Платонов тупик

— Перестань. Возьми себя в руки, — резко оборвал ее Платон.

— Не могу, соскучилась. — Она смотрела на него большими влажными глазами, играла умоляюще бровями, нежные губки ее призывно подергивались. Эмма достала из сумочки платочек, промокнула осторожненько глаза, поморгала длинными ресницами, улыбнулась: — Не буду. Ты ведь не любишь, когда я плачу… Когда придешь, Платоша?..

— Не знаю. Наверное… — хотел сказать «никогда», но сдержался, не посмел обидеть — такая она искренняя и беззащитная. — Вот так занят, — он провел ребром ладони по горлу. — Работы невпроворот. Прости, но… Война идет.

— Так и что? Вся жизнь теперь должна прекратиться? А, Платоша? — она заглядывала преданно в его глаза.

— Не знаю. Наверное, нет, но… Но я не могу… Я даже дома не бываю, — говорил он отрывисто.

— Ну, вот и зашел бы, отдохнул бы?

— Извини, Эмма, не могу, некогда. — И он торопливо стал отступать от нее. — Извини… Может, как-нибудь вырвусь… Но вряд ли… Не могу…

И они расстались. Давно расстались, больше месяца уже, наверное, прошло…

— Не было, — повторил он решительно и посмотрел в упор на жену. — Ничего не было. Да и не до этого мне сейчас.

— Разве что… А почему домой не приходишь?

— Некогда.

— Но ты же спишь где-то?

— На диване у себя в кабинете.

— Как беспризорник… Тут идти-то всего полчаса. Что ты выгадываешь?

Потупился Платон виновато:

— Да выгода-то, верно, не велика… Но поздно кончаю, глубокой ночью уже, устанешь, как собака, — шагу лишнего не сделать. Ладно. Ты права… Приду, сегодня обязательно приду. Только ты успокойся и о разных глупостях не думай: не до того мне сейчас. — Он открыл дверь, крикнул дочери: — Клара!

На зов прибежала пухленькая, розовощекая девчушка с ручкой в руке и с чернильным пятном на лбу.

— Клара… Уроки делаешь? Молодец. Но и за мамой присматривай, помогай ей, ты ведь уже большая. — Он оглянулся на жену. — Мать наша совсем расклеилась. Я буду звонить. Побегу.

— Поел бы, — сказала Мария.

— Нет, пойду. Некогда. Там перекушу. — И он быстро побежал по ступенькам вниз.

4

День выдался жаркий, на небе ни облачка, солнце, будто раскаленное в доменной печи, немилосердно пекло и угнетало все живое. Листья на деревьях обвяли и повисли, не давая под собой тени. Трава пожухла под толстым слоем белесой пыли. И только в сквере как ни в чем не бывало вызывающе бодро цвел львиный зев. Желтые и красные султаны его из мясистых лепестков были похожи на восковые, и, если бы не редкие пчелы, которые обшаривали глубокие чашечки, они и впрямь казались бы искусственными.

Платон бежал на работу короткой пешеходной тропкой, которую проделали местные жители, — через дворы, вдоль сквера, мимо частных сараюшек, через Горловское шоссе… Шоссе было запружено — по нему медленно тянулся обоз беженцев. Усталые лошади еле тянули телеги с разными пожитками, поверх которых сидели малолетние дети и старухи. Мужики, подростки и молодые женщины плелись вслед за подводами — грязные, измученные. Платон невольно остановился, засмотрелся задумчиво на этот печальный обоз, хотелось чем-то ободрить обездоленных людей, но не знал — чем и как.

Неожиданно среди беженцев прошло какое-то волнение: они загомонили, затревожились, запоглядывали на небо, стали нахлестывать лошадей.

— Немец, немец! — закричал кто-то из них.

Платон поднял голову вверх и там в далеком небе заметил летящую точку, величиной с комара. И только теперь до него донесся отдаленный, какой-то натужный, прерывистый гул моторов. Екнуло сердце: «Неужели?..»

Беженцы торопливо сгоняли повозки с дороги на обочину, люди сыпались с них как переспелый горох и падали в кювет друг на дружку, панически крича.

Не зная, что делать, Платон растерянно стоял у дороги, пока заросший мужик не толкнул его в кювет, закричав сердито:

— Чего маячишь, як… Ложись!

Платон повиновался приказу, но не лег, а только присел на корточки, не спуская глаз с самолета. Самолет пролетел еще немного и, кажется, над самой их головой стал разворачиваться. Развернулся и, оставив в небе белую дымовую петлю, не спеша улетел на запад.

Среди беженцев снова поднялась суматоха, они быстро выбирались из кювета, нахлестывали лошадей, на ходу взбирались на возы, торопили друг друга:

— Скоришь!.. Скоришь! Та куда ж ты?..

Платон дернул за рукав мужика, который его толкнул, остановил:

— Погоди…

— А-а… — сказал тот растерянно. — Може, я вам больно зробив, так звиняйте… — Речь у мужика была певучая, и Платон сразу догадался, что беженцы из Западной Украины.

— Ничего, — сказал Платон. — Откуда знаете, что это немецкий самолет? Может, это наш, а вы в панику?

— Ни… То немец, по звуку знаем. Немец. Звиняйте, треба тикать.

— Да погоди, — Платону хотелось расспросить мужика, как там, где идет война. — Успеешь тикать: самолет-то улетел.

— Цей улетив, други прилетят. Оно бачишь? — Он указал на медленно таявшую в небе белую петлю. — То знак разведчик оставыв для бомбовозов. То мы вже знаемо. Не раз так було. Надо тикать у полэ, от станции подали.

— А вы откуда?

— З-пид Ужгороду, — ответил мужик уже от брички.

«Ну, эти из дальних мест…» — облегченно подумал Платон, однако тревогой повеяло на него, будто вплотную коснулся опасности. Через дорогу перешел, идет, спешит, а сам нет-нет да и взглянет на небо: долго что-то не тает белый след от вражеского самолета… Вдруг и в самом деле это зловещий знак? Да только уж как-то все это непонятно: разве у них карт нет и разве там не обозначены города и станции? Дело другое — скопление войск… Но опять же, что за знак такой непрочный? Был бы ветер, его давно бы уже стерло и следов не осталось… Взглянул снова на небо — вроде тает петля. Хотя бы скорее исчезала, мало ли что…

В приемной на ходу спросил у секретарши:

— Никто не звонил?

— Звонили, — сказала и вслед за ним вошла в кабинет. — Из управления дороги. Сводку требовали.

— А-а, — небрежно отмахнулся он. — Ладно… Ларионову скажите.

— Я так и сделала.

— Молодец.

Секретарша вышла, Платон подошел к окну, распахнул обе створки, но с улицы хлынул нагретый, пахнущий паровозным дымом воздух, и он снова закрыл окно, глядя сквозь оклеенное крест-накрест газетными полосками стекло. Внизу по бесчисленным путям взад-вперед сновали маневровые паровозы, с горки веером разбегались вагоны, щелкая колесами на прижимных узлах. Горку только недавно механизировали, она была гордостью станции — и потому, что это редкая новинка, и потому, что она перестала калечить людей: сколько пальцев оставили башмачники, подкладывая вручную башмаки под бегущие вагоны! Имелись, правда, у них длинные крючки, но они были неудобны, пользовались ими редко и неохотно — как правило, после очередного ЧП или нагоняя о соблюдении техники безопасности.

Механизированная горка — можно сказать, детище Платона. Сколько энергии, сил и души вложил он в нее, пока наконец внедрили! Станция после этого сразу посолиднела, вышла в разряд передовых. И люди как-то преобразились, даже те, кто к сортировке и не имел прямого касательства. Вспомнил, какие гордые и переполненные чувством радости от необычности своей профессии вернулись с курсов в Днепропетровске первые операторы механизированной горки. Смотрели на них, как смотрели когда-то на первых летчиков. И среди них был младший Платонов брат — Петро. Способный парень, красавец! В прошлом году в армию призвали, служит на Дальнем Востоке.

Да-а… Жизнь налаживалась крепко и по всем линиям. Особенно бурно рос транспорт: появились новые мощные паровозы «ФД», «ИС», «СО», новые большегрузные вагоны, увеличились скорости, внедрена автоблокировка, почти на всей дороге исчезли семафоры, их заменили светофоры. Каждая внедренная новинка приносила радость, вселяла гордость. Неужели все это разрушится, рухнет?..

Ковырнув пальцем полоску бумаги на стекле, Платон проворчал:

— Поможет она, что ли? Придумали…

Еще утром хотел сбегать в паровозное депо — посмотреть, что там делается, но теперь почему-то раздумал. Приказал вызвать к нему начальников ремонтных служб — и паровозников, и вагонников.

Когда все собрались, Платон спросил, много ли скопилось «больного» подвижного состава, и тут же распорядился:

— Приложить все силы, ремонт ускорить. У вагонов обратить особое внимание на ходовую часть: чтобы в случае чего можно было их прицепить к любому составу и угнать со станции. Паровозы — все в ближайшие дни «поставить на ноги». Если какой не способен сам двигаться, должен быть способен идти в сцепке с другими…

Начальники сидели и напряженно слушали. Такое распоряжение, будто враг уже был на подступах к станции… Особенно забеспокоились, когда Платон сказал:

— Осмотрите внимательно крепления станков. Где можно оставить два болта — оставьте два, где можно один — оставьте один… С тем расчетом, чтобы в случае эвакуации можно было быстро все снять и погрузить на платформы или в вагоны.

Начальник вагонного депо, старый железнодорожник, скорее выдвиженец, чем специалист, не выдержал, спросил:

— Что, неужели такое указание сверху поступило? Это ж, значит?.. — И он обвел присутствующих испуганным взглядом.

— А вам, Егоров, обязательно нужно указание сверху, — спокойно сказал Платон. — Своих мозгов не хватает…

— Так это ж… Это ж может вызвать панику. А за панику знаете что сейчас бывает?

— Знаю. А вы делайте все это без паники, спокойно, по-деловому. Да, если хотите, было указание и сверху — в речи товарища Сталина: не оставлять противнику ни болта, ни гайки, ни зернышка… Слышали об этом?

— Так это ж, значит…

— Да, это значит! — перебил его Платон. — Я уже говорил об этом сыну, провожая в армию, и вам скажу. Это значит, что надо быть готовым к самому худшему, к самому трудному, тогда и плохое, и трудное покажется не таким уж плохим, не таким уж и трудным. Если хорошее неожиданно сваливается на голову — человек как-то переживает это легче, чем когда на него обрушивается что-то плохое. Так что будем надеяться на лучшее, а готовиться все-таки надо к чрезвычайному.

Закивали согласно начальники, и только один Егоров сокрушенно качал головой, чего-то не понимая.

— Что вам неясно, товарищ Егоров?

— Да вроде все… Ясно, что дело идет к тому…

— К тому, к тому… Прошу всех по местам и предупреждаю: никакой паники. Все.

Еще не все вышли из кабинета участники этого совещания, а Платон уже приказал созвать диспетчеров, старших конторщиков, составителей… Этим дал указание — расчистить станцию от невостребованных грузов: эшелоны с углем и рудой отправлять в адрес Магнитки или в Челябинск, кокс — на Магнитку, заводское оборудование, станки, разную аппаратуру — в Кемерово, Курган… Он стоял у карты и карандашом тыкал в населенные пункты:

— Продукты адресуйте на ближайшие узловые станции за Волгой. Там разберутся. Адресуйте все за Волгу. Возникнут какие затруднения — спрашивайте, вместе будем решать. И главное вот что: четко оставлять у себя все данные о грузах — какие и куда направлены. Например: вагон номер такой-то, груз — сахар, отправитель — такой-то, получатель — такой-то, отправлен на станцию Баскунчак. Я к примеру говорю. Чтобы легко можно было потом разыскать груз.

В этот момент впервые вдруг завыла сирена воздушной тревоги. Вместо того чтобы быстро распустить людей, Платон подошел к окну, распахнул его и стал всматриваться в небо. Снизу слышались людские голоса:

— Вон, вон!

— Ага!.. А за ним другой… Третий… Три!

И Платон тоже увидел три черных силуэта, и только теперь до него донесся тяжелый гул моторов. Вокруг самолетов стали вспыхивать какие-то черные клубки — это взрывались зенитные снаряды. Но все это было впервые, и потому никто не знал, что это за клубы такие и откуда они берутся, тем более ни выстрелов зениток, ни разрывов не было слышно — били откуда-то издалека. Людьми не страх овладел, а любопытство, они обступили окно и наблюдали за самолетами. А те, не долетев до станции, один за другим стали заваливаться на правое крыло и поворачивать обратно.

— Ага, испугались! — воскликнул кто-то радостно.

— Чего испугались?

— Зениток. Это же зенитки по ним бьют, — пояснил знающий человек. И в этот момент раз за разом где-то далеко-далеко глухо ухнуло. — По аэродрому метили…

Самолеты скрылись, на небе остались рваные островки черного дыма. Платон отошел от окна, остальные молча занимали свои места.

— Ты откуда все знаешь, Новиков? — взглянул Платон на высокого парня с густой шевелюрой — диспетчера с Западного парка.

— Я на Халхин-Голе был. Видел… — Парень показал левую руку в черной кожаной перчатке: — Вот «куклу» привез оттуда…

— Ах да… Я и забыл. Ну, так что, товарищи, задача ясна?

— Яснее некуда, — загомонили собравшиеся, явно имея в виду недавний налет.

— Работу начать сразу же — станция забита вагонами и целыми составами, это ясно. Сегодня в аэродром метил, а завтра, гляди, и наш черед настанет, мы все-таки крупный узел.

Вечером Платон сам провел планерку ночной смены, особо предупредил о свето- и звукомаскировке:

— Ни одного фонаря без заслонок, ни одного паровоза без козырьков на фарах. Машинисты, — никаких свистков, пользоваться только рожками.

— Неужели свисток паровоза будет слышен ему, если он налетит? — возразил один из машинистов.

— Не знаю, — сказал твердо Платон. — Наверное, кто-то, кому не следует, может услышать, если такой приказ вышел. А приказ надо выполнять, и прошу с этим не шутить — за нарушение маскировки сами знаете, что может быть.

Только поздно вечером, усталый, Платон вышел на волю и побрел домой. И только теперь вспомнил, что за целый день так и не смог поесть. Но, странное дело, он совсем не чувствовал голода, а была лишь усталость во всем теле, будто мешки тяжелые таскал, да голова как-то странно гудела…

5

Война подкатывалась с каждым днем все ближе и ближе. Люди как-то затаились, с тревогой прислушивались к отдаленным вздохам земли под взрывами бомб, работали и ждали… Ждали и надеялись, что, может, она все-таки забуксует где-то, не дойдя до их порога.

Все еще продолжали гулять приходившие откуда-то «сводки» — до десятка на дню: то будто наши остановили наконец-то немцев, то будто на каком-то участке уже перешли в наступление и гонят врага обратно. Очень не хотелось людям верить в то, что враг так легко сломал нашу оборону и так быстро катит по родной земле, кровавя ее и испепеляя… Не может этого быть! Мы очень были уверены, что этого никогда не случится — такие мы сильные и такие мы мирные!

Но война катилась на полной скорости, ее уже можно было не только слышать, но и видеть: не раз уже налетали бомбовозы и на город и на станцию. Правда, сбрасывали они бомбы с большой высоты и как-то бесцельно, будто для острастки. По станции пока ни одна из них не ударила, все взорвались в посадке, в поле, а целили, видать, в двухъярусный железнодорожный мост, что на западной окраине, мост большой и важный: перекрестный узел путей пяти направлений.

Подугасли радужные слухи, попритихли ораторы-оптимисты, все смелее выползали наружу обиженные, недовольные советской властью, трусы, приспособленцы, кликуши-богомольцы.

Обидно было и стыдно, будто это он, Платон, ответствен за неудачи, за поражение. Да и понятно: он — руководитель, он — коммунист, ему верили, надеялись. Как же такое случилось?! Он не находил ответа. И люди сами искали его, обращались к истории, искали сходные ситуации и, казалось, находили и утешались: Наполеон тоже вон как далеко зашел, даже Москву занял, а пришло время — покатился с позором обратно. Так и теперь будет, наши нарочно заманивают врага в глубь страны, растягивают его коммуникации и перемалывают вражью технику.

Платон мало верил в эту стратегию, он понимал, что прет сила, против которой мы пока бессильны. Но куда же дальше? Донбасс — всесоюзная кочегарка — уже начинает свертываться, демонтироваться…

«Перемалывают… — с горечью думал он. — Кто перемалывает, чем? Похоже, мы сильно недооценили врага, где-то просчитались… Надеялись на интернационал, на пролетариат капиталистических стран, а они что-то молчат, не выступают. Сильно, наверное, их поприжали…»

В небе, завывая мотором, кувыркался тупорылый «ястребок», — то взревет и устремится вертикально вверх, то перевернется на спину и плывет так долго-долго, подняв лапки кверху, а то заберется на высоту и оттуда вдруг штопором устремится почти до самой земли…

Красиво было видеть эти штуки в мирное время, они завораживали, вселяли в сердце гордость. Платон любил в День авиации бывать на аэродроме и смотреть воздушные парады. Дух захватывало от этих «бочек», «петель» и других фигур высшего пилотажа.

Да что там аэродром! Обыкновенная парашютная вышка в пристанционном лесопарке воспринималась как символ нашей авиационной мощи!