Помоги проекту - поделись книгой:
— «Дитё»… Если бы не война, я уже давно был бы в армии. «Дитё». Всех берут, а я — дитё?
Мать смотрела на него, качала головой. Худенькая, заплаканная, у нее, казалось, уже не осталось и сил, чтобы сказать ему что-то, и она смотрела на сына молча, словно хотела насмотреться напоследок.
— Не слышали, какую команду увели? — спросил Федор.
— Первую только еще, — сказал отец. — Успокойся, без тебя не уйдут.
— Не, — возразил Женька. — То уже четвертая была, они не по порядку вызывают.
— Скорей бы уже… — Федор отошел к штакетнику, прислонился к нему спиной: — Хуже всего — долгое провожание.
— Ничего, потерпи, — сказал Платон. Обратился к жене: — Устала? Может, пошла бы домой? А я побуду тут до конца. Провожу.
Ничего не сказала жена в ответ, только рукой слабо отмахнулась, подошла к Федору:
— Ты ж пиши почаще, не ленись… Каждый день пиши. Тетрадку, карандаш взял?
— Взял. Да ты, ма, не убивайся так. Смотри, сколько берут. И стариков, и молодых. — Для него тридцатилетние уже были «старики». — Ведь не одного меня?
— У меня ты один, — сказала Мария.
— Не один! Вон Женька еще есть, Виталька.
— Да, а где Виталий? — вспомнил Платон о среднем сыне. — Почему он не пришел провожать?
— Придет. Я его послал по одному делу, — сказал Федор и улыбнулся смущенно. Сквозь плотный загар на его щеках проступил густой румянец. — Да вот и он! — Федор быстро пошел Виталию навстречу, но, будто не видя его, пропустил брата мимо себя, остановил шедшую за ним девушку. Разговаривая с Федором, девушка время от времени через его плечо посматривала на родителей, и Мария заметила, что она курносенькая, что лицо у нее в конопушках, а волосы расчесаны на пробор и заплетены в две косы.
Платон деликатно отвернулся и стал смотреть в другую сторону, заметил жене вполголоса:
— Маруся, не мешай им, пусть поговорят.
Высокий, длинноногий, не в отцову, а в материну родню, Виталий подошел к отцу, обнял его:
— И батя здесь! Бать, ты бы похлопотал за меня? Тебя же везде знают! Пусть и меня возьмут — вместе с Федором будем служить. А? Я ходил, просил — ни в какую!
— Еще чего выдумал! — ужаснулась Мария.
— Да ты, ма, вечно никуда не пускаешь. — И снова к отцу: — Пойди?
Платон взглянул сыну в глаза, спросил:
— Сколько тебе лет?
— При чем тут это? Ты смотри на рост. — Виталий отступил от отца на два шага. — Ну?
— Ростом ты вымахал, а лет-то тебе? Всего пятнадцать.
— Ну и что? Гайдар в шестнадцать лет полком командовал.
— Было время… Знаешь, я думаю, этой войны хватит и на тебя — только началась и катится она пока в эту сторону. А когда-то этот вал должен остановиться и начать откатываться в обратном направлении. Так что и до тебя еще дойдет очередь, навоюешься. А пока ты — резерв, людской резерв нашей армии.
— Да ты что?! — Виталий вскинул обе руки. — Вот подойдут главные силы и так долбанут, что и все, конец Гитлеру!
Платон оглянулся — слишком громко они стали разговаривать, сказал спокойно:
— Хорошо бы…
— Ты что, не веришь?
— Верю, верю… — Но когда Виталий снова начал что-то говорить об окончательном и быстром разгроме фашистов, резко оборвал сына: — Ладно, оставим этот разговор. Твое дело сейчас учиться.
— Ага, стишки учить, задачки решать. Этим самым я внесу свой огромный вклад в разгром врага, — копируя голос учительницы, произнес Виталий.
Платон невольно улыбнулся:
— А если всерьез, то это действительно так: каждый на своем посту делает свое дело.
— Какой там «всерьез»? Никто не хочет меня понять всерьез, и ты тоже, — Виталий досадливо махнул рукой, стал смотреть на присмиревшую толпу.
Из дверей военкомата вышел военный с листком бумаги в руке, громко объявил:
— Команда номер семь — ко мне! Седьмая команда!..
И вдруг все задвигались, засуетились, кто-то кого-то стал окликать, послышался плачущий голос женщины. Платон и Мария как по команде оглянулись на Федора, который уже спешил к ним, на ходу говоря что-то девушке. Девушка, робко переступая, медленно шла за ним. Федор подхватил вещмешок и ринулся к военному.
— Да погоди, куда же ты! — простерла к нему руки Мария. — Попрощайся хоть…
Федор смутился, вернулся к матери, оправдываясь:
— Я еще подойду к вам…
— А как нет? — И она обняла его, плача стала целовать в губы, в глаза. Федор крутил головой, пытался освободиться от ее объятий — ему было неловко: ведь все это наверняка видит и
— Мам, не надо… Ну хватит, мам…
Тут уж Платон вынужден был вмешаться.
— Успокойся, Мария… Успокойся… Дай же и мне проститься… — Она отстранилась, Платон протянул Федору руку: — Ну, сынок… Пусть тебе повезет. Главное, не унывай, что бы с тобой ни случилось — не унывай. И будь готов к самому трудному, самому тяжелому, тогда и самое-самое покажется тебе не таким уж страшным. — Платон расставил руки: — Ну, прощай! — обнял сына крепко, переждал, пока подступивший к горлу ком растаял, отпустил.
И тут же Федора за обе руки схватили братья. Виталий обнял брата за шею, а Женька прижался щекой к его руке.
На этом прощание закончилось, Федор попятился от своих, отступил на шаг, на другой, поднял руку — из-за отцова плеча ему прощально улыбались глаза любимой, помахал ей, она ответила ему, и он решительно повернулся и побежал к лейтенанту.
Здесь уже шла перекличка, новобранцы занимали свои места, Федор хотел еще раз оглянуться на своих, но не успел — назвали его фамилию, и он, откликнувшись, встал в строй.
Провожающие тесной толпой сгрудились возле военного, и тот вынужден был обращаться к ним с просьбами, чтобы не мешали. Но просьбы эти мало помогали, и то один, то другой подбегали к строю, совали что-то в руки новобранцам, давали какой-то последний наказ, невольно возникали переговоры, шум, толкотня. И тогда военный, быстро закончив перекличку, подал команду: «Равняйсь!» — и тут же: «Смирно!» Выдержал небольшую паузу, сказал: «Вольно». Лейтенант был суров и почему-то скован, старался не отвлекаться от своего дела, на вопросы родителей: «А куда их погонят? А скоро ли будет отправление и откуда? Их повезут эшелоном или они пешком пойдут?» — не отвечал, будто не слышал. А когда уже было не отвертеться, бросал коротко: «Не знаю». Прошел вдоль строя, спросил:
— Жалобы, просьбы есть? Нет… — Оглянулся на военкомат, кликнул: — Сизов!
К нему подбежал солдат, лейтенант отобрал у него свою шинель и вещмешок. Шинель кинул на левую руку, вещмешок забросил за плечо, предупредил всех:
— Во время движения из строя без разрешения не выходить. На-пра-во! Ша-гом арш! — И, кивнув солдату, чтобы тот остался в хвосте колонны, заторопился вперед.
Колонна нестройно, неумело тронулась с места, завыли, запричитали женские голоса. Толпа колыхнулась и тоже двинулась вслед за колонной.
Платон со своей семьей дошел до поворота улицы, остановился, помахал сыну. Жена понукала его идти дальше — все, мол, идут, но он не двинулся:
— Оставь, Мария. Ведь ты не знаешь, какая тяжесть для него эти проводы. Пусть… Все, теперь уже не вернешь и последними минутами на надышишься, только душу будешь рвать ему и себе.
— Эх, было бы как давным-давно когда-то, — сказал Виталий, — когда за старшего женатого брата на войну мог идти младший, я пошел бы сейчас…
— За какого женатого? Ты что болтаешь? — Мария посмотрела на Витальку и оглянулась, ища девушку, с которой прощался Федор. — А где же эта девочка? Даже не познакомились в суматохе. Неудобно как-то…
Платон тоже заозирался, поискал ее в толпе, уходящей вслед за колонной, увидел далеко впереди знакомую головку, хотел догнать или окликнуть ее, но почему-то не сделал ни того, ни другого. Жене сказал:
— Ничего, вернется Федор целым — познакомимся.
— Ма, я пойду вслед, провожу…
— Иди, — разрешил за нее Платон. — И ты беги, если хочешь, — оглянулся он на Женьку. — Я мать отведу домой.
Ребята тут же побежали догонять колонну.
3
Платон и Мария шли медленно, он держал ее под руку, хотел утешить, но слов не находил — неуклюж был в таких тонких делах и оттого сердился на себя. Вспомнил Васькин визит к нему, обрадовался — есть о чем говорить:
— Васька был сегодня у меня…
Мария молчала — то ли не расслышала, то ли не хотела отвлекаться от своих дум, и он добавил:
— Нюркин парень, сестры моей…
— Он же в армии? — отозвалась Мария и посмотрела на мужа.
— Был. На окопах был под Лозовой, их немец разбомбил, он прибежал домой. На работу просился…
— В Лозовой уже немцы?
— Да нет, бомбили… С самолетов, — пояснил Платон. И добавил уверенно: — Узел, наверное, хотел вывести из строя: Лозовая — большая узловая станция. — И подумал: «Ясиновка — не меньшая… Не надо было говорить ей об этом, только страху нагнал…» Но Мария спросила совсем о другом:
— Что же это будет? Говорят, Киев уже немец занял?
— Нет, враки! — нерешительно возразил он, хотя знал, что грузы на Киев уже давно задерживаются. — А если и случится такое, это еще ничего не значит: Киев на той стороне Днепра, а через Днепр его ни за что не пустят. Днепр — большая водная преграда…
— Говорили, что наши отступают только до старой границы, а там — укрепления. А вышло вон как…
— Значит, не успели закрепиться. А Днепр — это последний рубеж. Дальше нельзя, дальше ведь Донбасс! А это — уголь, металлургия, основная, можно сказать, военная промышленность здесь… — Платон говорил это не просто для утешения жены, он сам верил в такую стратегию, верил, что дальше Днепра война не пройдет. — Не надо только паники, — зачем-то добавил он. — Я же вижу, сколько войска нашего туда идет, сколько техники!
— А мужиков уже берут всех подряд…
— На всякий случай. Это правильно делают.
— Ты как Виталька, тот одно: скоро немца погонят обратно — и война кончится.
— Ну, сравнила! — обиделся Платон. — У Витальки мальчишеская бравада, а я тебе говорю о вещах, которые основаны на фактах.
— На каких фактах?
— На разных… А то, что Виталька так настроен, это хорошо, и разубеждать его не надо: паника — хуже всего. Не надо паниковать, — повторил он.
— Паникуй не паникуй, а беда пришла большая. Вон беженцев сколько — смотреть на людей больно: дети, старики… Голодные, одеты кто во что… А зима придет?
— Кто же говорит? Война…
— Не пришлось бы и нам?
— А вот этот разговор лишний. И мысли себе такой не допускай, а тем более такие разговоры. Не надо, — отрывисто сказал он и умолк.
Дома Платон уложил жену в постель, хотел было тут же уйти, но Мария остановила его.
— Прикрой дверь, — сказала она сухо. — А теперь скажи мне: ты совсем уже перебрался к этой своей сучке?
Платон поморщился, оглянулся на дверь.
— Боже мой, ну о чем ты?!
— Все о том же. Ты скажи прямо: да или нет, чтобы я знала и детям могла объяснить…
— Детей-то хоть не заражай своей фантазией.
— «Фантазией»… Будто они маленькие. Они сами все видят и все понимают.
— Что видят, что понимают? Видеть-то нечего, одно лишь твое воображение. Нет у меня никого и… не было… — И тут Платон почувствовал, как на последнем слове голос предательски дрогнул. Лгал он — было. Была у него зазноба — красивая стерва, как он сам ее величал про себя, и ласковая. Тошей звала, Тошкой. Сам-то он не любил эти «телячьи нежности», и назови его кто-либо другой так, он бы искренне обиделся: «Что я, собака, пудель какой-нибудь?» Но ей прощал, не возражал, — лишь бы при людях где-либо не ляпнула. Вот бы позор был: такой солидный, такой важный мужик, и вдруг — Тошка! Слава богу, на людях они с ней не встречались, и она, молодец, не требовала от него обнародования их связи, понимала его положение. И вообще Эмма была нетребовательной — только бы он любил ее. Хотя могла бы и покапризничать: красавица, культурная, чистюля, тело у нее нежное, бархатистое, белое с розовым оттенком. И настолько было ему с ней хорошо и естественно, что он даже не чувствовал угрызений совести… Один раз, правда, намекнула: переходил бы он к ней жить навсегда — ведь им так хорошо вместе, но он решительно отверг это предложение: «Нельзя мне. Жена, дети… Как я их брошу?» И про себя добавил: «А еще партийность и должность — как бы все это не полетело потом вверх тормашками»…
После этого долго не ходил к ней, боялся, как бы не засосало его окончательно.
Так что — было! И шила в мешке не утаишь, прознала об этих похождениях Мария, стала упрекать, а он как-то легко отнесся к этому — и не отрицал и не признавался в своем грехе. На упреки жены отшучивался: «Ну, а хоть бы и оскоромился! Что я, слиняю? Ну-ну, успокойся, то я так, шучу!..»
А ведь было далеко не в шутку, но в последнее время все это как бы даже прекратилось — стало не до любовных утех. Встретил ее как-то случайно — а может, и не случайно, может, она нарочно искала с ним встречи, — кинулась к нему:
— Тоша, ну где же ты пропал?
Он оторопел, оглянулся по сторонам, глянул на нее строго:
— Ты что, сдурела: а вдруг знакомые рядом?
— А мне все равно, я больше не могу, — страдальчески произнесла она.
Поделиться книгой: