Платонов тупик

Платонов тупик

ПОВЕСТИ

ПЛАТОНОВ ТУПИК

1

Крупнейшая узловая станция Ясиновка задыхалась от перенапряжения. День и ночь сплошным потоком на запад гнали порожняк, воинские эшелоны — солдат, технику. Обратно таким же сплошным потоком шли составы с заводским оборудованием, разным домашним скарбом, с беженцами в теплушках, а чаще — прямо на открытых платформах, поверх станков, ящиков, мешков. Замедляя ход на стрелках, бережно несли свой груз пахнущие хлороформом санитарные поезда. В открытые окна выглядывали перебинтованные солдаты с бледными испуганными лицами. Они смотрели на мир как-то удивленно и растерянно. Если поезд останавливался, его тут же окружали и стар, и млад, тянули раненым куски хлеба, помидоры, и те с обреченной покорностью принимали еду, стеснительно благодарили. И всем хотелось узнать от раненых, будто они только вчера с передовой, как там на фронте.

— Прет… — отвечали раненые коротко и неопределенно.

— Техникой прет — танками, самолетами, — добавлял кто-либо из более разговорчивых. — Минометами…

— А что же наши? А наши что?..

На этом разговор обрывался. Поезд мягко трогался, народ медленно разбредался до следующего эшелона. Многие дежурили на станции постоянно — высматривали своих.

На многочисленных путях станции скапливались бесхозные вагоны и целые составы с грузами для западных областей, которые уже были заняты противником. Вагоны загонялись в тупики и на запасные пути до особого распоряжения, «до выяснения». Но распоряжения о переадресовке где-то проворачивались очень медленно — и вагонов накапливалось все больше и больше, все пути уже были забиты до отказа.

Сначала задерживались грузы, адресованные в Ужгород, Львов, Кишинев, потом пришел черед других городов: война быстро и упорно ползла в глубь страны.

Все меньше отправлялось вагонов с мирным грузом в западном направлении, все больше шло воинских эшелонов с людьми, с техникой, с боеприпасами и опять — с людьми, с людьми… Уходили безвозвратно, будто в пропасть: скрывались за переездом и исчезали навсегда.

Поезда толпились у входных и выходных светофоров, начальники эшелонов брали штурмом диспетчеров, дежурных по станции, военных комендантов — требовали быстрейшей отправки. Все торопились, у всех было времени в обрез. Одним надо было поспеть вовремя на фронт, другим, наоборот, поскорее уйти подальше в тыл и там где-то на пустыре развернуть завод и давать продукцию для того же фронта.

В станционных кабинетах стояли крик, шум, ругань.

Шла война, шли ее первые месяцы — неожиданные, тяжелые…

Уже вторую неделю Платон не был дома, попросил — ему принесли подушку и одеяло, и он тут, у себя в кабинете, теперь дневал и ночевал. Даже мылся последний раз в деповской душевой. Грузный, обычно медлительный, вальяжный, Платон похудел, стал быстрым, вертким, в кресле почти не сидел — разговаривал стоя, сам бегал в диспетчерские, расшивал пробки, на ходу принимал посетителей, отдавал распоряжения. Себе не давал покоя и заместителей своих, помощников загонял вконец.

— Черт пузатый, — ворчали те, удивляясь: и откуда столько энергии у человека?

Платон будто пробудился, будто второе дыхание обрел: война, чрезвычайное положение удвоили его силы, обострили в нем чувство ответственности. Правда, он и раньше не мог работать без «огонька», и раньше отдавал делу всего себя, но теперь просто горел, сгорал без остатка.

В сутки ему приходилось решать сотни самых сложных задач, и он решал их быстро, четко и, главное, верно. Мозг его работал легко и ясно, и потому легко и ясно работалось с ним его подчиненным. Хотя по натуре он был человеком грубоватым, тем не менее ии разу не сорвался на крик, ни разу не дошел до предела.

А напряжение с каждым днем все нарастало, пружина войны сжималась все туже. Уже задерживались грузы, адресованные в Кривой Рог, Киев…

Дни и ночи смешались.

В кабинете толклись военные и гражданские — представители заводов, каких-то ведомств. Одни требовали, другие просили, третьи угрожали сообщить «куда следует».

Сквозь толпу к столу протиснулся начальник отдела кадров — седенький старичок в форменном залоснившемся на локтях кителе, положил перед Платоном клочок бумаги. Платон скосил глаза на записку:

«Ваша жена никак не может дозвониться до Вас. Срочно просила позвонить. Какое-то очень важное дело».

Прочитал, кивнул старичку и продолжал стоять, уперев, словно для прочности, обе руки в стол, сурово смотрел вниз, слушал очередного просителя и соображал, как ему помочь.

Он с полуслова понимал нужды каждого, и дальнейшее словоизлияние ничего не прибавляло: машзаводу нужны платформы, а НИИ стали — один крытый вагон. Молодой лейтенант из себя выходил, требовал скорее отправить его эшелон: спешит на фронт. Все правы, всем надо.

— Вы ответите за задержку! Вы понимаете? — горячился лейтенант.

— Понимаю. Отвечу, — говорил Платон спокойно. — Понимаю: литерный, военный, срочный. А может, мы сейчас пройдем в парк отправления и вы мне покажете хоть один невоенный или несрочный состав? Сейчас все военные и все срочные. — Обратился к представителю машзавода: — Десять платформ вас устроит?

— Пока да.

— В первом тупике состав из десяти платформ с песком. Песок экспортный. Выгрузить его надо не просто под откос, а на приличную площадку. Сделаете?

— Сделаем.

— Берите. — И тут же отдал распоряжение выгнать песок из тупика на заводскую ветку. — НИИ? У ремонтного депо стоит больной двухосный вагон. Посмотрите: сами подлечите — берите. Другого пока нет.

— А надо мной, я вижу, вы издеваетесь? — снова подступил к нему лейтенант. Новенькие ремни на нем скрипели, красненькие кубари в петлицах горели рубиновыми огоньками.

— Нет, — спокойно ответил Платон. — Все идет по графику.

— Как же «нет»? За это время уже отправлено несколько поездов. Из них один порожняк и один с железными чушками.

— Все верно. Но, к вашему сведению, чушки — это завтрашние снаряды, без которых вам на фронте делать будет нечего. А порожняк пошел, чтобы вывезти уникальные станки оборонного завода. Вывезти на восток и там в кратчайший срок развернуть производство. Так что сейчас все военное. И неизвестно еще, что важнее: то ли тот порожняк, то ли ваш эшелон с легковыми автомобилями.

Лейтенант взглянул на Платона, смутился: не думал, что тот знает, какой груз в глубоких пульманах его эшелона.

— Но не будем… Наверное, сейчас там нужны и легковые. Идите к своему эшелону, через две минуты отправитесь.

Лейтенант растерянно оглянулся, поправил пилотку и почти бегом выскочил из кабинета. К столу подступили другие.

2

Давно уже заметил Платон — у входа переминается с ноги на ногу его племянник, Васька Гурин, ждет, когда народ схлынет, подумал: «Долго ждать придется. Это же он, наверное, еще утренним поездом приехал… Зачем? Что-нибудь случилось? Так не мялся бы в дверях…» И вдруг вспомнил: «Он же, говорили, еще в первые дни войны в армию ушел… Добровольцем».

— Василь, — позвал Платон. — Ты зачем тут? Откуда?

— Да я… Потом… — застеснялся Васька и спрятался за спины посетителей.

— Ну потом так потом.

Платон быстро расшил утренний наплыв людей, подозвал Ваську:

— Что у тебя, говори, а то мне некогда: в депо надо сбегать, никак не выберусь.

Васька подошел к столу:

— На работу хочу поступить…

— Ах, вот оно что! Но ты же, говорили, в армию ушел? Сбежал, что ли?

Васька криво усмехнулся:

— «Сбежал»… Не получилось с армией. В Славянске нас всех, молодых ребят, кто не служил в армии, отделили от остальных и послали на оборонительные работы под Лозовую. Рыли противотанковые окопы. Много народу нагнали. А под конец налетели фашистские самолеты и смешали все с землей. На нашем участке. На других — не знаю, а у нас много побило, поранило. Кто уцелел — тех на другой день распустили по домам. И меня тоже. Капитан, который работами руководил, сказал: «Дуй домой, пока есть возможность. Дома в военкомате заяви о себе. Если там будет еще кому заявлять». Ну, вот я и подался. От Лозовой до Синельниково на товарняках, а тут — в один день доехал.

Слушая Ваську, Платон машинально взглянул на огромную карту железных дорог на стене: «Лозовая, вот она, совсем недалеко… Уже бомбил ее… Ясиновку пока не тронул…»

— Значит, ты уже понюхал войну? А я подумал: от армии хочешь увернуться, бронь получить. Так бронь дают только специалистам…

Васька вспыхнул, заговорил с гневом и досадой:

— Ни от чего я не хочу увернуться. В военкомате взяли на учет и сказали: «Жди повестку». Три дня уже жду. Вчера пошел — прогнали. «Не мешай, — говорят, — работать, дойдет очередь и до тебя». Когда дойдет — неизвестно. А бронь мне ваша и даром не нужна. Так и знал, что подумаете… Это мама послала: «Иди, — говорит, — делом каким займись, не так маяться будешь». А то пошел бы я к вам… — сказал он запальчиво и отвернулся.

— Обиделся?.. Ну, извини, пожалуйста. Тут, брат, разные приходят… Куда же тебя определить? — задумался Платон. Вызвал начальника отдела кадров, приказал сухо:

— Оформите. Техническим конторщиком в западный парк отправления. — Ваське пояснил: — Списчиком вагонов. Справишься?

Двинул плечами Васька: понятия, мол, не имею. Да и что это за работа такая? Спросил:

— Что списывать?

— Номера вагонов. Состав сформируют, вытащат в парк отправления, а ты должен быстро списать все номера вагонов и подобрать документы. — Платон увидел записку, которую ему еще в первый свой приход положил этот старичок кадровик, заторопился: — Ничего, справишься. Дело нехитрое. Иди оформляйся. — И когда старичок увел Ваську, позвонил домой. Трубку сняла дочь, третьеклассница. — Клара? Здравствуй, доча. Позови маму быстренько. Она мне звонила зачем-то?

Девочка узнала отца, упрекнула:

— А ты почему домой совсем перестал приходить?

— Некогда, дочка. Работы много. Так где там мать?

— А дома никого нет, все в военкомате: Федора нашего на фронт забирают, пошли провожать его.

— Давно ушли?

— Нет, недавно.

Платон повесил трубку, схватил фуражку, в приемной секретарше на ходу сказал:

— Если что — я в горвоенкомате, буду через час. — И не выдержал, добавил: — Сына в армию берут.

И побежал — через пути, через стрелки. На горку подавали состав — на ходу через тормозную площадку перелез на другую сторону и дальше — по улице, мимо опустевшего рынка, в центр.

Военкомат можно было узнать издали — теперь там каждый день столпотворение: призывники, провожающие.

Несмотря на многолюдье и толкотню, здесь стояла необыкновенная тишина — торжественная и печальная, как на похоронах. Ни гармошек, ни пьяных прощальных песен, лишь изредка вдруг взрывался женский голос — не выдерживало чье-то материнское сердце. Взрывался и тут же, словно устыдившись, умолкал, затухал на груди сына, мужа или отца.

Платон шел сквозь толпу, искал своих. У изгороди жались заплаканные женщины, сосредоточенно курили сдержанно-суровые мужики, шастали туда-сюда растерянные и возбужденные ребятишки. На другой стороне улицы на тротуаре и на проезжей части группами толклись новобранцы, ожидая распоряжений. К одной группе подошел военный с листком бумаги в руке, громко объявил:

— Команда номер один!.. Слушай перекличку. Кого назову, отвечайте «я» и становитесь в колонну по четыре. — Он показал рукой, где нужно строиться, и принялся выкрикивать фамилии.

Только первый ответил «я», остальные отзывались кто как привык: «здесь», «есть», «тут» и даже «ага». Но военный не обращал на это внимания, следил лишь, чтобы отозвавшийся стал в строй, и только после этого называл следующего.

Платон шел, кидая глазами по сторонам, искал Федора среди молодых групп, но нигде его не находил. Наконец почти у самых военкоматовских ворот увидел жену и младшего сынишку — Женьку. Возле них на земле лежал новенький черный, из чертовой кожи рюкзак. Жена смотрела не спуская глаз на двери военкомата и не заметила, как подошел Платон. Он легонько тронул ее за плечо, она вздрогнула, оглянулась:

— Ой, кто это?.. Думала, Федя… Пришел? — Она смотрела на Платона покрасневшими глазами, силилась сдержать слезы и не могла, губы дрожали, слезы катились по щекам. Хотела что-то сказать, но только рукой махнула и отвернулась, вытирая глаза.

Платон успокаивающе сжал ее плечо, удивился про себя: жена совсем сдала — похудела, щеки впали, под глазами синие ободья. Спросил:

— Где Федор?

Ответил Женька:

— Пошел туда, — и кивнул на здание военкомата.

Платон приобнял сына, прижал его голову к себе, подержал с минуту, будто сказал: «Так-то, сынок… Держись!..» — и отпустил.

— Сходил бы узнал, что там, — попросила жена Платона.

— Да что там? Известно… Мешать только. Придет — сам все расскажет… — Однако не спеша направился в здание и вскоре вышел оттуда с Федором.

Федор, плотный, коренастый, с густыми черными бровями, весь в Платона паренек, улыбнулся матери ободряюще:

— Все в порядке!

— Что «все в порядке»?

— Ну, отдал повестку и паспорт. Сказали: «Жди на улице. Вызовем. Твоя команда номер семь». Так что надо прислушиваться, чтобы не прозевать.

Мать взглянула на Платона, тот отвел глаза в сторону, сказал Федору:

— Не прозеваем… Они выкликают громко.

— Значит, берут все-таки? — упавшим голосом спросила мать.

— Во! — удивился Федор. — Ну а как же? Я же не инвалид, — и обернулся за поддержкой к отцу.

— Может, пошел бы похлопотал? — сказала она Платону.

Платон недовольно отвернулся, потом сказал ей тихо:

— Маруся, не надо… Не выдумывай…

— Он же мальчик еще, дитё.

Федор покрутил головой, крякнул досадливо: