пожалуй, научите…

— Точно, любить научим, обещаю. Мы придем за вами.

— Ой, обещалкиных развелось, хоть пруд пруди! — воскликнула Паша, рассчитывая подзадорить парней.

Вскоре на открытой веранде зажегся свет, заиграл граммофон. Через несколько минут молодые люди вернулись и стали более настойчиво приглашать девушек. Паша и Груня поломались для приличия, ссылаясь на то, что плохо одеты, не по-праздничному, и что боятся прогневить свою милую тетушку. Наконец все четверо направились к дому Волоховых.

II

В ночь на 19 августа в помещение Чембарской почты ворвались, выбив прикладами дверные пробои, пьяные солдаты. Они протянули насмерть перепуганной телеграфистке листок, вырванный из школьной тетради, и потребовали немедленно передать телеграмму в Волчий Враг, Владыкино и Мачу.

В телеграмме, подписанной уездным военным комиссаром Шильцевым, сообщалось, что Советская власть в Чембаре свергнута; зажиточным крестьянам приказывалось как можно скорее выслать отряды на помощь восставшим.

Другая группа солдат подошла к воротам тюрьмы, где содержались уголовные преступники, и вручила охраннику приказ о немедленном освобождении заключенных. Шильцев предполагал за счет них пополнить свой отряд. Дежурный помощник начальника тюрьмы, которому охранник передал приказ, категорически отверг это требование и под носом у солдат захлопнул окошечко в железных воротах. Напрасно посланцы Шильцева бухали прикладами. Тюрьма была построена по высочайшему повелению императора Николая I, проездом побывавшего в Чембаре, отвечала всем правилам фортификационной науки и могла выдержать даже долговременную осаду.