Похвала недругу

— Тысяч восемь по стране наберется.

— Восемь тысяч не занятых в сфере материального производства! — воскликнул Рыжий. — И кроме того, эти восемь тысяч своими творениями отвлекают от производства еще миллионы так называемых читателей! Какое расточительство! — он обернулся к своим коллегам — сначала к одному, потом к другому. Те сокрушенно закивали головами.

— Но мы работаем в сфере духовного, мы создаем духовную пищу человечеству! — возразил я Рыжему. — Обогащаем культуру. Какая же это цивилизация — без культуры?

— Духовное создается только в момент духовного озарения. А такое озарение бывает очень редко, и его, такое озарение, нельзя превратить в профессию. Когда оно приходит — человек все равно выплеснет из себя то, чем вдруг озарилась, вдохновилась его душа, где бы он ни работал, чем бы он ни был занят, — назидательно внушал мне Рыжий. — А так… Ну-ка скажи мне, много ли у вашего брата шедевров?

— Шедевров? Шедевров, конечно, мало, у многих их совсем нет. Но…

— Что «но»? — перебил меня Рыжий. — Даже у классиков! Из всего их многотомья — много ли там шедевров?

— Есть! — уверенно сказал я. — Там есть! Одно, два, а то и три произведения у некоторых вполне можно зачислить в шедевры.

— Ну, вот тебе и ответ на мой вопрос. — Рыжий торжественно поднял свой волосатый палец: — А остальное?

— Вы неправы, — сказал я. — Остальные у них тоже хорошие вещи. И потом — иначе нельзя. Чтобы добыть золотинку, нужно вон сколько земли перелопатить. У нас говорят: чем больше молока, тем больше сливок.

— В том-то и беда ваша, что вместо сливок вы очень много производите сыворотки. Ну, ладно, дело ваше, — Рыжий отвернулся, потеряв ко мне интерес.

«Хвастается своей цивилизацией, а сами еще в шерсти, как обезьяны», — подумал я, а вслух, чтобы не злить их, сказал:

— Может, вы и правы… Отпустите меня, пожалуйста, вы же хорошие, цивилизованные…

— Какой подлый, коварный и двуличный тип! — Рыжий покрутил кудлатой головой. — Думает одно, а говорит другое.

— Простите… Это просто привычка такая…

— Откуда?..

— Да… У нас так как-то уж повелось… Напишет кто плохую книгу, а ему в глаза говорят хорошо, а за глаза — плюются.

— Зачем же так делать? Это же нечестно!

— Чтобы не огорчать человека, не обижать его. Из такта. Культурный человек у нас никогда не будет в глаза другому говорить плохие слова, тем более правду. За глаза — дело другое.

— Боже! У них все наоборот! — воскликнул Рыжий. — А насчет нашей шерсти, так это, братец, не «еще», а «уже»! Это достижение наших ученых. Благодаря тому, что на нас выросла шерсть, мы высвободили огромные ресурсы, мы сохранили свою природу — и животный, и растительный мир. Мы совершенно ликвидировали так называемую легкую промышленность: нам не нужна ни верхняя, ни нижняя одежда. Мы на этом сэкономили огромные сырьевые богатства нашей планеты.

— И самое главное — у нас нет очередей ни за шубами, ни за дубленками, — съехидничал косоглазый Кощей и захихикал. При этом нормальный глаз у него смеялся, а косой смотрел сердито, не моргая.

Я не стал спорить с Черным, так как, чувствую, Рыжий сейчас отправит меня в фаршлабораторию, стал просить его:

— Отпустите меня, пожалуйста… У меня дети… Кляйн киндер, ферштеен?.. — почему-то перешел я на немецкий.

— Ферштеен, ферштеен, — сказал Рыжий и обернулся к Козлу: — Послушай, Козел, по-моему, это какой-то нетипичный тип, надо его…

— За борт? — обрадовался Козел. — И пусть летит!

— Нет, ты определенно переменился! — развел руки Рыжий. — Устал? Полетал вокруг Земли один сезон и совсем землянином стал! Такая туша, — указал он на меня, — свалится кому-либо на голову — что они о нас подумают? О, Козел, Козел!.. Если в тебе сейчас проснется угасшее миллион лет желание и ты побежишь к землянским девочкам, я уже не удивлюсь. Надо тебе, наверное, возвращаться на нашу Альфу-Бетту-Зетту-Центурионину.

— Зачем на Землю? — воскликнул обиженно Козел. — Я хотел его в космос выбросить, и все.

— Космос засорять? Ну и чем ты отличаешься от землян? Они только-только научились преодолевать земное притяжение, а уже околоземное пространство так заср… засе… засорили, что скоро будет к ним не продраться. Как после диких туристов на пляже. Отправь его туда, где взял, и… помой руки, — приказал Рыжий.

Свет погас, и я остался в темноте…

Очнулся я от холода, ноги совсем окоченели. Огляделся — лежу поперек балконной двери: голова в комнате, а ноги на балконе. «Чертов Козел, — выругался я, — не мог уж положить как следует. Трудно ему было до дивана донести».

Услышав мою возню, прибежала жена:

— Что с тобой? Почему ты там лежишь?

— «Тарелки»… — сказал я, оглядываясь по сторонам.

— Что тарелки? Совесть мучает? И за то спасибо. Я их давно уже помыла.

— «Тарелки»… — повторил я и указал пальцем в небо.

— Боже мой! И этот помешался! Пить надо меньше и спать вовремя ложиться, — тут же упрекнула она.

— Э, у тебя одна песня! Говорю тебе: сам только что был у  н и х… Пойду к соседу, расскажу. Обрадуется.

— Он спит еще.

— Неважно.

Пошел, разбудил. Тот спросонья не поймет, в чем дело. А я ему свое:

— Коля, есть «тарелки»! Этой ночью сам летал на ней. Только что оттуда!

Сосед вытаращил глаза, усадил меня вежливо на диван, а сам, с опаской косясь в мою сторону, стал куда-то звонить.

ПОХВАЛА НЕДРУГУ

Ей-ей, не лукавлю, воистину воздаю хвалу врагам своим, ибо они, только они и никто более, настоящие, искренние и бескорыстные помощники мои и лучшие читатели книг моих.

Знаю наперед: прочитав это откровение, какой-нибудь скептик поморщится и скажет: «Ерунда какая-то… Таковыми могут быть только друзья!»

Друзья?! Нет, дорогой скептик! Нет, нет и нет! Тысячу раз нет.

Но давайте без эмоций, давайте разберемся в этом деле спокойно. Ведь давно известно: все познается в сравнении. Вот и займемся сравнениями.

Скажите, ваши друзья когда-нибудь покупали книги, написанные вами? Нет. Мои друзья тоже никогда не покупают моих. Они ждут авторских экземпляров с дарственной надписью. И я, изучив их повадки, закупаю для них сотню-другую своих книг и аккуратно рассылаю. После выхода книги у меня всегда наступает страда такая: надписываю, упаковываю, клею марки, ношу на почту. А на почте удивляются: «От какого учреждения вы носите бандероли? Нужно составить опись». Я пытаюсь объяснить, что я не учреждение, а всего лишь автор этой книги. Но меня не понимают и больше четырех бандеролей из одних моих рук не принимают. Однако я настойчив: занимаю очередь снова или прихожу на другой день. С трудом, но разошлю всем — по списку, чтобы не забыть кого. Обида ведь будет! Разошлю и жду ответов, хотя заранее знаю, что легче дождаться оттепели на крещенской неделе, чем ответа от друзей.

Недруг же в этом случае поступает куда благороднее. Выхода моей книги он ждет, как не ждут тайного свидания с любимой женщиной, а поступления ее в магазин он стережет, как модницы не стерегут импортных сапожек на высокой платформе. К прилавку за моей книгой недруг рвется, словно спортсмен к финишной ленточке, и на свои кровные деньги покупает сразу несколько экземпляров! Другие покупатели, видя такое, тут же выстраиваются в очередь, производят запись, нумеруют друг друга и кричат продавцу: «Больше двух экземпляров в одни руки не давать!»

Через полчаса книга распродана, она стала дефицитом. Кто из авторов об этом не мечтает? Каждый! А удостаивается такой участи только тот, у кого есть настоящий недруг.

Кроме того, купив книгу, недруг никогда не уподобляется закадычному другу — он не молчит, он любым способом дает тебе знать, что творение твое у него в руках име-е-ется…

Ну, так кому, скажите, мне петь хвалу?

Но пойдемте дальше и возьмем следующий этап. Получив книгу, друг, думаете, тут же принимается за чтение твоего опуса? Как бы не так! Хорошо, если он полистает книгу, картинки посмотрит, корешок помнет — сравнит со своим изданием, — чаще же всего он, не глядя, сунет ее на полку и забудет. Случись нужда в ней — и не найдет потом.

Недруг же и тут поступает несравнимо энергичнее и заинтересованнее: он обязательно прочитает книгу. Да не раз и, может, даже и не два. Сперва он читает ее с начала до конца, потом — с конца до начала, особо понравившиеся ему места он заучивает наизусть или выписывает на чистый лист бумаги. А чтение с карандашом в руках я считаю особенно похвальным в его действиях. Свой карандаш недруг никогда не жалеет, он, как прилежный ученик в своей тетрадке по правописанию, делает в книге подчеркивания, отчеркивания — прямыми, волнистыми, двойными, тройными линиями. А на полях оставляет значки, знаки — вопросительные, восклицательные, галочки, черточки, плюсы, минусы… А сколько заметок сделает — не счесть!

Боже ты мой, плакать хочется от умиления: ну кто еще проявит такую дотошную заинтересованность в твоем труде? Только он! Исполосует книгу — живого места на ней не оставит! Уверяю вас, так не полосует ремнем и самый строгий папаша свое любимое, но непослушное чадо.

Да что говорить! Сравнениям нет конца, и все они не в пользу друзей. Но для убедительности приведу еще одно.

Скажите, многие из писателей могут похвастаться, что, получив его книгу, друг его тут же сел и стал писать о ней свой отзыв, пусть не в газету, не в журнал, а просто в письме кому-то из своих друзей? Нет, далеко не многие могут этим похвастаться.

А недруг и тут оказывается на высоте. Он обслужит тебя в этом смысле наилучшим образом. Устроит настоящий сервис! Просто не недруг, а самая настоящая палочка-выручалочка! Он не поленится, не посчитается ни со временем, ни с трудом (да ему и труд-то этот не в труд, а в радость!) — обязательно напишет статью о твоей книге. Напишет обстоятельно, подробно, растерзает бедную книжку с чувством такой ярости, с какой и цепной кобель не терзает брошенную в него палку. После этого я только и молю: «Господи, помоги моему недругу — пусть напечатают его статью». Ибо чем скандальнее статья, тем лучше: после нее автору слава, а книге — известность. Кто же этого не знает? Недаром некоторых хлебом не корми, а только напечатай о них скандальную статью.

Но, к сожалению, у нас пресса деликатная, и недругу не всегда удается найти для своей статьи печатный орган.

Однако, вы думаете, мой неутомимый недруг после этого складывает руки? Отнюдь! Это же вам не друг какой-нибудь, а настоящий недруг. После неудачи с публикацией он размножает статью свою во множестве экземпляров и вместе с книгами рассылает ее в разные организации: в комитет по печати, в профком, в ЖЭК, где я живу, в поликлинику Литфонда, в издательство… Не забывает он и меня: пришлет и мне мою книгу со своими пометками.

Ну, разве не забота о ближнем, разве не труженик?

После этого меня приглашает директор издательства и показывает многочисленные статьи недруга: ведь все организации переслали их в издательство для принятия мер.

— Что будем делать? — спрашивает обескураженный директор.

— Как что? Надо реагировать на сигнал.

— Каким образом? — вздымает он руки к потолку.

— Очень просто. Запланируйте мою книгу к переизданию в доработанном и исправленном виде. Доработать же ее мне — раз плюнуть; мой недруг все промахи подчеркнул: на двадцатой странице трижды повторяется слово «который» — я сведу его до минимума, на тридцатой слово «дурак» заменю на «глупец» и так далее.

Директор, довольный, улыбается и вписывает мою книгу в план переизданий.

Ну скажите, как мне после этого не благодарить своего недруга? Попробуйте добиться переиздания с помощью друзей. Дудки. Никто не поможет, только он, он, мой верный, неотступный и неутомимый недруг.

Верно сказал один восточный мудрец: друзей берегите, а недругов лелейте. Воистину так. Ибо они, выражаясь языком натуралистов, являются биологическими санитарами в твоей работе, подобно хищникам в живой природе. Ведь теперь уже определенно установлено, что все хищные звери — лучшие друзья тех животных, которых они пожирают. Например, научно доказано: современный волк ни за что не станет есть здоровую овцу, если даже она и попадет ему в лапы. Выплюнет, поморщившись, и побежит ловить больную.

Так и недруг. Он — врач, он — исцелитель. Лечит меня в частности и общество — в целом.

Хвала тебе, мой Недруг!

* * *

Хвала-то хвала… А как же быть с друзьями? Не обидятся ли они за эту «Похвалу»?

Пожалуй, кое-кто обидится.

Ну, что же… Обидевшийся друг перейдет в число недругов — и тогда уж он наверняка прочитает мои книжки. А лишний читатель — это тоже находка.

Так что все-таки хвала тебе, мой Недруг! Тебе, и никому больше!

КОГО КРИТИКОВАТЬ?

Главный редактор литературного еженедельника был явно расстроен. Планерку он начал, ни на кого не глядя, уперев взгляд в коробочку со скрепками. Выбрал из пластмассовой подставки карандаш помассивнее, стукнул им по плексигласу. Все затихли.

— Вчера на совещании нас опять ругали за отсутствие критики. Безобразие! Стыдно! Мы такое солидное издание, а критиковать почему-то боимся. Издательства выпускают массу всякой серятины, у нас же на страницах тишь и благодать, идут только положительные рецензии. Сколько можно говорить? Неужели так трудно это сделать? — редактор бросил взгляд в сторону заведующей отделом критики. — Возьмите того же Неваляйкина, его последний роман… Читать невозможно! И вообще прохвост, а мы с ним носимся… Да и не только мы. Интервью, беседы… Никаких бесед! Вот вам задание: через неделю чтобы критическая статья на его роман «Любка с нефтебазы» лежала у меня на столе. — Редактор стукнул карандашом — поставил точку: вопрос ясен, разговор на эту тему окончен. — Пошли дальше.

Заведующая критикой, сухонькая, бледная от чрезмерного курения старушка, кивнула, будто поклонилась, проговорила тихо и неуверенно:

— Хорошо… — И, поерзав на стуле, так же тихо добавила: — Но ведь Неваляйкин жалобщик, он засыплет всех жалобами…

— Жалобщик? — сдвинул брови редактор. — Да, это верно. Не учел. Этого нам только и не хватало… Ну, возьмите… Кого?.. — И вдруг просиял: — Косорылова. Во! Повесть его, детектив «Кровь пригоршнями». Это же позорище! Сплошной садизм! Бр-р-р…

— Хорошо… — сказала заведующая так же тихо и так же неуверенно.

— Все, — стукнул карандашом главный. — Пошли дальше.

— Только… — подала голос заведующая.

— Что «только»? — недовольно обернулся к не» главный.

— …А как же быть? На собрании в ЦДЛ Никон упомянул этот роман в ряду удачных… Жанр, мол, нужно поддерживать.

— Какой Никон?

— Тот самый… Никон Никонович… Он, говорят, и внутреннюю рецензию писал на этот роман…

— Да-а-а!.. — главный дробно застучал карандашом по плексигласу. — Ну, кого-то другого найдите, мало, что ли? Будто на Косорылове свет клином сошелся!

— Можно взять роман Ин. Ползучего «Двутавровая балка» — очень плохой роман, — подал голос сотрудник отдела прозы Дробкин, высокий, застенчивый юноша с девичьей прической.

Главный посмотрел на него, снисходительно улыбаясь. Потом вытянул в его сторону карандашное полено под названием «Гигант», сказал внушительно:

— Вы правы, товарищ Дробкин: роман «Двутавровая балка» — плохой роман. Но он уже премирован на последнем конкурсе. И вам за незнание литературного процесса ставлю на вид.

Дробкин смущенно затеребил висевший у него на груди брелок, отвел глаза в сторону, покраснел.

— Кстати, — обернулся главный к отделу критики, — мы должны заметить этот роман и отметить как положительное явление.

— У нас уже есть очень положительная рецензия, — на этот раз громко сказала заведующая отделом критики и мило улыбнулась всем присутствующим: вот, мол, какие мы оперативные.

— Есть? Хорошо! Но и критическое выступление нужно. Подберите сами автора, книгу и доложите.

— А можно взять Суконкина, «Рыба тоже мясо», — предложил ответственный секретарь, жизнерадостный, начитанный, гладко выбритый интеллигент, сумевший всю ведомственную подписку оформить на свой домашний адрес. — Читал — чуть не умер от смеха! Галиматья ужасная! Ни языка, ни сюжета, ни мысли…

— А что? — воспрянул духом главный и снова обернулся к отделу критики: — Вот! Действительно муть роман! С ходу дарю вам и заголовок: «Ни рыба ни мясо»! Все! — главный стукнул карандашом по плексигласу. — Пошли дальше.

— Хорошо, — тихо и неуверенно произнесла критикесса и сделала низкий затяжной кивок. — Только, наверное, неудобно…

— Почему? — поднял брови главный.