Похвала недругу

— Суконкина выдвигают на руководящую работу…

— Куда?

— То ли в Союзе, то ли в Литфонде.

— Точно знаете?

— Да…

— Вот черт!.. Действительно неудобно. — Главный обвел взглядом присутствующих: — Так кого же взять?

— Фугина, «Во саду ли, в огороде», — подала свой томный голос сотрудница отдела искусств, полногрудая девица с глазами снулой рыбы. — Это так ортодоксально, так ортодоксально — вы себе и представить не можете! — Она поправила сползший на глаза седой парик.

— Не надо, — с ходу мрачно и решительно отмел ее предложение заместитель главного редактора, тучный мужчина, страдающий мечтой выбиться в писатели. — Этот роман выпустило одно из старейших наших издательств «Книга за книгой», которое в этом году будет широко отмечать свой юбилей. У них есть много прекрасных изданий, а мы выберем одно — спорную книгу, раскритикуем и испортим людям праздник. Не надо.

Заместитель главного пришел на работу в редакцию из этого издательства, и все знали, что там у него остались издательские и другие интересы, и поэтому единодушно согласились с его вескими доводами.

— Тогда давайте возьмем Сенькина, «Шапка по мне», стихи — ужас какие ортодоксальные! — снова пропела девица из отдела искусств.

На этот раз поморщился главный, закрутил головой, задергал правой щекой:

— Нет… Нет… Эту книгу выпустило молодое издательство «Сила слова»… Издательство только набирает силу, в начале пути его надо поддержать, а мы… Нет, нехорошо… Не то!

Все знали, что в этом издательстве главный выпускает свою книгу беллетристики, и потому тоже единодушно согласились с его вескими доводами.

— Давайте возьмем роман самого Никона! Жуть как плохо пишет! — предложил самый молодой и самый красивый мужчина в редакции — поэт, гитарист, острослов и модник с рыжей курчавой бородкой и длинными, зачесанными, как у Гоголя — на косой пробор, — волосами. Главный питал к нему слабость и поэтому позволял ему иногда маленькие вольности…

Услышав такое, главный и на этот раз улыбнулся, однако отечески погрозил ему карандашом: мол, говори, да не заговаривайся.

— Так кого же взять?

— У меня есть предложение, — подобно школяру-первоклашке, поднял руку спецкор отдела очерка, флегматичный толстяк по фамилии Гончий. — Я вот недавно был в командировке, и мне попалась книжонка. Небольшая такая… Рассказы… Есть хорошие, но есть и так себе… Чувствуется, что молодой автор писал их.

— Где живет автор?

— В каком-то таежном селе…

— Так. Кто издал?

— Какое-то местное издательство.

— Хорошо! Как фамилия автора?

— То ли Тюлькин, то ли Килькин…

— Хорошо! — Главный обернулся к отделу критики: — Запишите. Достаньте книгу, и через неделю чтобы у меня на столе была острая, принципиальная разносная статья! Надо кончать с халтурой в литературе! Все! — главный стукнул карандашом по плексигласу. — Пошли дальше.

ПЕТУХ

Так сначала называлась повесть, которую я написал. Три года работал над ней, зато и вещица вышла — загляденье. Самому нравится. А рецензенты (пока только внутренние) расхвалили ее — дальше некуда. Редактор отдела прозы в журнале, куда я отнес рукопись, даже запрыгал от радости, когда прочитал.

Пошла моя повесть вверх по лестнице, ведущей к печати. Сначала с нею ознакомился один заместитель главного редактора и чуть не захлебнулся от восторга, назвал повесть явлением. Потом прочитал другой заместитель — этот только руками развел: «Нет слов!» А главный сказал: «Да, это вещь! Напечатаем!»

Еще бы! Такую повесть! Петух сработан что надо! Не Петух, а настоящий Павлин: хвост его можно сравнить только с радугой, гребень — разве что с полковым бархатным знаменем, а серьги… Даже и не знаю с чем их можно сравнить — уж больно хороши получились. А осанка, а шпоры на ногах! Да что и говорить — все со знаком качества.

— Напечатаем, — сказал главный. И добавил: — Через годик.

— Стоит подождать, — тут же утешил меня заместитель главного. — Потерпи, зато в каком журнале напечатаешься! Для твоего Петуха именно такая упаковка и нужна!

А что? Подожду.

Повесть снова спустилась по той же лестнице вниз, чтобы потом совершить свое окончательное восхождение!

Через год я проведал Петуха. Жив оказался. При свидании мне сказали:

— Подожди еще с полгодика… Год ждал, осталось меньше. Зато уж!..

Через полгодика я снова постучался в журнал:

— Как там мой Петушок?

— Жив Петушок! Жив! Но потерпи еще с полгодика. Зато уж!..

И вот наконец редактор отдела радостно сообщает мне:

— Все! Печатаем! Только… не влезает он в наши рамки… Уж больно велик твой Петух.

— Как же быть? Голову ему отрубить, что ли?

— Ну вот, сразу и обида! Зачем же голову? Отрежь ему хвост. Зачем ему такой? Что толку в этих перьях? Главное — мясо!

Пришлось отрезать хвост. А что делать? Зато рукопись снова пошла по лестнице вверх. Там снова с нею ознакомился зам. И сказал:

— Нет, не влезает. Отрежь ему гребешок, на кой он ему? И сережки заодно. Это же не мясо, а так, неизвестно что. Излишества какие-то.

Отрезал. А что делать? Зато рукопись пошла выше — к другому заму. Тот прочитал и зацепился за шпоры.

— Отруби ты их! Ну, к чему они Петуху? Только мешают.

Отрубил. Зато повесть пошла дальше — к самому́, к главному!

Посмотрел главный на Петуха свежим глазом и увидел, что у него крылья велики.

— Вырвать маховые перья, — приказал главный строго. — Зачем они Петуху, он все равно не летает. Не орел ведь. Сделайте, только побыстрее: повесть идет в набор.

— Сделай, — утешают меня оба зама. — Не держись ты за эти крылья! Зато напечатаешься! Слыхал, в набор идет повесть!

Как ни жалко было, а пришлось оборвать и крылья бедняге. Ну, а что делать? Зато повесть в набор пошла!

Теперь все позади, жду верстку. И вдруг звонок — от редактора:

— Не волнуйся, — говорит. — С Петухом все в порядке. Только тетя, которая главнее главного, из Общества Охраны Читателей, пришла и, никого не спросясь, отрезала твоему Петуху… эти… Извини, но она попросту кастрировала его. Нельзя, говорит, животное с такими штуками пускать на страницы нашей печати.

— Как же она их узрела? — удивился я. — Это же не Баран, а Петух?!

— Вот, узрела…

— Но теперь ведь это уже не Петух! Надо название менять…

— Да, не Петух, — согласился редактор. — Но и не Курица?

— И не курица…

— А давай так и назовем: «Ни Петух, ни Курица»?

— Давай! — согласился я.

Ну, а куда ты денешься? Ведь против этой тети не попрешь? Она же все знает — как лучше, как целомудреннее, как интереснее; знает, что наш читатель любит, что отвергает, что ему полезно и что вредно.

ВИТЬКА ДЕРЕВЕНСКИЙ — КНИЖНЫЙ ГЕРОЙ

Витька — хороший деревенский парнишка. А раз хороший, решил писатель про него книжку написать. И написал про то, как Витька весной помогал родному колхозу с сусликами бороться. А боролся он с ними просто: набирал в ведро талой воды и лил в норку. Суслик не выдерживал такого потопа и выползал наружу, тут Витька и хватал голубчика за шиворот. Так не один Витька ловит этих грызунов, все ребята так ловят. И не первый год. Но в тот раз Витька норму перекрыл — вот и попал в книжку.

Напечатали книжку — радость Витьке, радость и писателю. Да недолгая. Попалась эта книжка строгим дядям и тетям, прочитали они ее и ужаснулись. А ужаснувшись, руками всплеснули и осудили строго всех, кто писал книжку, кто издавал ее и кто читал. Особенно Витьке досталось: «Витькино занятие способно вызвать у маленького читателя лишь протест против бессмысленного и жестокого уничтожения животных».

Прочитал такой приговор писатель и закручинился. А еще больше закручинился сам Витька.

— Дядь писатель, чё они так-то? «Животные»! Разве они не знают, что суслики вредители?

— Знают.

— А чё ж они? Да еще живодером обзывают.

— Нельзя.

— Чё нельзя? Вредителей-грызунов уничтожать? И мышей нельзя? А тараканов можно?

— Ничего ты не понимаешь, Витька, — сказал писатель своему герою. — Можно. В жизни все можно, а в книжке нельзя. В книжке я должен был придумать для тебя другую работу. Благородную, невинную.

— А то рази винная? Ну ладно… — согласился Витька. — Давай, дядь писатель, пропиши меня в домашних условиях. Как я родителям помогаю. А?

— Давай! — обрадовался писатель и «прописал» все как есть: как Витька дома за скотиной ухаживает, как корм поросенку задает, как вырос тот поросенок большим и жирным, как готовились колоть того поросенка — отец ножи точил, а Витька точило крутил, — как потом закололи и как Витька отцу помогал мясо разделывать. Кончалась книжка тем, как Витькина мать мяса-свежатины натушила и как они всей семьей пировали. Вкусно было!

Написал про все это писатель и сам даже облизнулся от удовольствия: он-то знал, какое жаркое бывает из свежатины!

В издательстве долго мурыжили эту книжку, принюхивались. Но вроде ничего не обнаружили такого. Свининой пахнет, так это даже и вкусно. Напечатали. «Вот, — думает писатель, — теперь-то меня похвалят!»

Ан не тут-то было.

Те строгие дяденьки и тетеньки налетели на книжку и пуще прежнего ругать стали писателя.

— Опять не туда? — спросил Витька.

— Не туда, — вздохнул писатель. — Беда мне с тобой.

— Ну, а чё сейчас они говорят?

— Говорят, что плохой ты мальчик: кормил-кормил поросенка, а потом дал отцу зарезать его, да еще сам же и помогал ему, да еще и мясо ел. Живорез, говорят, ты. Из таких, как ты, говорят, бандиты вырастают, убийцы.

— Вона! — удивился Витька. — Спокон веков в деревне сами ро́стят скот и сами бьют его на мясо, и, как говорит моя бабушка, бог миловал. А тут — на́ тебе: живорез, бандит. Да пущай они по осени заглянут в деревню — тут в каждом дворе то поросенка режут, то овцу, то бычка. А этих петушков так им и не посчитать, сколько голов отрубают! Шо же теперь, выходит, и мясо не есть?

— Выходит… И разговариваешь ты как-то коряво: «чё», «шо», «ро́стят»…

— А сами они шо едят, те тетеньки и дяденьки? — не унимался Витька.

— Не надо так, — сказал писатель. — Это будет неправильное реагирование на критику. Надо исправляться.

— А как? — спросил Витька. — Мясо я брошу есть, и всю домашнюю скотину побоку, и смотреть на нее больше не буду. А шо ж делать?

Задумался писатель.

— А шо, если я с батькой в лес на охоту пойду и там ловко, прямо в глаз, белку подстрелю?

— Да ты что? — отшатнулся писатель. — Меня с такой рукописью и на порог не пустят. Но я, кажется, придумал! Ты подпаском можешь быть?

— Могу! Чего проще!

— Вот и давай! Помогай летом пастуху отару овец пасти и соверши героический поступок.

— Это — раз плюнуть! — сказал Витька. — Овцу от волка спасу.

— Точно.

И пошел Витька в подпаски, а писатель засел за книжку. Написал все как было, понес в издательство. Напечатали. С трудом, правда, но напечатали. «Теперь-то, — думает писатель, — никуда не денутся, похвалят! Еще бы! Мальчишка овцу у волка отбивал, собой жертвовал, чуть не погиб. Если бы не старший пастух, который убил волка, быть бы Витьке на том свете. Похвалят, определенно похвалят. А может, еще и премируют на конкурсе!» Писатель потирал руки от удовольствия.

Ан опять не тут-то было. Тетеньки и дяденьки пуще прежнего взъярились на писателя да с осуждениями и клеймением напустились.

Опустил голову писатель и пошел опять к Витьке. Видит Витька — голова у писателя на груди висит, догадался:

— Опять не то?

— Не то… — покрутил головой писатель. — А все ты виноват, Витька, все ты. Жизни не знаешь, и я, дурак, тоже увлекся.

— Как не знаешь? — возмутился Витька. — А это шо? — И он поднес писателю забинтованную руку. — Вот, в самой волчьей пасти побывала, до сих пор не зажила.

— Все это так, конечно, — поморщился писатель от того, что Витька такой непонятливый. — Волка не надо было убивать.